"Звезда", №2, 1997В основе номера - два романа: "Анкета" Алексея Слаповского (окончание в N.3) и перевод с итальянского романа Габриэле Романьоли "Успеть на небо".
Алексей Слаповский (род. в 1957 г.) плодовитый прозаик и драматург из Саратова, печатался в журналах "Знамя", "Дружба народов", "Театр". В "Звезде" (N 1, 1996) была опубликована его повесть "Гибель гитариста". Прозу А. Слаповского отличает изобратетельность и точность в изображении быта постсоветского человека, смятенного сознания людей в условиях свалившихся на них и новых.возможностей, и новых бед. Герой романа "Анкета" - безработный интеллигент - хочет устроиться на работу в милицию.
"... Было позднее утро, трамвай почти пуст, вор с удобством уселся, бесцеремонно расстегнул молнию сумки и стал ворошить содержимое. Я сел рядом и, чувствуя, по правде говоря, непривычное волнение, спросил спокойно:
- С уловом?
Резко взметнулись глаза вора.
В долю секунды осмотрел он меня и оценил. И тут же почему-то успокоился. И спросил грубо, вовсе не элегантно:
- Чего надо?
- Ничего. Вы угадали, я не из милиции. Я просто... Просто человек. Увидел, как вы... Знаете, о чем я думаю? Предполагаю. И даже уверен. Я уверен, что вы выработали в себе умение тут же забывать о своих жертвах, - сказал я негромко и рассудительно. - Ведь помнить о них слишком обременительно для души. Вы украли все вещи у женщины с ребенком. Возможно, это мать-одиночка. То есть... Вы понимаете?
- Не думаю, что это все ее вещи. - Вор обрел свою прежнюю элегантность. - Всех вещей я ни у кого никогда не беру. Я не грабитель. Это часть - и незначительная.
- Вы украли не часть вещей, вы украли часть души ее! - воскликнул я.
- Ах, бросьте! Когда она будет рассказывать об этом приключении - и, между прочим, чем больше времени пройдет, с тем большим удовольствием, она будет это делать, таков закон человеческой психики, осознание отдаляемости неприятности во времени вызывает у нас удовольствие, странным образом вызывает удовольствие даже сам факт, что неприятность была, - имея в биографии этот случай, человек себя чувствует богаче, ему есть о чем поговорить в служебный обеденный перерыв, с соседом, с другом или подругой, в празд
ничном застолье, причем от этого случая он перейдет к рассуждениям о жизни вообще, то есть будет тренировать свой ум и речь, ведь язык и мышление неотделимы, значит, таким образом, обворованный человек становится бедней вещами, но как раз богаче душой, но это все промежуточные силлогизмы, главное - когда человек будет рассказывать об этом случае, знаете, какое слово он употребит? Он скажет: у меня украли сумку, чемодан, портфель, бумажник. Именно так - украли. Не кто-то украл, а - украли. Будто все воры с
разу, в глаголе - неконкретность, неопределенность, обезличенность - и неизбежность. Но это еще не все, - вежливо приподнял он ладонь, видя, что я собираюсь возразить и прося дать ему закончить речь. - Это еще не все. Да, я не Робин Гуд, я обворовываю не только богатых, хотя, само собой, чем богаче, тем лучше, но богатые люди не сидят в залах ожидания на вокзалах, они летают самолетами, а если уж соберутся поездом, то машина прямо привезет их к перрону за пять минут до отхода поезда. Мой клиент - обычный
средний человек. Наш советский человек - хотя и нет уже советской власти. Советский - то есть лишенный чувства собственности. А это чувство, быть может, самое важное при построении нового капиталистического общества, каковое мы намереваемся построить. И я напоминаю человеку об этом чувстве. <...>"
Габриэле Романьоли (род. в 1960 г.) - итальянский писатель, журналист. Его проза поэтична, философична, вдобавок - увлекательный полудетективный сюжет... За роман "Успеть на небо" Габриэле Романьоли был удостоен престижной итальянской премии "Автор для Европы".
"Дует сильный теплый ветер. Он поможет тебе взлететь. Я не произношу этого вслух. Думаю про себя. Только так я теперь и делаю. Обмениваюсь с тобой не словами, а мыслями. Даже когда ты рядом. Хотя обычно люди ведут себя так, когда они одни. Мы проживаем свою жизнь, беседуя с теми, кого нет рядом. И поэтому, кстати, легко понять, кого мы действительно любим: мы любим тех, с кем разговариваем, когда мы одни.
Мне хотелось бы, чтобы рядом был кто-то, кому я мог бы рассказать: вот это и есть место, куда Нико приехал жить с Дивой Розой, наверное потому, что оно напоминало ему город, где они познакомились. Здесь они жили, вернее, пытались жить, понимая, что ни он, ни она этого не умеют. Здесь, как и всюду, он писал свои картины, которые для него самого ничего не значили: так, творчество по обязанности, как у Сонга. Как и Сонгу, ему, вероятно, хотелось заниматься чем-то совсем другим: быть футболистом, летчиком, резчиком по дереву, не знаю, кем еще. А она пыталась здесь убежать от себя самой, раздваиваясь и живя в двух мирах и в двух биографиях. Настоящую себя она находила лишь на дне стакана: там, где для всех мир начинает двоиться, она наконец-то видела единственный вариант. Они любили друг друга настолько, насколько способны были любить: он - потому что решил, что она будет у него последней, она- потому что он и был тем мужчиной, которого она находила на дне стакана.
Здесь же ее и убили. Но это сделал не он. Я знаю это точно. И все это знают. Знали с самого начала. И в самом конце, когда выносили приговор, тоже знали. Ее убил садовник. Или настройщик. Но им хотелось, чтобы это был он. Во-первых, потому, что так можно было быстрее закончить следствие, удержав статистику раскрытия преступлений на требуемом уровне. Во-вторых, потому, что он был человек известный, и в качестве обвиняемого гарантировал деловой подъем во множестве сфер: специальные телевизионные передачи, прямая трансляция процесса с рекламными паузами, проданными на вес золота, фильм, книга, футболки, на которых воспроизводились его картины и ее портреты, персональные выставки, на которых кроме холстов экспонировались еще и газетные статьи, посвященные процессу. Но главное, конечно, потому, что Нико не защищался. Он просто смотрел на них и молчал. И дома, когда его арестовывали, и в квестуре, когда ему предъявили обвинение, и на суде, когда ему выносили приговор. Его сочли сумасшедшим не из-за преступления (они знали, что он его не совершал), а потому, что он любил женщину, которая ему не принадлежала, и потому, что он ни разу не попытался отстоять свою невиновность. Нико было наплевать на то, какое они примут решение, и он позволил им его принять. <...>"
Поэзия в номере представлена стихами Сергея Вольфа, Игоря Померанцева, Татьяны Вольтской, Сергея Стратановского.
В разделе "Мемуары XX века" напечатан "Блокадный дневник" Л. А. Дмитриева (1921-1993) - ленинградского филолога, исследователя древнерусской литературы. "Все другие записки и воспоминания о блокаде, которые мне доводилось читать, написаны для других, все они так или иначе стремятся представить читетелям их авторов - героями, страдальцами или людьми, протестующими против неумелых действий правительства. В отличие от них Л. А. Дмитриев вел записи для себя, для памяти, ясно осознавая, что в будущем всякая мелочь в перенесенном им кошмаре будет важна прежде всего для него самого". - Это строки из предисловия к "Блокадному дневнику" Д. С. Лихачева.
В номере также интересные литературоведческие статьи и эссе: Бориса Парамонова - "Губернатор едет е тете", о бездарных стихах бывшего сахалинского губернатора уже постсоветских времен; А. В. Блюма - "Снять контрреволюционную шапку...", о "проделках" ленинградской цензуры в 1937 году, в столетнюю годовщину смерти А. С. Пушкина; пронзительное, горькое воспоминание Л. Рубинштейна о судьбе своего друга "Алик Ривин - бродящий поэт"; эссе Александра Гениса "Курган соцреализма" о падении грандиозной литературной
системы...
Фрагмент из статьи А. В. Блюма "Снять контрреволюционную шапку...":
"Участие трудящихся в задуманной кампании, положившее начало так называемому "народному пушкиноведению", приводило, надо сказать, к появлению множества курьезов, а также "неконтролируемых ассоциаций", которые, по мнению цензоров, могут возникнуть в читательском сознании. Шедевр цензурной бдительности и проницательности зафиксирован в "Сводке важнейших вычерков, нарушений и конфискаций (1-10 февраля 1937 г.)" Леноблгорлита, ежедекадно присылавшейся в Смольный на имя А. А. Жданова:
"Стахановец Канонерки" (Канонерский завод. Многотиражка). 7.II.1937г.
На развороте дана шапка из стихотворения Пушкина "К Чаадаеву":
"Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья".
Получается, что звезда счастья еще не взошла. Налицо факт неумелого использования выдержки из стихотворения Пушкина, помещение которого в виде шапки является к о н т р р е в о л ю ц и о н н ы м.
Шапка снята".
У цензора, впрочем, были "серьезные" основания "cнять шапку" и помимо той идиотической претензии, которую он высказал в отзыве, поскольку за этими строками всплыли, очевидно, в его школьной памяти и другие:
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Нaпишут наши имена!-
что, конечно, звучало в контексте политических процессов 1937 г. явно несвоевременно и опасно. Впрочем, и позднее, в годы застоя, как рассказывали мне журналисты, цензура не раз снимала "антисоветские шапки", почерпнутые у Пушкина. Так, в одной из ленинградских газет она запретила печатать "пушкинскую полосу" под шапкой "Души прекрасные порывы...", поскольку первое слово при желании можно прочитать не только как существительное, но и как глагол, причем в императивном наклонении.<...>"
"Идея собрать портретную галерею современных писателей впервые возникла сразу после путча 91-го года- мне захотелось понять, кто из отечественных авторов сумел пережить падение старой власти.
Как раз перед самым концом СССР замечательный нью-йоркский фотограф Марианна Волкова придумала издать альбом под названием "100 советских писателей". Я в этой затее тоже принимал участие. Но после путча как-то само собой стало ясно, что задуманное остроактуальным издание прямо на глазах превращается в справочник, имеющий ограниченный исторический интерес. Что-то вроде старой телефонной книги.
В те эйфорические времена в одночасье пала грандиозная литературная система, которая либо украшала, либо уродовала, но, главное, питала нашу общественную жизнь на протяжении нескольких поколений. Крах коммунизма и отмена цензуры упразднили ту самую словесность, с которой эта же цензура так яростно боролась. В пропасть ухнула целая литература.
Это общий и, видимо, неизбежный процесс. В бывшей ГДР, которая считалась самой читающей страной восточного блока, все ставшие ненужными читателям книги просто свалили в кучу и засыпали землей. Где-то к востоку от бывшей Берлинской стены так до сих пор и стоит этот курган имени социалистического реализма. <...>"
В разделе "Наши публикации" - интереснейшие письма Михаила Кузьмина (тогда еще никому не известного, 1890 г.) к своему другу Юше - в будущем знаменитому советскому дипломату Георгию Васильевичу Чичерину.
В номере также опубликованы заметки Сергея Князева о мемуарной литературе Ю. Нагибина, А. Солженицына, М. Безродного; статья Сергея Фирсова "Сектант-провокатор" - из истории церковно-государственных отношений, заметки Ларисы Залесовой-Докторовой о берлинской выставке, посвященной искусству Европы 1930-х годов.
