"Звезда", №10, 1997

ИЗ НЕДАВНЕГО ПРОШЛОГО

Н.Б.ЛЕБИНА

ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ, ИЛИ РАЗМЫШЛЕНИЯ В ПУСТОЙ СПАЛЬНЕ

Опыт частного историко-социального расследования

<...> С. М. Киров, несомненно, является классическим типом коммунистического лидера 30-х гг. Это можно проиллюстрировать, используя традиционные для социального историка материалы, располагающиеся в витринах музея-квартиры. Сергей Миронович обладал редкой способностью к мимикрии, что выражалось прежде всего в его внешнем облике. Во Владикавказе, играя в либерализм, Киров носил интеллигентско-кадетскую бородку. В годы гражданской войны оделся в кожанку, которая являлась престижным образцом повседневной революционной моды. Кожаная куртка- знаковый символ принадлежности к новому обществу. К поездке в Ленинград в конце 1925 г., где предстоял решительный бой с Зиновьевым и "новой оппозицией", С.М.Киров подготовил иной гардероб. По воспоминаниям рабочих завода имени Егорова, приехавший туда на партийноe собрание представитель ЦКВКП(б) "был в осеннем пальто, в теплой черной кепке и выглядел настолько заурядно и просто, что егоровцы даже говорили, что многие рабочие представительнее его по внешности".[Музей С. М. Кирова. Ф.V, д.148, л.36.] Этот нарочито пролетарский вид был рассчитан сугубо на "потрафление" массе коммунистов Ленинского призыва, которые обвиняли Г.Е.Зиновьева в "буржуазных замашках", а именно- в пристрастии к хорошей одежде. В период гонения на интеллигенцию Сергей Миронович упорно избегал на людях пользоваться очками. Нет ни одной фотографии, где бы лидер ленинградских большевиков был запечатлен в очках или, не дай бог, пенсне- чисто интеллигентских знаковых признаках. А вот в витринах музея-квартиры имеются четыре пары окуляров! Известно, что Киров страдал возрастной дальнозоркостью и вынужден был писать тезисы своих выступлений крупными буквами, чтобы можно было разглядеть издалека, не надевая очков.

С начала 30-х гг. в сфере моды С. М. Киров полностью ориентируется на образец, предложенный Сталиным: сапоги, сталинка, сшитая по специальному образцу фуражка. Подобный "аскетизм" был далек от оборванства партийных лидеров первых лет революции. Скорее названные предметы одежды являлись свое_образным гражданским мундиром эпохи сталинизма, внешними атрибутами классического номенклатурного ТЕЛА тоталитарного образца.

На Западе социальные историки активно занимаются изучением сексуальности, сферы, где человеческое тело в очень своеобразной форме демонстрирует свою индивидуальность и одновременно подчиненность социальным законам. Российская же историческая наука делает пока в этой области первые робкие попытки. С какой-то ханжеской стыдливостью историки умаляют важность воздействия сексуальных мотивов на решение тех или иных социальных проблем. <...>

Перелом 1929 г. неслучайно был назван "великим". В стране стало меняться все, и в том числе взгляды на проблему взаимоотношений полов. На рубеже 20-х- 30-x гг. стало формироваться единое унифицированное представление о сексуальности в советском обществе. Во многом оно отвечало требованиям традиционалистов: советский человек должен ориентироваться на моногамный брак, женская сексуальность могла быть реализована только посредством деторождения, добрачная половая жизнь считалась аморальной, отклоняющиеся формы полового поведения резко осуждались. Интимная жизнь могла протекать лишь в конституированных, подконтрольных государству формах.

Деэротизация устраивала политическую систему сталинизма. Подавление естественных человеческих чувств пролетарской идеологией порождало фанатизм почти религиозного характера, находивший выражение в безоговорочной преданности лидеру, в обожествлении личности И. В. Сталина. Новое советское сексуальное тело было персонифицировано самим "отцом всех народов". Он представлял некий образ окруженного детьми почтенного вдовца, для которого главным была работа на благо общества. Она, как известно, продoлжалась и ночами- в кабинете И.В.Сталина всегда допоздна горел свет. Эти ночные трудовые бдения должны были усиливать асексуальный имидж вождя, под который старалось подделываться и его ближайшее окружение: В. М. Молотов, Л. М. Каганович, М.И.Калинин. <...>

Известно, что жены большевистских лидеров первого поколения, даже тех, которые отнюдь не тяготели к либерализации семейных отношений, как правило, были личностями самостоятельными, активно и много работавшими. Примером того может служить деятельность Н. К. Крупской и З. И. Лилиной. В 30-е гг. явно сформировался новый тип жены крупного партийного и государственного лидера, уделом которой было сохранение традиционного "буржуазного" образа женственности- заботы о доме и муже, рождение и воспитание детей. Переделка старых жен по новому образцу происходила не всегда удачно. При загадочных обстоятельствах погибла Н. Аллилуева. Активность Е. Калининой и П.Жемчужиной, претендовавших на собственное мнение и место в политике, была приостановлена тюремным заключением. Остальные же к концу 30-х в целом смирились. Что же происходило в семье Кирова? Ответить на этот вопрос оказалось не так уж просто. Личная жизнь главы ленинградских большевиков, как выяснилось, окружена целой цепью разнообразных загадок. Во многом они связаны с деталями биографии супруги Cергея Мирoновича.

До недавнего времени в музее-квартире фотографии Марии Львовны Маркус практически не экспонировались. Создавалось впечатление, что ее сестра Софья Львовна Маркус упорно не желала раскрывать детали семейной жизни лидера ленинградских коммунистов. <...> Даже в довольно любопытной статье о частной жизни лидера ленинградских большевиков, опубликованной исследователем Б. Рожковым в 1995 г. в "Санкт-Петербург_ских ведомостях", никаких внятных сведений о профессиональной деятельности М.Л.Маркус не приводится.

Более того, в статье сообщается: "Мария Львовна, жена Кирова, в рассказах очевидцев всегда в тени и вспоминается лишь как объект внимания мужа. Он очень беспокоился о состоянии здоровья супруги, освободил от общественной работы, сделав своим домашним секретарем, предоставлял в ее распоряжение автомобиль, часто отправлял отдыхать и лечиться, либо на юг, либо в санаторий в Толмачево". [Санкт-Петербургские ведомости. 1995. 28 янваpя.]

Фраза эта полна внутренних противоречий. Должность домашнего секретаря такого крупного партийного деятеля очень ответственна и трудоемка, она требует постоянного пребывания человека в доме, и совершенно непонятно, как можно совместить это занятие с частыми отлучками Марии Львовны на отдых и лечение. Кроме того, домашний секретарь, а не только жена, должен был знать очень многое о деятельности С. М. Кирова, и в этой связи особенно странно отсутствие каких-либо воспоминаний Марии Львовны о своем муже. О том, как М.Л.Маркус выполняла секретарские функции, нет, по сути, никаких свидетельств. <...>

Состояние здоровья жены С.М.Кирова- несомненно, одна из тайн, которую ревностно охраняла С.Л.Маркус. Якобы за ненадобностью в Свердловке- известной номенклатурной больнице Ленинграда- была уничтожена лечебная карта вдовы С.М.Кирова. В мyзее имеется лишь очень краткое свидетельство о смерти М.Л.Маркус в январе 1945 г., где зафиксировано, что она скончалась в возрасте 59 лет от "двухсторонней легочной очаговой бронхопневмонии" (?!). [Музей С. М. Кирова. Ф.III, д.1365, л.1.]

Похоронена вдова С. М. Кирова на Волковом кладбище, по настоянию сестры- рядом с родными В. И. Ленина. Конечно, по канонам советской мифологии, которую упорно создавала и С. Л. Маркус, жены героев эпоса должны после смерти находиться в пантеоне. Драматические же подробности жизни семьи Кирова явно нарушали бы стройность мифологии. Именно поэтому, как мне представляется, так упорно отрицается версия убийства лидера ленинградских большевиков из ревности.

Этот мотив начисто отвергала большевистская верхушка во главе со Сталиным, хотя на первых допросах Л. Николаев утверждал, что он убил Сергея Мироновича, мстя за поруганную честь, и лишь позднее под давлением следствия выдвинул версию политического убийства. Однако оповестить всю страну о том, что лидер партии большевиков был убит мужем собственной любовницы, было невозможно. Сексуальные тела большевистских вождей к середине 30-х гг. явно стали обретать сакральный характер. Ныне не существует документов, которые бы полностью опровергли или подтвердили причастие И. В. Сталина к выстрелу в Смольном. Очевидно одно. Это убийство весьма удачно вписалось в общий контекст "большого террора".

<...> У него было все, что нужно для героя, даже мученическая смерть. Мешало одно- отсутствие действительно чистой частной жизни. Но об этом историки и публицисты молчат, не желая сосредoточиваться на мелочах. Однако "без знания простой жизни,- как справедливо писал Ю. М. Лoтман,- ее, казалось бы, "мелочей" нет понимания истории". И может быть, не стоит с иронией относиться к пустующей спальне в мемориальном музее С.М.Кирова. Это кричащая, пугающая пустота, которая, возможно, если и не поведает об истинных причинах гибели лидера ленинградских большевиков, то во всяком случае продемонстрирует страшную личину сталинизма. Эта идеология использовала в своих целях все: и слабости человеческой натуры, и тайные трагедии личной жизни.