Елена Холмогорова

 

Лучшая роль второго плана

 

встречи-проводы

 

“Берлин - Москва”

Паровоз пыхтел часто-часто, как будто сердце у него билось от нетерпения, а она, так погонявшая его в долгой дороге, теперь бы, кажется, все отдала, чтобы не так быстро надвигалась платформа. Но вот уже со скрежетом взялись за дело тормоза, и за окном поплыли встречающие. “А вдруг я ее не узнаю? Или она не получила письма? Как доберусь до дому?” Она вышла из вагона, изо всех сил сжимая ручку фанерного чемоданчика, и еще не успела даже взглядом разделить пеструю массу на отдельных людей, как услышала: “Леночка!”, и лицо ее мгновенно стало мокрым от чужих слез. Она была стиснута чьими-то мягкими руками так сильно, что почти задыхалась. Потом руки разжались, и она увидела маму. Она, конечно же, узнала бы ее, хотя в воспоминаниях та рисовалась совсем другой. Мама заговорила первой, сказала, вернее, спросила что-то совершенно несуразное: “А почему ты не плачешь?” И дочь послушно заплакала, прижавшись лбом к ее плечу.

Вокруг стоял невообразимый гвалт: слезы и смех, всхлипы гармошки и взвизгивание частушек. Толпа двигалась по платформе к вокзалу, их толкали, извинялись, ворчали, огрызались. “Как ты доехала?” - задала мама еще один нелепый вопрос. Дочь только улыбнулась и кивнула.

Странно, но она гораздо лучше помнила давнюю дорогу туда, чем последние дни обратного пути. Тогда их, оглушенных артиллерийской канонадой и свалившейся новой бедой, согнали на площадь перед сельсоветом, отделили цепью солдат, отогнали прикладами рыдающих женщин (громче всех кричала тетя Нина: “Лёля, Лёля, меня не пускают с тобой!”), переписали, пересчитали, построили в шеренгу и погнали вперед. Вагоны набились так, что едва можно было сесть, а когда поезд останавливался и, опять выстроив в шеренгу, им брезгливо совали в руку кусок хлеба или картофелину, всегда казалось, что тем, кто стоит справа и слева, досталось больше…

Комната выглядела тесной и какой-то убогой, хотя ничего не изменилось - только над столом появилась большая фотография отца в рамке с черной ленточкой на уголке. Он стоял, улыбаясь, в военной форме около танка и был похож на того солдата, к которому она кинулась, когда через их Рюккшталь шла советская танковая колонна. Все попрятались по домам, а она, благо была в хлеву, выскочила на дорогу наперерез страшной машине и закричала: “Свои, родные, заберите меня!”. Она уже знала, что война кончилась, но жизнь на хуторе шла заведенным порядком, и казалось, неоткуда было ждать перемен.

Многие соседи по квартире были новые, мама про всех рассказала, но почему-то после первых вскриков “Совсем взрослая!” они расползлись по комнатам, ни о чем ее не расспрашивали и будто сторонились. Ей, впрочем, было все равно. Мама припасла угощенье: черный хлеб с маслом, густо посыпанный сверху сахарным песком и, заглядывая ей в лицо, все спрашивала: “Вкусно, вкусно?”. За два года в Германии, хоть ела и не досыта, но почти забыла, как голодали они с тетей Ниной, когда в Матрёнино пришли немцы, чем только не пытались в своей землянке успокоить бунтующий желудок. Иногда, правда, занявший их избу фашист подбрасывал каких-нибудь остатков – и это был пир.

Мама теперь работала на пуговичной фабрике – хорошо, недалеко от дома, можно добраться пешком. Уходила рано, но и возвращалась засветло. Через пару дней мама сказала, что надо пойти в домоуправление, получить справки, чтобы “выправить паспорт”. Она с отвращением подумала, что снова будут расспрашивать обо всем, как в штабе, куда она приехала на танке прямо из хлева в длинном нелепом фартуке. Противный длинноносый военный слушал ее объяснения и как будто не верил ни одному слову. А она все повторяла одно и то же, потому что больше сказать ей было решительно нечего: “Мама на каникулы отправила меня к своей тетке в деревню Матрёнино в Смоленскую область, это под Ельней. Когда началась война, очень быстро в деревню пришли немцы, мы не успели убежать. Из дома нас выгнали, скот забрали, жили в землянке, голодали. Потом началась стрельба, стали шептаться, что наши наступают, фашисты засобирались и тех, кто помоложе, угнали с собой. Там меня отвезли на хутор Рюккшталь и заставили работать на ферме. Когда я увидела наших, убежала сюда”. А он спрашивал, и спрашивал, говорил какие-то слова, которых она не понимала, она вообще не могла понять, чего он от нее хочет: ведь уже все кончилось, все будет хорошо и только надо помочь ей добраться домой. Потом ее еще не раз расспрашивали разные люди, а однажды дали бумагу и ручку и велели написать все это. Оказалось, что рука не слушается, она почти разучилась выводить буквы. Прочитав ее каракули, один из бесчисленных “особистов”, видимо, самый главный, злобно процедил: “Повезло тебе, что малолетка, а то бы узнала что почем”. Торопливо и как-то угодливо она подхватила: “Конечно, мои хозяева были еще ничего, да и работа, хоть и тяжелая, но нормальная. Вот одна попала на резиновую фабрику, так там…” - “Пошла вон, дура!”, - рявкнул дядька и швырнул ей подписанную бумагу. Так ей выдали документ - “Заключение фильтрационной комиссии”, по которому она приехала в Москву. И что же, все сначала?

Она не могла привыкнуть к домашнему быту, а главное - наладить отношения с мамой. Утомительная забота о дочкином питании, нарочитые ласки, сюсюканье, как с младенцем, раздражали. Все, все было чужим. Даже имя. Тетя Нина звала ее Лёлей, в Германии она стала Хелен и привыкла к этому тоже. Мамино “Леночка” проходило мимо ушей, она не откликалась. Однажды она попросила в память о тете Нине, умершей от какой-то болезни незадолго до Победы, называть ее Лёлей. Мама отговаривалась, что, мол, это ей непривычно, но на самом деле просто ревновала. Она часто приставала с расспросами про Матрёнино и особенно про Германию: “Ну, расскажи, Леночка, как они издевались над тобой…Там ведь были мужчины молодые, да? Надругались, поди? Да ты не бойся, маме все можно рассказать.” Это стало ее навязчивой идеей. Елену Павловну до сих пор передергивает, стоит вспомнить эти едва ли не ежевечерние допытывания. Они были ничуть не лучше тех, казенных допросов.

Все надо было начинать с начала. Встречи с соседскими девочками, с которыми ходила в школу и играла во дворе, тоже сводились к расспросам: “Как они там живут?”, и подруг она поначалу не завела. Ей было почти шестнадцать, а читала и писала она хуже, чем в конце четвертого класса, когда получила грамоту “За хорошие успехи и примерное поведение”, которая хранилась в ящике стола.

Дело шло к осени. Холодало. Единственное платье, в котором она сбежала с фермы, фартук и губная гармошка - вот все имущество. За банку сгущенки соседка смастерила ей кое-какую одежонку. Скоро начинались занятия в школе рабочей молодежи, где переростков вроде нее было немало. Мама хотела, чтобы она пошла на ее фабрику, там требовались работницы, но в отделе кадров тянули и тянули, кивали на малый возраст, а тут, к счастью, буквально через дом она прочитала объявление “Библиотеке требуется уборщица”.

Да, если бы не заведующая читальным залом, некрасивая толстая Нина Антоновна, всячески опекавшая ее, так она бы и осталась, наверное, в орбите маминых забот и интересов. Первый год работы в библиотеке прошел как-то незаметно, убираться ей было нетрудно, с сослуживицами общих тем для разговоров не было, а все силы уходили на учебу - очень хотелось прыгнуть через класс. Но однажды стряслась беда: прорвало трубу в книгохранилище, вода хлынула на пол, грозя подобраться к нижним полкам стеллажей, а слесаря пока найдешь... К счастью, случилось это в середине рабочего дня, даже какие-то старушки-читательницы кинулись на помощь. Потом до вечера приводили все в порядок, и ей пришлось едва ли не впервые пропустить занятия в школе. Было уже поздно, но авральное возбуждение не проходило, не отпускало по домам.

- Мне кажется, мы заслужили чай, - сказала Нина Антоновна. Все радостно согласились и понесли к столу нехитрые припасы, так и оставшиеся нетронутыми в обеденный перерыв.

В тот вечер растопилось отчуждение, особенно после слов Нины Антоновны:

- Девочки, скажем спасибо Лене, какая у нас помощница, повезло. А как тебя дома ласково называют?

И тут она, сама не зная отчего, легко соврала:

- Лёля.

- Как славно! А можно и мы тебя так будем называть?

- Конечно.

На следующий день придя в библиотеку, она вздрогнула от неожиданности, услышав:

- Здравствуй, Лёля.

И как будто вернувшееся имя поставило ее на какие-то новые рельсы, она впервые задумалась о том, что у нее впереди не только школа и ведро со шваброй. Вечером она вынула из ящика задвинутую в самый угол губную гармошку, стерла пыль и тихонько дунула в истомившиеся от безделья дырочки. Гармошку ей подарил в Рюккштале местный пастух, и она на удивление быстро научилась подбирать мелодии, которые слышала на хозяйской кухне из постоянно включенного репродуктора. Музыка была бодрая, ритмичная, под нее хотелось идти строем, как давным-давно с папой на первомайской демонстрации. Слов она не разбирала, хотя очень быстро научилась понимать обиходный немецкий и уже через несколько месяцев вполне складно объяснялась с хозяевами и соседями. Как-то ее застал за игрой хозяин, страшно изумился, позвал жену, они быстро-быстро заговорили между собой, и хозяйка начала подпевать, а Лёля повторяла слова. Через какое-то время ее стали демонстрировать соседям и гостям, те хлопали, а она получала какой-нибудь гостинец. Это стало Лёлиной главной отдушиной: она то пела, подыгрывая себе на гармошке между куплетами, то танцевала, то сама пыталась сочинять нехитрые мелодии. Конечно же, в Москве она не могла петь по-немецки, но ей захотелось подобрать “Катюшу” или “В лесу прифронтовом” и похвастаться в библиотеке. Мама пришла с работы и устроила скандал, мол, сейчас прибегут соседи, нашла развлечение… Она распалялась все больше и больше, и в какой-то момент Лёле показалось, что в нелепом бессмысленном крике мать выплескивает свою ненависть к ней.

- Выкинуть вон надо эту фашистскую подачку!

Мама протянула руку к гармошке, Лёля оттолкнула ее, и тут впервые за полтора года после возвращения, которые она прожила, как во сне, очнулась, ясно поняла, что мать стыдится ее, что слова “немецкая подстилка”, сказанные кем-то о такой же, как она, угнанной в Германию, мать относит к ней, и что никогда, никогда не будет от нее тепла, как, может, когда-то в позабывшемся детстве.

Она пулей вылетела из дому, благо, ключи от библиотеки ей теперь доверяли. Спать на двух сдвинутых креслах было не так уж удобно, но проснувшись, Лёля поняла, что домой не вернется. Несколько дней никто ничего не замечал, но потом мать явилась и учинила форменный скандал. Под горячую руку попала Нина Антоновна, горой вставшая на защиту Лёли.

Конечно же, жить в учреждении было “не положено”, но все закрывали на это глаза.

…Маму она увидела только через два года в больничной палате – соседка прибежала в библиотеку, сказала: “скорая увезла”. Хоронили за счет фабрики, боялись огласки - ведь это они не заметили утечки какого-то химического состава. Лёля не плакала. Она привыкла чувствовать себя сиротой. Молча переселилась обратно в квартиру, где жила, как зачумленная, стараясь даже не выходить на кухню.

Теперь она не только убиралась, но часто помогала в читальном зале или абонементе, заменяя кого-нибудь из заболевших или ушедших в отпуск. Она много читала, а по воскресеньям ходила в танцевальный кружок в Доме культуры, красивом старинном особняке с колоннами и высокими потолками. Они исполняли танцы народов СССР в нарядных национальных костюмах и даже заняли какое-то место на городском смотре. Она очень хотела еще петь в хоре, но Нина Антоновна отсоветовала:

- Школу, школу надо с хорошими отметками заканчивать. И думать, что с тобой дальше делать, ведь как анкету увидят, как ткнутся в “пребывание на временно оккупированной территории”, - никуда не возьмут.

А дальше - чистое везение. Зевнули, проморгали, загляделись на пятилетний стаж работы по профилю - приняли документы на вечернее отделение Библиотечного института. И тут она выкинула коленце: никому не сказав, сдала экзамены и поступила вовсе не на библиотечное дело, а на отделение клубной работы, где готовили руководителей художественной самодеятельности. Она и пела, и танцевала, подыгрывая на любимой губной гармошке, и басню читала “Ворона и лисица” так, что члены комиссии чуть со стульев от смеха не попадали.

Увидев свою фамилию в списке принятых, повинилась перед Ниной Антоновной и устроила для библиотеки концерт.

“Варшава - Москва”

Поезд прибывал с опозданием на полтора часа, но к платформе подкатывал плавно и вальяжно, как подобает международному экспрессу. Они битый час стояли в коридоре, уже устав от мелькания полузнакомых дачных названий, и гадали, приедет ли кто-нибудь их встречать. Выходить ли им из вагона строем, неся на поднятых руках Почетный диплом, как хоккеисты, в боях добытый кубок? Руководитель делегации, директор театра, человек степенный и серьезный, и тот поддался общему возбуждению.

Но вот показались уродливые привокзальные строения, а потом Пашка, как-то ухитрившийся высунуть голову из окна, завопил:

- Петрович! С цветами!

Чемоданы с подарками были забыты, и артисты ринулись к тамбуру, перебираясь через выставленный в проход чужой багаж и тесня нетерпеливых пассажиров. Сам, Главный режиссер, великий Сергей Петрович, уже полтора часа переминался на платформе с ноги на ногу, не зная, куда деть на глазах вянущий букет. Был он, естественно, не один – практически вся труппа прибыла встречать победителей. А сзади, немного стесняясь, толпились родные.

Проникнувшись торжественностью момента, проводница перестала ворчать и требовать немедленно освободить проход от чемоданов, и с умилением глазела на “живых артистов”, сокрушаясь, что не использовала для общения долгую дорогу от Варшавы до Москвы.

Главный не обошел Елену Павловну своим вниманием:

- Поздравляю! Вы всех обскакали – дважды лауреат! Верно говорят, с молодежью не пропадешь!

Эйфория покинула Елену Павловну, когда она увидела мужа: неужели не мог одеться нормально! Понятно, что жара, но вон другие встречающие, не говоря о театральных, в приличном виде, а Виктор в дырчатой тенниске и что хуже всего - в соломенной шляпе. Цветы, правда, сообразил купить.

Однажды, устав от бесконечных слов “допуск”, “почтовый ящик”, “приемка”, она спросила мужа: “А если разложить перед тобой по винтику разобранный самолетный мотор – соберешь?” - “Нет”. - “Ну, тогда неинтересно”. Как она с ним жизнь прожила, такая веселая, общительная? И вправду, тридцать с лишним лет… Познакомились в пятьдесят втором году в санатории: он военные раны лечил, а она с шефской бригадой самодеятельности приехала, в концерте пела. Умирал он от рака тяжело, да и рано, до шестидесяти полугода не дотянул, а вдовья ее жизнь неожиданно обернулась раскрепощением.

Но это еще будет не скоро. А в тот день дома, в душной и пыльной квартире, ей вдруг сделалось тоскливо и уныло, и жаль до слез, что праздник кончился. Когда стало известно, что их спектакль поедет в Польшу на фестиваль пьес о молодежи, в театре началось что-то невообразимое. Прошел слух, что не просто возьмут первый состав, а Главный будет тщательно взвешивать и отбирать. Ей повезло: эпизодическую роль капризной тетки главного героя, которая всех учит жить, играла она одна. Но до последнего дня Елена Павловна не была уверена, что выпустят за границу, хоть и группа, и фестиваль… Два десятка лет прошло, но проскочит ли ее заклейменная анкета высокие комиссии, разрешающие пересечь прочно запертые государственные границы.

Польша была не просто заграницей: все, что доходило оттуда до Москвы, несло неуловимый дух вольности. Для Елены Павловны он был воплощен не в прорывающихся на экран, непохожих на “наши” фильмах и не в передаваемом из рук в руки журнале “Польша”, почти таком же труднодоступном, как “Америка”. Для нее Польша сосредоточилась в магазине “Ванда”, где выстроилась длинная очередь за хлипкой картонной коробочкой, внутри которой был заключен флакончик духов, волнующих не своим заурядным ароматом, а насквозь несоветским названием “Быть может”, начисто лишенным уверенности в светлом коммунистическом будущем и таящим смутные надежды.

Прилаживая к стене диплом “За лучшую женскую роль второго плана”, Елена Павловна была полна надежд. Все наконец сбылось. Она работает в профессиональном театре, и к ней пришел успех. Будут новые роли, аплодисменты, гастроли и звания…

Теперь, изредка делая генеральную уборку, она стирает пыль со стекла и усмехается: “Сказали бы мне тогда, что это - мой звездный час, представляю, как возмутилась бы”.

 

 

“Москва - Берлин”

И вправду, уползает, как змея, хвостом виляет. Только змея быстрая, верткая, а этот несет себя с достоинством, неспешно покачивая задними огоньками, зато потом как разгонится, замелькают “Одинцово”, “Голицино”, “Дорохово”, а дальше все уже рассядутся по купе, достанут еду… Раньше поезд ассоциировался с запахом жареной курицы, скорлупой от крутых яиц и непременной солью в обрывке газеты. Теперь все по-другому. Она робко предложила Соне приготовить что-нибудь в дорогу, но та в очередной раз снисходительно ухмыльнулась: “Да что вы, Елена Павловна, какая еда, пообедаем в ресторане”.

Вагон был третий (“нумерация от головного”), поэтому надо было идти назад вдоль скучного забора из бетонных плит, расписанного традиционными восклицаниями “Спартак – чемпион!”, неприличными словами, кое-где нагло проступавшими сквозь грубо замазавшую их краску, и местами украшенного современными граффити, которые, по правде говоря, очень нравились Елене Павловне. Во дворе ее дома в Филях мальчишки расписали гаражи-ракушки, и сразу не только убогость детской площадки со сломанной каруселью и облупленными скрипучими качелями, но даже свалка возле мусорных контейнеров как-то стали не так бросаться в глаза. “Прямо как у нас”, - сказал сын, и ее это уже не резануло.

Пока она шла, платформа опустела и снова начала заполняться людьми. Естественно, встречи-проводы, одно слово – вокзал. Коленка уже поднывала: хоть и приехали на “леваке”, но загодя, еще даже состав с табличками “Москва – Берлин” не появился, так что добрых часа полтора на ногах, а еще ехать и ехать.

Эскалатор, вагон, лестница, эскалатор, вагон, эскалатор, автобус – и дома. Тоненький, захлебывающийся лай она услышала еще в лифте.
Такса Рамочка (полное имя – Рампа, как еще актриса может назвать собаку?) прямо кидалась на нее, подпрыгивая из-за всех сил на своих лапах-коротышках. Она, наверное, тоже устала за эти три недели, поняла вдруг Елена Павловна, столько людей в квартире… Бесконечное Маринкино тисканье, брезгливые Сонины крики: “Вымой руки после собаки!”, грубоватые Колины ласки и Маринины визги: “Папа, не мучай животное!”. На самом деле, им было здесь бесконечно скучно. Осмотр новейших московских достопримечательностей исчерпался за несколько дней, съездили, как полагается, на кладбище, два-три вечера заняли встречи со старыми друзьями, и что дальше?.. Ознакомительные походы в магазины очень быстро привели к выводу: “Как у вас все дорого!”, сменившему прежний: “Как у вас ничего нет!”.

Господи, десять лет проскочило – не заметила… Разговоры об отъезде начались тогда обиняками. Поначалу она даже и не догадывалась, ведь все кругом ругались, мол, в магазинах шаром покати, Гайдар всех ограбил, а вот живут же люди на Западе, молодцы, кто сумел уехать. И вообще, “наши” далеко не все там полы моют, особенно в Германии. Тему рассекретила сватья – толстая, неопрятная и очень властная женщина, которая не только полностью руководила своей дочерью, но быстро прибрала к рукам зятя. А Коля по природе был подкаблучник - вырос неулыбчивый, скучноватый, добросовестный инженер, пошел в отца. Звали эту мегеру по-дурацки - Фридэнга, понятное дело от “Фридрих Энгельс”. Наверное, ее еврейские родители очень гордились, что сумели так исхитриться, “и вашим, и нашим”, потому что дома называли ее привычным именем Фрида. Мужа она выставила, когда Соня была еще маленькая – “оказался ничтожеством”, всегда знала “как надо” и всей душой презирала Колю, который был очевидно недостоин ее красавицы дочки – “человека искусства”, музыкального работника в детском саду. Жить молодые должны были, конечно же, у нее и по ее правилам. Елену Павловну она неприкрыто ненавидела, как будто та силой навязала ей Колю, которого Фридэнга, впрочем, избегала называть по имени: “У вашего сына только и достоинств, что не пьет, не курит и зарплату домой приносит”. – “Не так мало”, - гордо парировала Елена Павловна, про себя изумляясь, что нашел Коля в размалеванной кукле Соне.

Потом родилась Мариночка, но “второй” бабушке нянчиться с внучкой не доверяли. Когда девочка чуть подросла, Елена Павловна отвоевала право водить ее в театры, хотя Фридэнга ворчала, что там инфекция, и обвиняла ее, даже если у Мариночки начинался насморк через две недели после спектакля.

Так что, естественно, первой в открытую заговорила именно она. Было это в Маринин день рождения, ей исполнилось девять. Когда дверь в детскую закрылась и Елена Павловна засобиралась домой, Фридэнга ее остановила:

- Елена Павловна, погодите, разговор есть.

Она заметила, как Коля и Марина испуганно переглянулись, но остановить принявшую решение Фридэнгу не могло ничто:

- Вы же интересуетесь политикой, Елена Павловна, правда?

- Как все, - нарочито сухо ответила она, предчувствуя недоброе.

- Слышали, наверное, какой у немцев комплекс вины за войну, как они нам всякую гуманитарную помощь собирают. Кстати, ничего не получали?

- Нет, - отрезала Елена Павловна, не удивившись бестактности сватьи. Знала бы она, что будет дальше.

- А как они принимают наших, которые хотят эмигрировать, ну, прежде всего, конечно, немцев по национальности, но и еврейские семьи – жильем обеспечивают, пособие сразу же назначают, учебу предоставляют, работу!

Позже, вспоминая этот разговор, Елена Павловна поражалась: как это она не поняла, куда клонит сватья, пока та не сказала впрямую:

- Вам же не безразлично будущее Мариночки? Мы жизнь прожили, Сонечка с Колей еще молодые, приспособятся. Ничего здесь хорошего не будет, сами видите. Надо ехать. Не в Америку, конечно, там нас никто не ждет, а именно в Германию. Вы-то, Елена Павловна, как угнанная в фашистскую неволю девочкой, сразу получите там все.

Слов и фантазии у нее не хватило и она широко развела руки, пытаясь объять те несметные богатства и привилегии, которые обрушатся на Елену Павловну.

Соня сидела неестественно прямо, как за роялем, сложив руки на коленях, а Коля смотрел в окно - внимательно, будто там транслировали футбольный матч. “Весь в отца, - некстати подумала Елена Павловна, - ну ничего от меня”.

- Вы, Елена Павловна, не думайте, что это так уж хлопотно, система отработана, немцы люди четкие, сами знаете, вещей тащить не надо, с квартирой тоже есть способы решить вопрос, чего тянуть?

А она все молчала и молчала, Соня не меняла концертной позы, Коля прилежно вглядывался в темноту, и Фридэнге ничего не оставалось, как заполнять паузу:

- Представляете себе, там нет этой жуткой холодной зимы с нечищеными скользкими улицами, тротуары моют щеткой с мылом!

Фридэнга заливалась соловьем:

- В Германии…

- Я там уже была, - отрезала Елена Павловна и пошла в переднюю надевать пальто.

Так она отвечает и теперь, когда Коля, аккуратно ежемесячно звонящий “оттуда”, зовет ее в гости, посмотреть, как они живут.

Вопреки дежурным пожеланиям, путь оказался не очень счастливым. Коля работает подсобным рабочим в маленьком автосервисе, Соня немецкий язык не одолела, Фридэнге, свалившейся в инсульте вскоре после приезда, оказался не нужен не только немецкий, но и русский - речь отнялась. Соня так и ухаживает за двумя парализованными старухами - матерью и соседкой. Соседкины дети, естественно, платят деньги.

Елена Павловна вздохнула: теперь не скоро приедут, утомительно для всех и бессмысленно. В одном старая карга была права: Маринка чувствует себя там дома, только мечтает перебраться из захолустья в большой город. Она закончила школу экскурсоводов, возит по всей стране русские группы, хотя бывшие соотечественники ее раздражают. У нее есть молодой человек, и скоро они, наверное, поселятся вместе. Его зовут Фриц.

“А для меня навсегда все немцы – фрицы”, - убирая квартиру после гостей, подумала Елена Павловна.

“Москва - Калининград”

Состав еще не подали, хотя на табло в начале третьей платформы уже появился пункт назначения “Калининград”. Приехали они заранее: Татьяна впервые отпускала Женечку одну так далеко и очень нервничала по поводу и без повода. С утра ее охватил страх опоздать, и Елена Павловна, призвав еле сдерживающуюся Женечку быть снисходительной, решила, что тоже поедет на вокзал в качестве буфера - не хватает им еще поссориться перед дорогой.

Как назло, начал накрапывать дождик, сразу задавший тему для обсуждения: хоть бы повезло с погодой, ведь в Прибалтике даже сейчас, в июле, могут зарядить дожди. Татьяна перебивала, спрашивала Женечку, не забыла ли она то одно, то другое, и атмосфера снова начала накаляться.

Елена Павловна познакомилась с ними, как только они въехали в квартиру напротив, поменявшись с настолько незапоминающимся соседом, что она не узнавала его, если встречала во дворе. Пока грузчики таскали вещи, девочка путалась под ногами, мама покрикивала, а выглянувшая на шум Елена Павловна предложила:

- Пусть дочка посидит у меня, пока суета. С собачкой поиграет. Аллергии нет?

Когда вещи сгрузили, как-то само собой получилось, что пили вместе чай, и с того момента все теснее сближались. Она присматривала за Женечкой, если Татьяна вечером уходила куда-нибудь, а когда уходить уже стала подросшая Женя, они с Татьяной коротали вечера, ожидая ее и уговаривая друг друга и самих себя, что у всех молодых теперь поздняя жизнь. Как-то повелось, что часто ужинали у Елены Павловны. Короче, жили почти что одной семьей.

Татьяна говорила, что с переездом у нее началась полоса везения. Во-первых, счастьем было избавиться от алкаша-мужа, отпустил страх, что он пьяный приведет домой невесть кого, как не раз случалось. Пусть однокомнатная, пусть почти без прихожей и санузел совмещенный, зато большая кухня, а главное, покой. И - полоса есть полоса - кончилось прозябание на копейки ее зарплаты технолога в типографии. Помог случай. По старой памяти поехала стричься в салон около бывшего дома. А там парикмахерша ее прямо вся светится: “Ухожу отсюда. Открылся новый спортивно-оздоровительный комплекс, там и клиенты, и деньги совсем другие”. И вдруг как завопит: “Слушай! Там же администратор требуется!”.

Татьяна прямо расцвела: всегда причесана, с маникюром, массаж там всякий, сауна. А Женечка бесплатно на тренажерах качается.

И Елену Павловну захватила идея устройства личной жизни соседки. Тем более, что кое-какие возможности у нее имелись. С театром давным-давно было покончено, позади остались и театральные кружки в доме пионеров и еще в двух школах, настали иные времена, досуг подростков заполнили иные развлечения, где лицедейству не находилось места. Но теплились ее давние связи в концертных организациях, сменивших несколько названий и хозяев, но по-прежнему отправлявших артистов на спектакли и “сборные” концерты в глубину Подмосковья и ближайших областей.

Елену Пылаеву принимали на “ура”. Слова “участница войны”, присвоенные ею хоть и не вполне по закону, но с полным моральным правом, настраивали зрителей на образ эдакой маразматической бабульки. Но она выходила на сцену бодрым шагом, твердо ставя еще стройные ноги на до сих пор высоких каблуках, всегда элегантно одетая с непременным длинным шелковым шарфом - предметом, без которого, по ее убеждению, был невозможен наряд настоящей дамы. Она пела песни военных лет, хоть “под Шульженко”, хоть “под Гурченко”, читала “Жди меня” и “Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…” так, что выступали слезы. Но это, понятное дело, услада для ровесников, репертуар для встреч ветеранов, где она была нарасхват. А для публики помоложе репертуар был иным. С беспроигрышным зачином: “Вы что думаете, мы всегда были старушками? А я вот вам сейчас покажу нашу молодость!”. Она танцевала с воображаемым партнером “Рио Риту”, вальс-бостон и, ко всеобщему восторгу, танго “Брызги шампанского”, а потом пела частушки, несколько фривольные по тогдашнему времени и такие безобидные по нынешнему:

Ой вы девки, ой вы бабы,

До чего ж мы дожили

Чего хранили-берегли

На то налог наложили!

Приходилось комментировать, что эта частушка была народным ответом на введение какого-то очередного налога не то на бездетность, не то на малосемейность. А за непременной бурей аплодисментов шла более понятная и не утратившая актуальности частушка:

Вы родители-мучители,

В особенности мать.

Дали волю любить Колю,

А теперь хотят унять!

Но козырными картами ее репертуара были два моноспектакля, откуда и черпались бесчисленные “номера” для концертов: “Когда мы были молодые…” и “С любимыми не расставайтесь!”. Работая в театре, она и представить себе не могла, сколько, оказывается, в Москве сценических площадок. Пусть небольших, пусть зал не набит битком. Но несколько десятков зрителей было всегда. И в самых разных бюджетах – от районных до заводских непременно присутствовала строчка “культура”.

Так что связи у нее остались. Само по себе слово “клуб” теперь почти автоматически имело приставку “ночной” и культурная программа там была совсем иной, но параллельно пышным цветом расцветали вечера “Для тех, кому за…”, газеты печатали объявления “Муж. 45/178/75 без в/п познак. с симп. жен. до 40 лет только д/брака”, и поздние союзы входили в моду, поддержанные телесериалами и слухами о том, “что на Западе это принято”. Одно время в уцелевшем заводском клубе она устраивала “Чаепития по пятницам”. Для Татьяны она предложила открыть сообщество “Для тех, кто сердцем молод”: ей нравилось это название, и она надеялась, что туда потянутся чередой молодые вдовцы и брошенные коварными изменщицами “приличные”мужчины.

- Во-во, сердцем молод, а телом стар! - тут же подхихикнула Женя. - Тетя Лёля, как вам не стыдно, вы же такая современная, а тут…

Женечка внешностью пошла не в мать. Татьяна была хрупкая, скуластая брюнетка, с непонятно откуда в их славянском роду слегка раскосыми карими глазами (шутила, что не иначе как от татаро-монгольского ига досталось). А Женечка, как отец, которого Елена Павловна ни разу не видела, коренастая, плотная с вьющимися русыми волосами и таким теперь редким румянцем во всю щеку, которого она ужасно стеснялась и усиленно запудривала. Ее девичьи тайны первой узнавала, конечно, не мама, а Елена Павловна.

И надо же, когда в ее собственную жизнь вошел Леонид Сергеевич, Елена Павловна разоткровенничалась именно с этой двадцатилетней девчушкой. Та слушала, подперев кулачком пунцовую от возбуждения щеку, качала головой, а потом совсем по-детски, прижавшись губами к ее уху, заговорщицким полушепотом спросила:

- Ой, теть Лёля, а свадьба будет?

И вчера, накануне отъезда Женечка тщательно инструктировала Елену Павловну, как надлежит себя вести, когда в следующий раз он приедет из Смоленска, что надеть в ресторан, куда Леонид Сергеевич пригласил ее по случаю своего дня рождения, и какой купить подарок.

Поезд наконец подплыл, Татьяна пошла с Женечкой в купе, посмотреть на попутчиков, а Елена Павловна осталась на платформе. Вот, думала она, судьба отняла у нее внучку, зато послала Женечку. Ей было стыдно, что она не очень тоскует по уехавшей семье, не убивается, что Марина выросла без нее. Иногда только вдруг вспыхивало несуразное: идет по улице какая-то первоклашка, а ее как ударит – это же Мариночкина подружка, была у нее на дне рождения, еще медвежонка рыжего принесла… И тут же отрезвление: Мариночкины подруги уже своих детей в колясках катят.

Татьяна вышла довольная – в купе две немолодые женщины. Состав дернулся, лязгнул и тихо поплыл на запад. Женечка сияла в рамке вагонного окна и изо всех сил махала рукой, дождик прекратился, даже выглянуло солнышко, и то неповторимое “вокзальное” настроение, когда огромность мира становится не абстрактным, а вполне конкретным понятием, которому рельсы придают зримое направление, охватило Елену Павловну.

Татьяна умчалась на работу, а она отправилась искать диски с записями военной духовой музыки.

“Смоленск - Москва”

Елена Павловна давно заметила, что чем длиннее путь проделывает, который поезд до Москвы, тем больше встречающих. Это понятно: долгая дорога - целое событие, не то что устроил вещи, лег спать, а утром - на месте. Вот и поезд из Смоленска ждали немногие. Утро было прохладное, хотя днем обещали жару. Елена Павловна поеживалась в легком крепдешине, немного начала ныть коленка, но на скамейку не садилась: жалко было помять или, не дай Бог, испачкать впервые надетое светло-сиреневое платье. Татьяна так и ахнула, когда Елена Павловна заявила, что намерена полностью обновить свой гардероб, все, кроме концертных нарядов:

- Донашиваем, донашиваем, полный шкаф, а так, чтоб в удовольствие, вечно нечего надеть. Все-все отнесу в церковь, что не возьмут, повешу на контейнер бомжам на радость. И куплю новое. Неужели вы откажетесь со мной пару раз на рынок съездить? Мне много не надо, зато все подберу, чтобы можно было комбинировать.

Татьяна изумленно смотрела, как Елена Павловна с полной серьезностью взяла лист бумаги и начала прикидывать, что нужно купить к будущим синим брюкам и подойдет ли оставляемая из снисхождения любимая голубая блузка к предполагаемому вишневому пиджаку.

- Что же мы всю жизнь в рабстве у вещей? – не могла она остановиться, подогревая собственную решимость, - ведь в новом любая женщина чувствует себя королевой. А мы тянем за собой хвост ненужных тряпок… Коль я в этом году отдыхать не поехала, деньги потрачу на шмотки! - И враз притихла, запал кончился.

После возвращения из Германии мама добывала для нее теплые вещи, пыталась выменять единственное немецкое платье на какую-то выношенную шерстяную кофту. Это было правильно, к следующему лету она наверняка не влезла бы в уже сейчас тесноватое платьице. Толстая тетка на толкучке долго рассматривала его, щупала, вертела так и эдак, а потом ткнула в темный квадрат на груди: “Ну и пятнище посадила, да еще чем-то острым, видно, хотела отодрать, вон даже дырочки. Да здоровое, брошкой не прикрыть”. Мама посмотрела укоризненно, а у нее все задрожало внутри… Омерзительную, позорную нашивку, где белым по синему было написано “OST” она чуть ли не с мясом отдирала, когда попала к своим, поддевая крепкие фашистские нитки перочинным ножом. Да разве объяснишь…

Именно это рассказала она Леониду Сергеевичу в день знакомства, 9 мая на встрече ветеранов. А он в ответ: “Это теперь модно по гороскопу все подбирать, а у нас проще: скажешь, двадцать девятого года рождения, понятно - дети войны”. Она сидела в зале, вполуха слушала длинные, порой путаные рассказы фронтовиков, ожидая перерыва, чтобы пойти переодеться к началу концерта. И вдруг как резануло: “Под Ельней, как сейчас помню, вблизи деревни Матрёнино…”

На сцене стоял высокий, худой, лысоватый человек и рассказывал, как мальчишкой бежал из Смоленска, где под бомбами погибли его родители, прибился к партизанам и воевал в знаменитом отряде “Тринадцать” у Героя Советского Союза Гришина, участвовал в освобождении родного города, вспоминал какие-то эпизоды, а она будто оглохла, только в висках стучало “Матрёнино, Матрёнино”… В перерыве она пришла в себя, выпила чаю и особенно проникновенно читала про “дороги Смоленщины”, обращаясь не ко всему залу, а лично к тому, кто по этим дорогам прошел. Потом танцевала, ее вызывали на бис, а он сидел в третьем ряду, прямо в середине, и, ей казалось, хлопал громче всех.

После происходило традиционное для майских праздничных дней чаепитие. Впрочем, в последние годы от него осталось одно название. Пока шел концерт, в фойе накрывались столы: бутерброды, конфеты, печенье, фрукты, всякие соки-воды. Никакого чая и в помине не было, лакомиться угощеньем надлежало стоя, но люди пожилые упорно не признавали современного “фуршет” и продолжали называть застолье по-старому.

Елена Павловна решила подойти к нему, еще когда он выступал. Она не стала переодеваться и вышла в фойе прямо в концертном наряде. Конечно же, можно было сто раз успеть - после нее было еще два номера, но она легко уговорила себя, что надо торопиться, а вдруг он сразу уйдет, хотя прекрасно понимала, что просто-напросто в таком виде ей гораздо легче подойти к незнакомому человеку и рассчитывать на его внимание. А главное - она слишком была женщиной, чтобы упустить возможность покрасоваться.

- Простите, вы упомянули Матрёнино под Ельней, а я там была во время войны…

- Господи, за всю долгую жизнь никого оттуда не встречал. Разрешите представиться: полковник в отставке Попов Леонид Сергеевич. Давайте отойдем к окну, а то здесь шумно. - И, пока пробирались сквозь толпу: - Как вы выступали замечательно, я, старый солдат, ей-Богу, слезу пустил.

Разговор у них пошел какой-то географический: вспоминали маленькое озерцо за деревней, дивной красоты березовую рощу…

Столы быстро опустели, и народ потянулся к лестнице вниз. Елена Павловна спохватилась, как бы не заперли двери :

- Надо мне идти переодеваться, вещи свои забирать, а то в таком виде придется через всю Москву ехать.

Пора было прощаться, но тут Леонид Сергеевич странно откинув голову влево (она уже заметила во время разговора этот характерный жест), отчетливо и немного отрывисто произнося слова (и эту манеру речи она уже отметила), спросил-предложил:

- Позвольте проводить?

- Спасибо, но это далеко…

- Елена Павловна, неужели мы с вами не заслужили поездку на такси? Я вас жду внизу.

С каким облегчением она сняла “шпильки” и сунула ноги в разношенные туфли. Какое счастье не ехать сейчас на автобусе, а потом с двумя пересадками на метро. Укладывая свое хозяйство в пакет, Елена Павловна судорожно вспоминала, не разбросаны ли у нее по квартире вещи. Что-нибудь вкусненькое у нее водилось всегда: и Татьяна, и Женечка были сластены, а она привыкла заботиться о фигуре.

…За чаем засиделись. Как ни странно, о войне почти не говорили, так, о всяких пустяках и немного о себе. Оказалось, что Леонид Сергеевич, выйдя в отставку, поселился в Смоленске, в Москву наведывается к друзьям.

- Знаете, так любопытно мне, бобылю, наблюдать их жизнь. У всех толстые уютные жены в фартуках с темным пятном на животе, полированные стенки, а за стеклом, как на параде, выстроены хрустальные бокалы с несмытым золотым ярлычком на боку. И к столу непременно селедка под шубой и холодец, знаете, так аппетитно дрожит в тарелке, когда все тянутся чокнуться рюмками.

- Вы так говорите, не поймешь, осуждаете или завидуете.

- Ни то, ни другое. Точнее, и то, и то. Я так давно живу один, страшно сказать, скоро тридцать лет, почти уже забыл семейные радости и горести. Детей у меня нет, а все только и жалуются на них, а пуще на внуков.

Елена Павловна не решилась спросить, но он сам рассказал, что жена ушла от него, тогда капитана, к майору, которому скорее дали квартиру. Устала она мотаться по военным городкам и съемным углам. И детей не хотела. Все ворчала, что, мол, при их бродячей жизни для этого условий нет.

Елена Павловна поняла, что сейчас вполне естественно он задаст вопрос о ее семье, отвечать не хотелось, но, как все-таки иногда бывает не только в кино, раздался звонок в дверь: два коротких и длинный – Женечкин условный сигнал.

Женечка была девушкой воспитанной и сообразительной, поэтому сразу почувствовала, что попала не ко времени, и собралась было осведомиться, как прошел концерт и уйти, хотя незнакомый военный с иконостасом медалей заинтриговал ее. Но Елена Павловна удержала:

- Ты, Женечка не поверишь, Леонид Сергеевич партизанил в тех лесах, где мы с теткой в землянке жили при немцах. Сегодня на встрече как сказал “Матрёнино”, у меня сердце упало, еле потом танцевала.

- Танцевали вы, Елена Павловна так, что самому хотелось на сцену подняться и в пару к вам пристроиться.

- А вы умеете?

- Конечно. Знаете, как нас в суворовском училище муштровали, покруче строевой подготовки были эти танцы.

- Так вы из суворовцев?

Женечка стояла, удивляясь, что до сих пор Елена Павловна не достала для нее чашку.

- Не просто из суворовцев, а из самого первого набора. Когда фашистов погнали, к нам в отряд пришел запрос. Так, мол, и так, нет ли у вас воюющих малолеток для определения в создаваемое Орловское суворовское училище. Меня командир вызывает, поздравляет, а я чуть не в слезы. Малец все-таки, четырнадцати не было: “Враг еще топчет нашу землю, я в десятках подрывов участвовал, а вы меня хотите за парту усадить таблицу умножения учить! Прогоним фашиста, тогда наверстаю”. Сколько он меня ни убеждал, что как только мир настанет, нужны будут грамотные командиры (в том, что я буду военным, и тени сомнения не было), я ни в какую: “Не старайтесь, я все равно на фронт сбегу!” И только дед Федот сумел меня уговорить.

Он замолчал, и тут Елена Павловна спохватилась:

- Женечка, возьми себе чашку, садись с нами, смотри, вот “Коровка” твоя любимая.

Женя знала, что действительно ее любимые “Коровки” есть у тети Лёли всегда, потому что мама и тетя Лёля дрожали за свои вставные зубы и никогда к тянучкам не притрагивались. И зачем было выдавать это за событие! Суетливость и преувеличенное возбуждение Елены Павловны раздражали ее, но вместе с тем грызло любопытство.

- И что же дед Федот? - спросила Женечка, поскольку пауза начала затягиваться.

- Вот видите, Леонид Сергеевич, говорят, молодежи про войну неинтересно. Да, так что за дед?

- Мы все книжкам не верим, мол, писатель сидит за столом, выдумывает себе. А настоящий писатель все точно видит. Вон у Толстого, у Льва Николаевича, в “Войне и мире” капитан Тушин, проходили же в школе…

Он теперь обращался к Женечке, она согласно кивала, а сама искоса следила за Еленой Павловной: глаза яркие, сидит прямо, чашку держит, чуть отставив мизинец.

- Так вот таких самородков в России полно. И у нас был свой – авторитет непререкаемый, хотя простой полуграмотный мужик из Трифоновки. Помните, Елена Павловна на той стороне Десны захудалая такая деревушка? Так вот он мне сказал: “Ты, парень, иди учись. А я в каждой операции на гранате буду писать “Это вам, гады, от Леньки Попова!”. Так что твою долю они получат”.

- И уговорил? - Женечка смотрела на военного, как на пришельца из другого мира.

- Да. Правда, фрицы немного “моих” гранат получили. Уже после войны я узнал, что вскоре погиб наш дед Федот.

Тут зазвонил телефон, Елена Павловна на несколько минут отлучилась, а когда вернулась, увидела, что Леонид Сергеевич и Женечка сидят рядом, и он что-то рисует на краю газеты.

- Представляете, Елена Павловна, нам это даже вообразить странно, а девушка в погонах не разбирается, спросила меня, что мои три звезды означают и что за награды на кителе.

Елене Павловне было досадно, что все внимание переключилось на Женечку, ей так о многом хотелось поговорить. Досада открыла дорогу усталости, и ей теперь только поскорее бы остаться одной.

Тут и Леонид Сергеевич заторопился, время позднее, позвонил друзьям, сказал, что едет. Обменялись телефонами, распрощались. Елена Павловна приняла снотворное, даже со стола не убрала, платье в шкаф не повесила и провалилась в сон.

А с утра Леонид Сергеевич, как будто это само собой разумелось, позвонил и не терпящим возражений тоном сказал, что погода требует похода в парк.

С тех пор он приезжал в Москву два-три раза в месяц, и почти все время они проводили вместе. Потому она и не поехала отдыхать, хотя в Совете ветеранов предлагали путевку в санаторий с большой скидкой. Тут-то она и обновила свой гардероб. И к Татьяне в салон красоты сходила, чтобы избавиться от давно раздражавшей выпуклой родинки на левой щеке.

Задумавшись, Елена Павловна не заметила, что поезд почти бесшумно, будто крадучись, подкатывает к платформе. Торопливо подкрасив губы, она решительно пошла навстречу.

Леонид Сергеевич деланно повозмущался, что она приехала на вокзал, хотя, конечно же, был рад, да и тащить обещанные банки с маринованными грибами и “живой” земляникой одному было бы тяжеловато.

- Не поленились встать в такую рань, хорошо, поезд не пригородный, на перронный билет не потратились. Кстати, все новое - хорошо забытое старое. Помните, при Хрущеве, кажется, их отменили, а до этого были.

Они стояли в очереди на такси, благо была недлинной.

- Знаете, есть такая старая байка, почему провалилась революция в Германии в 1918 году? Надо было брать вокзалы, как Ильич учил, в первую голову, а кассиры бастовали и, соответственно, перронных билетов купить было нельзя. А как могли дисциплинированные немцы без них идти на штурм?

И опять у них впереди были три дня прогулок по Москве. И один из них самый главный – день рождения Леонида Сергеевича.

“Калининград - Москва”

- Знаете, Леонид Сергеевич, я сейчас поняла, что в последнее время этот маршрут – на Белорусский вокзал – стал мне привычным до автоматизма. И вообще, как-то так получилось, что здесь пересекались чуть ли не все линии моей жизни. А теперь…

- А теперь – нашей общей.

Такого Елена Павловна никак не ожидала. Она даже приостановилась, сделала вид, что поправляет застежку сумочки, в затылке застучало. “Давление поднимается”, - не к месту мелькнуло в голове.

- Нам на следующую платформу, - тем временем сказал он как ни в чем не бывало, по обыкновению четко и отрывисто произнося каждое слово, и, взяв ее под локоть, повел в нужном направлении.

Татьяна работала в две смены: лето, народ в отпусках, поэтому встретить Женечку вызвалась Елена Павловна, а Леонид Сергеевич, уезжавший домой в Смоленск только назавтра, вполне естественно ее сопровождал.

- Надеюсь, вы завтра не поедете сюда меня провожать?

- Поеду, обязательно поеду, - с необъяснимым упрямством и нажимом сказала Елена Павловна. – И вообще, отдам квартиру Женечке и поселюсь здесь, стану местной достопримечательностью.

Смех смехом, а мысль о квартире с некоторых пор мучила ее постоянно. Особенно тяжело ей бывало после нечастых звонков сына из Германии. Вчера они с Леонидом Сергеевичем только-только ввалились домой: пришла ему прихоть съездить на Ваганьково кладбище. Устали ужасно, да еще разъярились аляповатой роскоши новорусских могил. Она терпеть не могла кладбищ, к матери и мужу ездила раз в год весной убраться - и только. Где похоронен отец, погибший в Ржевской мясорубке, - кто знает. А вот Леонид Сергеевич, как оказалось, кладбища очень любил:

- У меня ведь нет родных могил. Я вообще как бы без роду без племени. Где бабушка с дедушкой не то что похоронены - жили где, и то не знаю, даже названия деревни, и спросить некого. А родителей под развалинами разбомбленного дома погребло, и что сталось с их телами… Поэтому я цветы ношу, как на могилу, к нашему смоленскому мемориалу - Курган бессмертия называется. Вот приедете – непременно пойдем туда.

Не успела снять туфли - телефон. Она была раздражена, колено горело огнем, а надо было еще погулять с собакой и лучше это сделать сразу. А тут - звонок.

Дежурные вопросы – казенные ответы. Говорить не о чем. Коля краток - экономит деньги: все без перемен, новостей особых нет. И она в том же духе, скрипит, мол, помаленьку. Не станет же она говорить, что жизнь ее волшебно изменилась, обрела смысл, не станет ждать жадных любопытствующих расспросов, чтобы отвечать неторопливо, с удовольствием, гордостью и легким кокетством… Короче говоря, в который раз убитая тем, что голос сына не вызывает в ней никаких эмоций, она вышла на кухню, где Леонид Сергеевич колдовал над заварочным чайником, смешивая и настаивая по хитрому рецепту несколько сортов чая и следя чуть ли не по секундомеру, когда доливать кипяток.

Он сразу увидел ее раскисшее лицо.

- Сын?

Елена Павловна не могла бы объяснить, когда и как они сумели рассказать друг другу свои жизни, а главное – как получилось, что так многое оказалось ясно без слов и объяснений. Тридцать лет она была замужем и все было вполне благополучно, но только сейчас поняла, что книги и фильмы не все врут, что на самом деле бывает, когда между людьми образуется такая связь, что нет ни одного занятого пустотой зазорчика.

Конечно же, дети уверены, что после ее смерти получат квартиру, продадут, решат какие-то свои финансовые проблемы. А у нее уже давно родилась мечта: оставить квартиру Женечке. Были бы у них с Татьяной две квартиры на одной площадке - сказка! А потом накатывал стыд: она не мать, что ли, не бабушка? Марина – родная кровь, продолжение рода! Метания эти уже много месяцев не оставляли ее, она представляла, прямо перед глазами стояла сцена, как приедут Коля с Соней и Мариной на ее похороны, а тут сюрприз – наследство-то тю-тю… И видела искаженное злобой лицо невестки, прямо-таки слышала, как она кидает в лицо Татьяне несправедливые обвинения, а ее собственное тело в это время лежит на высоком оцинкованном столе больничного морга, и ведает ли о чем душа, то тайна.

С полгода назад ей пришла в голову, как она сама ее аттестовала, гениальная идея: она поменяется квартирами, Татьяна с Женечкой получат ее, двухкомнатную, а наследники – их однушку. Но никак у нее не хватало решимости начать действовать. Все-таки это означало бы внутреннее признание своей недолговечности, и она оттягивала разговор. Когда немцы стали выплачивать компенсацию остарбайтерам, первый ее порыв был - отослать детям, пусть эти бывшие дойчмарки, ныне евро, вернутся на родину. Но мудрая Татьяна отговорила ее: “Поживите вы, Елена Павловна, как человек, сколько можно от пенсии до пенсии дотягивать. На лекарства не скупитесь. Попутешествуйте в конце концов, на мир посмотрите”. И она согласилась. А Женечка перед отъездом даже пошутила: “Вы, теть Лёля, между прочим, богатая невеста”. Хотя с этой компенсацией тоже была моральная проблема. Вот о ней-то она никак не могла решиться поведать даже Леониду Сергеевичу. Ей всегда было стыдно перед фронтовиками, не отпускало ощущение, что она “отсиделась” в Германии. Да, конечно, ела не досыта, работала тяжело, бомбежки, но настоящих лишений и унижений по везению и малолетству не узнала. В землянке в Матрёнине было куда как хуже. А самым оскорбительным был вопрос наших особистов: “Занимались ли подрывной деятельностью против Родины?”.

Леонид Сергеевич так сочувствовал ей, говорил, что они-то здесь насмерть бились с врагом, им было стократ легче, чем в фашистской неволе, что ей неловко было перечить.

Честно говоря, она не так уж часто вспоминала то время, но как раз в этом году прямо перед Девятым мая вынула из почтового ящика послание, которое, наверное, надолго бы выбило ее из колеи, если бы не встреча с Леонидом Сергеевичем.

С чего-то вдруг вздумалось детям поздравить ее с Пасхой, отродясь такого не было. А тут получает открытку, светлый праздник, то да се. А на картинке – ветка яблони в цвету, какие-то веселенькие крыши вдали и девушка с букетом. Она как увидела, так по стенке и сползла. Потом удивлялась: не думала, что такая мелочь может ее “догнать”, заставить на мгновение вернуться в прошлое.

В сорок третьем году, когда немцы еще прочно стояли под Смоленском, случилось у них в Матрёнине событие. Немцы со своей скрупулезностью наладили почтовое сообщение между рейхом и оккупированными русскими территориями. И вдруг приходят из Германии несколько открыток от женщин, угнанных из их деревни в начале оккупации, еще в сорок первом. Открытки, видимо, предназначались для Украины, потому что на фоне цветущей ветки яблони и мирного деревенского пейзажа с пухлощекой фройляйн сверкало золотом по-украински: “Великоднии привiт з Нiмеччинi!”. Писали они, что поздравляют с Пасхой (а она в том году совпала, католическая и православная), живут неплохо, работают кто на фабрике, кто у бауэров (староста тогда еще это слово им объяснял, говорил, что это вроде наших кулаков). И когда вскоре пришел ее черед встать в шеренгу, она больше боялась рвущихся с цепи псов, чем грядущего рабства.

Господи, сколько лет прошло, а открытка как слепок с той, геббельсовской! Тут и валокордин в ход пошел, и анаприлин…

Женечка выскочила из вагона загоревшая, веселая и страшно обрадовалась, что увидела их вдвоем. Всю обратную дорогу она взахлеб рассказывала о прибалтийских красотах, о музее янтаря, о том, сколько ягод в тамошних лесах.

- Туда же почти никто не ходит, все на пляжах валяются!

- Вам бы, Леонид Сергеевич, дорваться до тех ягод. Знаешь, Женечка, сейчас приедем домой, будем чай пить с земляникой. Оказывается, Леонид Сергеевич такой знаток грибов-ягод, так в лесных делах разбирается и уверяет, что ни за что в жизни не заблудится!

- Так я ж все-таки из партизан. Как наш дед Федот учил: “Идешь по лесу - все примечай! Не дай Бог, собьешься с дороги - мигом попадешь гестапе в лапи!”.

Как славно они посидели в тот вечер, сколько смеялись! А под конец вдруг Леонид Сергеевич что-то нехорошо себя почувствовал, сердце защемило, и Татьяна с Еленой Павловной настояли, чтобы он отложил отъезд в Смоленск и уж, конечно, на ночь глядя ни к каким друзьям не рвался, а остался ночевать здесь.

“Москва - Смоленск”

Неловко чувствуешь себя на вокзале без вещей среди снующих туда-сюда пассажиров с чемоданами, сумками, ящиками, как будто ты - праздношатающийся среди занятых серьезным делом людей. На этот раз на том, чтобы ехать на машине, настояла Елена Павловна. Она даже зашла с Леонидом Сергеевичем в купе, хотела удостовериться, что он никому не уступит нижнюю полку. Вообще она обращалась с ним, как с больным, и получала от этого странное удовольствие. Накануне Елена Павловна поймала себя на постыдной радости, что скоро Леонид Сергеевич будет лежать в госпитале, и она сразу станет ему нужна как ниточка, связывающая с внешним миром. По дороге из гастронома она забежала в хозяйственный магазин и воровато приценилась к блестящему металлическому термосу с небьющейся колбой и набору пластмассовых коробочек с плотными крышками. А подходя к дому, вспомнила, что надо будет еще купить фольгу и красивые салфетки. Пусть соседи по палате завидуют…

Когда безжалостные цифры на тонометре показали высокое давление и устрашающе частый пульс, Татьяна предложила вызвать “скорую”, но Леонид Сергеевич с явным неудовольствием выдавил из себя, что это с ним случается и что врачи в Смоленске уже подготовили выписку для московского госпиталя, а потом, покраснев от смущения, признался, что лекарства у него в кармане.

Елена Павловна постелила в маленькой комнате, давно необитаемой, кроме редких визитов детей и нечастых приездов подруг, которым тяжела была обратная дорога в тот же день. Одну подушку положить или две? Задернуть ли шторы? Ей было неловко спросить. Как будто они не старики, а впервые оказавшиеся наедине подростки. Хотя те-то не стесняются. Смешно, недавно Женечка объясняла, почему теперь немодно выходить замуж. Приобретать обязанности? Менять привычки? Классический пример: она всегда ставит зубную щетку в стакан, а он кладет в футляр, и пасту она выдавливает с конца тюбика, а он из середины. Кстати, даже зубной щетки и бритвы у него с собой нет.

Когда они разошлись по своим комнатам, Елена Павловна не то что спать, даже лечь не могла себя заставить. В прихожей стояли ботинки. Наверное, сорок третьего размера, не меньше. Значит, Колины тапочки, которые она ему дала, будут малы, у того сорок первый. Прислушалась: не храпит ли он? Будто примеривалась. Вот если бы они прожили вместе всю жизнь, вместе бы старились, не замечая друг в друге перемен, как дома не замечаешь ободранных на углах обоев, а в гостях - видишь и про себя упрекаешь хозяев за неряшливость. А то - снотворное на ночь, слабительное два раза в неделю и еще много чего.

Она никогда вблизи не видела старости. Родителей потеряла еще девочкой, другой родни не было. Лет десять назад умерла бывшая заведующая библиотекой, где она работала после войны. И молодые библиографы по компьютерной базе (она тогда обомлела - вот прогресс!) нашли ее и еще нескольких старых сотрудниц. Тогда, на похоронах, она узнала, что Нина Антоновна уже второй год доживает жизнь в доме престарелых. Елена Павловна устыдилась и в первый же выходной поехала туда. Больница как больница. Палата двухместная. Нина Антоновна обрадовалась несказанно, память на далекое прошлое у нее, как часто в старости, была прекрасная, они попили чаю, поговорили, но она быстро устала и перешла на самый интересный теперь для нее предмет - болезни и лекарства. И вдруг стала хвастаться, в каком порядке у нее аптечка:

- Смотри, Лёля, у меня все разложено по коробочкам, знаешь, фабричные упаковки теперь непрочные. Ты, кстати, если еще соберешься, привези мне пустых коробков спичечных, а то не хватает. А я хочу и других научить.

Лекарства действительно были разложены по коробочкам, на каждой была белая наклейка с названием лекарства и для памяти с его назначением. Библиотечный каталог - вот что это было! И надписи специфическим “библиотечным” почерком, каждая буква отдельно и характерное “а”, не печатная, а как в книжных шрифтах. На одной из коробочек Елена Павловна с изумлением прочитала синюю надпись “Димедрол”, а ниже красную “От сна”.

- Как же так, Нина Антоновна, это же не от, а как раз для сна.

- Ты, Лёля, меня не путай, - раздражилась Нина Антоновна. - Меня все здесь хвалят, и врачи, и сестры.

Седая ее голова мелко затряслась, Елене Павловне вдруг стало страшно, и она заторопилась уходить. Каждый месяц она честно навещала Нину Антоновну, хотя поездки были ей тягостны. Обратную дорогу от крыльца до ворот она почти бежала, хотелось поскорее на улицу, где ходят люди со своими судьбами, счастливые и несчастные, но живые. А там, внутри, жизни не было. Даже гнилостный запах, неизменно исходивший от мусорных контейнеров у выхода, был ей приятен, потому что отшибал въедавшийся за час-полтора дух старости и скорого ухода.

Нина Антоновна умерла через полгода, на похороны собрались библиотечные дамы, а расставаясь, старались не думать, кого из них будут поминать при следующей встрече...

Елена Павловна наконец улеглась, но сон не шел. Ведь она знала, как ужасно выглядит по утрам, поэтому понимала, что встать надо непременно раньше Леонида Сергеевича. А когда он просыпается, она, естественно, понятия не имела. Можно было бы завести будильник часов на шесть, чтобы успеть привести себя в порядок, но его резкий звон, конечно же, будет отлично слышен через тонкую стенку. Смешно сказать, Елена Павловна разволновалась, заныло под левой лопаткой, защемило за грудиной - верный признак, что пора накапать на сахар резко пахнущие капли Вотчала и сосать, прислушиваясь, отпускает ли противная и отчего-то пугающая дурнота. Пришлось на цыпочках пойти на кухню, зажечь маленькое бра и, как вор, боясь быть застигнутой на месте преступления, торопливо и оттого неловко произвести все эти манипуляции. С сахаром во рту она подошла к окну. В доме напротив еще многие окна светились. Женечка утверждала, что Москва стала ночным городом, что в центре и после полуночи на улицах полно народу. Елена Павловна доверяла Жениным рассказам и очень не хотела уподобляться брюзгливым подружкам, которые неизменно ругали происходящие перемены. И рефреном у них всегда звучало: “Москва теперь для нас чужой город”. Хотя по существу она была с ними согласна.

Еще в июне Леонид Сергеевич попросил сводить его в театр.

- Я - провинциальный валенок. Стыдно признаться, особенно вам, актрисе, но можно по пальцам пересчитать, сколько раз в жизни я был в

театре. Зато кино люблю. И духовую музыку. Знаете, я когда вышел в отставку, стал коллекцию собирать - военные марши и вальсы. Какие же есть красивые! Будете у меня - замучаю концертами. Названия одни чего стоят! Вот, например: Марш Кубанского пластунского батальона “Морской король”. Звучит? А уж про вальсы говорить нечего. Люди только и знают “На сопках Манчжурии”, а есть такие, что душу наизнанку выворачивают. Но уж с театрами вам, как говорится, карты в руки.

Попалась, птичка! Ведь не признаешься, что долгие годы только и ходишь по полулюбительским клубам с их “Поэтическими гостиными” да “Музыкальными встречами”. Пришлось дать задание Татьяне, чтобы нашла не слишком авангардный, но в то же время модный спектакль в традиционно знаменитом театре.

По дороге в Вахтанговский Елена Павловна очень рассмешила Леонида Сергеевича вдруг пришедшим на ум воспоминанием:

- Когда-то, еще мой Коля был маленький, я читала ему вслух книжку, ни автора, ни названия, конечно же, не помню, но речь шла о суворовцах. И одна фраза прямо-таки меня убила. Там про мальчика из очень культурной семьи было сказано: “Он с родителями был в опере и даже в оперетте”.

В театре они приятно поразились аншлагу, несмотря на дороговизну билетов. Кстати, Леонид Сергеевич, подавив ее робкие возражения, заплатил за оба. Тогда же он пригласил ее в ресторан на свой день рождения.

Как она металась по магазинам, задавая продавцам один и тот же вопрос: “Есть ли у вас записи военной духовой музыки, только совсем новые, чтобы коллекционер еще не успел купить?” И, представьте себе, нашла. Именинник был счастлив, как ребенок.

С этим днем рождения вышло забавно. Леонид Сергеевич после рюмки водки признался, что советовался со своими московскими друзьями, куда не стыдно пригласить даму. А они смеялись, что не вспомнят, когда последний раз в ресторане-то были. Поэтому решил бить наверняка. Сходил на разведку в “Прагу”, остался доволен и заказал там столик.

К тому вечеру Елена Павловна готовилась тщательно: и платье было новое, и в парикмахерскую заранее записалась. А главное, как повезло: выдался прохладный вечер среди удушающей жары. Хлопоты утомили ее, и на собственно торжество уже не было сил. Она расстроилась, но и аппетит пришел во время еды, и музыка играла приятная, и разговор шел живой и веселый.

Подходя к “Праге”, они увидели на другой стороне бульвара огромную вывеску: ресторан “Дрова”.

- Вот интересно мне, какое отношение это название может иметь к еде? - изумилась Елена Павловна.

- Самое прямое, неужели непонятно? Еда нужна организму, как дрова печке. Топливо!

- Ну, знаете ли, логика. Мне тетка рассказывала, что у них в Матрёнине была мода на клички для коров. И перед войной вдруг пошло поветрие нарекать всех телочек Витонками. Что это за слово “Витонка”, никто не знал, но мода есть мода. А тогда полагалось каждого новорожденного теленка в сельсовете регистрировать. И вот один мужик на радостях, что корова благополучно отелилась, хватил самогону и пошел в сельсовет. Его спрашивают, как записать телку, а он напрочь забыл, что жена велела Витонкой обозвать. Ну он спьяну и говорит невесть почему: “Куртка”. Там, конечно, удивились, но он настаивал, мол, жена так сказала и все тут. Так что вы думаете: жена его, конечно, кочергой слегка огрела, но мода сменилась - коров стали называть Куртками.

Закуски, горячее, мороженое на десерт, водочки сто пятьдесят, и опять разговор повернул к именам и названиям.

- Что там коровьи клички, я вам политическое дело расскажу. Недалеко от наших с вами краев был поселок Пропойск. Хорошее название, так можно было бы каждую русскую деревню именовать. Но там было ожесточенное сражение с фашистами. И дивизия заслужила звание гвардейской. А раз так, то полагалась назвать ее по месту, где она отличилась. Вообразите: “Гвардейская Пропойская дивизия”! Каково?

- Здорово. И что же, из-за этого не стала она гвардейской?

- Нет, это было бы слишком несправедливо. Наверху приняли более остроумное решение - поселок Пропойск был преобразован в город Славгород.

- Леонид Сергеевич, это байка!

- Ей-богу, чистая правда. Могу на карте показать.

Чудесный был вечер. Но о чем бы не говорили, Леонид Сергеевич упрямо возвращался к тому, что летом невозможно жить в Москве и надо ехать к нему, в Смоленск, где пять минут ходьбы до леса и дышится легко. А она, возбужденная обстановкой и рюмкой водки, продолжила, что зато зимой хорошо именно в Москве.

С тех пор они эту тему не затрагивали, и вот теперь она стояла у кухонного окна, воображая, каким будет их первое утро вдвоем.

Москва. Белорусский вокзал.

Зря, зря она не поехала его встречать! Теперь мучайся, смотри каждые пять минут на часы… Хотя коленка болела нестерпимо, да и Леонид Сергеевич категорически возражал, многозначительно подмигивая и говоря, что теперь он не заблудится.

Елена Павловна так хотела показать себя хорошей хозяйкой! Мол, перед больничными харчами надо напоследок поесть вкусненько. Хотя она-то уже продумала будущий маршрут своих поездок в госпиталь и закупила кое-что впрок, понимая, что сил на магазины уже не хватит. Она долго решала, где накрыть на стол: в кухне или по-парадному в комнате. Наконец остановилась на кухне, где по контрасту будет еще лучше смотреться белая скатерть с салфетками и подаренный ей в театре к сорокалетнему юбилею тогда невероятно дефицитный гэдээровский сервиз с изящными дамами в кринолинах и их элегантными кавалерами в ухоженных парковых декорациях.

Татьяна накануне приготовила очень вкусную баклажанную икру и принесла со словами:

- Леонида Сергеевича угостите.

И тут Елена Павловна, сама того не ожидая, жалобно промямлила:

- А можно я навру, что сама ее делала?

Татьяна посмотрела на нее взглядом уже кое-что повидавшей женщины и снисходительно ответила:

- Конечно. И я еще салат крабовый завтра с утра занесу, тоже скажете, что только что нарубили, ладно?

Елена Павловна благодарно кивнула, а Татьяна, шаркая шлепанцами по плиткам лестничной клетки, еле сдерживала слезы, с каждым шагом все яснее понимая, что это слезы зависти…

“Пока он будет лежать в госпитале, времени свободного у меня не будет. Зато потом сразу же надо вылечить коленку. В самом лучшем месте, сколько бы это ни стоило, - рассуждала Елена Павловна, протирая хрустальные фужеры, - а осенью, когда сойдут грибы и банки выстроятся у него на лоджии, отправимся путешествовать. В Париж! Нет, это слишком банально. В Венецию! И потом всем будем показывать альбомчик фотографий: это мы в гондоле, а это голубей кормим на площади Сан-Марко…”

Нет, надо было поехать встречать. Она вдруг испугалась. Хотя это самолеты бьются чуть ли не каждый день, а поезда – редко. Но все бывает. Как у Кочеткова в “Балладе о прокуренном вагоне”. У нее моноспектакль был “С любимыми не расставайтесь!”, сколько раз она читала: “Когда состав на скользком склоне, вдруг изогнулся страшным креном…”. Да ладно, сейчас позвонит в дверь, а она разнюнилась…

На перроне царила обычная суета, сопровождающая прибытие поезда. Машина “скорой помощи”, издавая противный вой, медленно пробивала себе дорогу сквозь толпу. Врач высунулся из окна и громко спросил: “Откуда нумерация? Нам в десятый вагон”. Пассажиры с затаенным страхом жались к стенке, пропуская бригаду.

Леонид Сергеевич лежал на спине головой к двери, а над ним нависал аккуратно расправленный на вешалке полковничий китель. Это она велела надеть для солидности, глядишь, в госпитале повнимательнее отнесутся, может, палату дадут получше. Он видел колыхающуюся полу кителя и только не мог понять, как это он уже оказался в госпитале, почему врачи прямо в поезде, но мысли эти медленно проворачивались в голове и никак не могли стать словами. Он не почувствовал, как в руку вошло жало шприца, перед глазами все плыло и где-то далеко-далеко звучал упрямо повторявшийся вопрос: “Как вас зовут? Скажите, товарищ полковник, как вас зовут?”

Он понял, о чем его спрашивают, он мог ответить, но это было совершенно не важно. Для него существовало только одно “Лёля ждет”, он помнил только это. И чужими, как после укола в десну, когда собираются выдрать зуб, губами он только и смог сказать: “Лёля…” Он лишь мысленно называл ее так. Они однажды смеялись, что почти тёзки. Его мама в детстве Лёликом звала, а строгий отец сердился.

- Ну вот и хорошо, Леня. – Врач хоть и был молод, но знал, что в таких случаях люди часто называют свое уменьшительное имя. – А по отчеству вас как, Леонид…?

- Сергеевич, - чуть более отчетливо произнес он.

- Не волнуйтесь, Леонид Сергеевич, все будет хорошо, так, сердечко немного прихватило. Так что придется в больнице полежать, товарищ полковник! – И обернувшись к фельдшеру: - Живой! Носилки - и в машину!

А Елена Павловна тем временем уже злилась не на шутку. Конечно, он не любит “леваков”, вечно ждет такси с шашечками. А ты тут нервничай…

Около двери наготове стояли самые нарядные туфли, чтобы можно было всунуть ноги, перед тем, как открыть. Елена Павловна надела эти немножко старомодные высокие “шпильки”, делающие ее балетный подъем еще стройнее, прошлась по комнате, как ей казалось, летящей походкой и сама для себя, чтобы скоротать время, сыграла финал моноспектакля “С любимыми не расставайтесь!”, где она произносила с заэкранной интонацией из “Иронии судьбы”, проникновенно понижая голос: “И каждый раз навек прощайтесь! Когда уходите на миг…”, сопровождая слова полетом шарфа, символизирующим давно забытую традицию махать платочком вслед исчезающему поезду.

И тут раздался звонок. Она было кинулась к двери – наконец-то - но тут же поняла, что это телефон.

…Хотя от метро “Беговая” до Боткинской больницы - рукой подать, она поехала по старой памяти привычной дорогой: до “Белорусской”. А уж там - на троллейбусе.