Сергей Чупринин

Профессора меняют профессию

То, что Россия была и остается "государством Слова", страною литературо-центричной, лучше всего доказывают два правила, неразрывно связанных друг с другом.

Первое. Достигнув степеней известных в своей основной профессии, наш че-ловек частенько берется за перо, чтобы проявить себя еще и в роли поэта или прозаика, запечатлеть собственный богатый опыт в слове художественном. И…

Правило второе. Результат этих попыток бывает обычно обескураживающе скромным, далеко, по крайней мере, не соразмерным тому, чего добился чело-век в главном деле своей жизни.

Я не беру случаев совсем уж одиозных, когда знакомишься, допустим, с по-этическим наследием Юрия Андропова или читаешь стихи генерала Казанцева, банкира Виктора Малынщука, чиновника Валентина Федорова-Сахалинского.

С них взятки гладки.

Но чувство неловкости не покидает даже тогда, когда в амплуа художников слова пробуют себя блистательные его исследователи. Например, академики Сергей Сергеевич Аверинцев, Вячеслав Всеволодович Иванов или лучший, мо-жет быть, наш лингвист Михаил Викторович Панов. Для них нет, казалось бы, тайн ни в искусстве версификации, ни в интеллектуальном его наполнении. Ка-ждая стопа вымеряна, каждая фонема выверена, все безупречно, а вот поди ж ты: в дистиллированнно правильных, отцеженных стихах и близко нет той под-линности, той самородности, какими покоряют "мусорные", иной раз будто бы даже и несуразные строки недавно скончавшегося в Витебске Вениамина Бла-женного. И образования, можно сказать, никакого - один курс довоенного учи-тельского института. И профессией не похвастать - фотограф-лаборант в артели инвалидов, но мороз по коже идет, когда вслушиваешься в его - "юрода и ни-щеброда" - споры с Богом и мирозданием.

Что ж, дух дышит, где хочет. Ценя поэтому высшее образование и ученые стеепени, не станем забывать, что из пяти русских писателей - лауреатов Нобе-левской премии трое были самоучками. За плечами Бунина - всего несколько классов гимназии, дополненных, правда, домашней подготовкой под руково-дством старшего брата. Четырех лет в гимназии хватило Шолохову; да и Брод-ский, не закончив восьмилетки, отправился сначала в фрезеровщики, а затем в прозекторы. Вузовских дипломов нет ни у Сергея Довлатова, ни у Венедикта Ерофеева, ни у Виктора Сосноры, ни у Игоря Холина, ни у Генриха Сапгира, ни у Владимира Войновича, ни у Евгения Евтушенко, а попробуйте-ка вынуть их из истории новейшей литературы. Или попробуйте доказать, что, что Евгению Рейну на пользу пошло обучение именно в институте холодильной промыш-ленности, Андрею Битову - в горном, а Юрию Мамлееву - в институте, наобо-рот, лесотехническом…

Сказанное - отнюдь не похвала невежеству. Тем более что и трое нобелиа-тов-недоучек стали в свой срок академиками: один - императорской, другой - советской, а третий - американской и баварской академий. Речь о другом. О том, что указание на научные или общественнные заслуги сочинителя-дебютанта в России скорее настораживает, чем греет чуткого читателя. Об ис-ключениях - например, о том, каким замечательным романистом был гениаль-ный филолог Юрий Тынянов, - все знают, но знают и том, сколь редки эти ис-ключения.

Теперь в полку исключенных из общего правила, похоже, прибавилось. Свой первый роман "Сентиментальный дискурс" опубликовал в журнале "Звезда" (№№ 7-8) профессор МГУ Владимир Новиков, известный ранее книгами о рус-ской пародии, творчестве В.Каверина и В.Высоцкого, язвительными и глубоки-ми статьями о современной литературе. Двумя месяцами позже роман-идиллию "Ложится мгла на старые ступени" начал печатать в журнале "Знамя" (№№ 10-11) высококлассный специалист по Пушкину и Чехову, профессор РГГУ Алек-сандр Чудаков.

Охотно допускаю, что совпадение этих событий во времени вновь возбудит и без того гуляющие по журнальной критике толки о неминуемом-де пришествии в нашу литературу "филологического романа", равно как и "университетской поэзии". То есть произведений, заведомо предназначенных не массовой, но уз-кой аудитории, отобранной сугубо по образовательному цензу. Адресуемых, следовательно, только тем читателям, кто без словаря разберется и в латыни и в постструктуралистском волапюке. Тем, кому игра изощренного и вооруженного эрудицией ума дороже игры страстей, игры судеб.

Я, воля ваша, участия в этих спорах принимать пока не буду - несмотря на то, что героем Новикова стал лингвист, а Чудакова - историк, и мыслями, что только професиональному гуманитарию могут придти в голову, обе книги на-сыщены до преизбытка.

Причина проста - любые внутрижанровые уточнения указывают на некото-рую неполноценность что ли текста, его содержательнную обуженность и ущербность. Тогда как перед нами именно романы, в снисхождении не нуж-дающиеся, способные увлечь практически любого читателя.

Чем? И мыслями, конечно. И эрудицией, мобилизующей творческую, так сказать, "белую" зависть. Но главное - тем, что в этих романах жизнь явлена во всей своей полноте, никак не сводимой к сухому интеллектуальному остатку.

Александр Чудаков пишет о детстве. И о том, как неслыханно повезло его герою Антону, ибо это детство - нищее, как почти у всех в послевоенные годы - прошло в затаившемся между Сибирью и казахстанской степью Чебачинске. Туда полтора века - сначала цари, затем Сталин - гнали ссыльных. Начиная с декабристов и участников польского восстания, кончая чеченцами, корейцами, латышами, щедро насыщая этот полиэтнический коктейль людьми культуры - от лагерников-политических, получавших в довесок еще пять-десять лет "пора-жения в правах", до эвакуированных в годы войны академиков. Вот и оказа-лось, что "такого количества интеллигенции на единицу площади Антону потом не доводилось видеть ни в Москве, ни в Париже, ни в Бостоне".

Десятилетия прокатились с той поры. Герой-рассказчик помудрел, многого в жизни нагляделся и нахлебался, достиг вот именно что степеней известных, но и сейчас может сказать - простите мне эту банальность, - что он родом из детст-ва. Ничего не упустившая и лишь укрупняющая подробности память водит пе-ром, любовно описыывающим деда-священника и бабушку-смолянку, бесчис-ленную родню, друзей, соседей - всех, благодаря кому он стал тем, кем стал.

У героя-рассказчика Владимира Новикова такой родины детства не было. "Когда там - по-литературному - кончается юность? - спрашивает он в первом же абзаце романа. - В двадцать один? Ну, а я в двадцать два года только родил-ся. Предшествующая автобиографическая трилогия, краткое содержание пре-дыдущих серий тянет от силы на одно синтаксическое предложение".

Тут роман воспитания, в традиционные матрицы которого укладывает свое повествование Чудаков, превращается в роман самовоспитания. Не менее, заме-чу, традиционный, так как характер и судьбу новиковского героя формируют события не столько интеллектуальной, сколько душевной, сердечной биогра-фии. А еще проще говоря, женщины, напряженные, а подчас и болезненные от-ношения с которыми отбрасывают научные подвиги героя на дальнюю перифе-рию сюжета, делают их своего рода комментариями к любовной драме.

Усилия обоих романистов существенно разнятся. Если Чудаков по крупицам собирает, восстанавливает целостность бытия, то Новиков, напротив, подверга-ет эту целостность сомнению и сокрушительной деструкции. Память в одном случае врачует, в другом изъязвляет душу современного интеллигента, так что у читателя возникает еще и возможность выбора между двумя типами отношения к миру. И к собственному - тысячекратно воспетому, тысячекратно охаянному - сословию книгочеев и бумагомарак, которое, как к нему не относись, было и остается для нас единственно родным. Ибо "я говорю про ту среду, с которой я имел ввиду сойти со сцены и сойду".

В этой среде все всех знают - по крайней мере, понаслышке. И я бы не уди-вился, мелькни вдруг в чудаковском романе фамилия профессора Новикова или появись вдруг у Новикова в роли эпизодического персонажа профессор Чуда-ков. Так книги, автобиографический посыл которых несомненен, становятся еще и развернутыми исследованиями судьбы двух поколений отечественной интеллигенции - послевоенного и того, которому выпало вызревать в душной атмосфере застоя.

Случайно сойдясь на журнальном столе, оба эти романа не случайны - как для литературы, так и для нашего времени. Их интересно читать параллельно, так как они и отрицают, и дополняют друг друга.

Как отрицают и дополняют друг друга любые состоявшиеся явления искус-ства, не столь уж важно кем созданные - профессорами или самоучками.