Сергей Чупринин
Доброты прошу, доброты!..
Всё, ну абсолютно всё есть в современной российской литературе!
Есть книги для высоколобых и книги для умственных недомерков. Налицо и укорененный в традиции реализм, и отвязанный постмодернизм. Предостаточно сюжетной занимательности и суровой правды жизни. И психологическая проза, и леденящие душу триллеры, и беззлобный юморок, и гневная сатира, и лав стори, и нон-фикшн, и самоценные игры со словом и смыслом – всё, всё, всё радужным спектром представлено на нынешнем книжном рынке.
Чего, господа, не хватишься, всего в избытке.
А счастья, то есть регулярных, что называется, на постоянной основе встреч литературы с читательским большинством, всё равно нету. И нету надежды, что эти встречи перерастут во взаимную долгую-предолгую любовь.
Почему?
Потому, у думаю, что литература российская то ли утратила, то ли не приобрела одно необыкновенно важное, необыкновенно приманчивое качество.
Это – напишу, чтобы запомнилось, в разрядку - Д О Б Р О Т А.
Ну, бросим в самом деле взгляд окрест себя, на самых заметных наших писателей.
Маканин умен, Битов интеллектуален, Петрушевская безжалостна, Войнович язвителен, Пелевин изобретателен, Б.Акунин занимателен, Радзинский затейлив, Толстая блистательна, Дмитрий Быков предприимчив, Юрий Поляков хитер, Проханов зол, Эдуард Лимонов с Виктором Ерофеевым скандальны… А кто же добр? Кого у нас можно назвать оптимистом? Кто сегодня берется за перо, чтобы – воспользуюсь названием давнего рассказа Фазиля Искандера – попытаться поднять настроение себе и людям? Кто пишет так, чтобы передать читателю не собственную желчь, а светлые тона своего жизнеощущения, чтобы помочь человеку с достоинством выйти из ежечасных сражений с временем, со средою и судьбою, с треклятыми вызовами отечественной бюрократии и отечественного рынка?
Никто не пишет.
Что ни образ мира у наших писателей, то чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй. Что ни книга, то нервно-паралитическая атака на публику: прошлое России ужасно, нынешний ее день отвратителен, будущее, в лучшем случае, пасмурно. Хороших людей вокруг нет, сроду не было и быть не может. Один герой-рассказчик весь в белом да и то, сказать по правде, свинья свиньею. Верить не во что. Надеяться не на что. Мечтать не о чем…
Жизнь, одним словом, не удалась.
Ни у автора.
Ни у его героев.
Ни – предполагается – у его читателей…
И даже чтиво наше бульварное… Уж оно-то по определению, казалось бы, должно развлекать и ублаготворять читательское большинство, помогая ему скрасить свой досуг.
Как же, скрасит!.. Можно, и не читая, пройтись вдоль книжного лотка, чтобы по одним лишь зазывным названиям на глянцевых обложках понять, какого мнения наши развлекатели о своих персонажах и о нас с вами. “Суки”, “Суки позорные”, “Стерва”, “Леди Стерва”, “Скоты”, “Отморозки”, “Гнида”, “Шакалы”, “Подлец”, “Падаль”… Да уж, таких героев не полюбишь. Таким не посочувствуешь. И добротою, светлым отношением к жизни от таких не подпитаешься.
Есть, верю, своя, ревностная паства у “Дорожного патруля” на ТВ-6. Есть и охотники до расчлененки, труположества, кровавых разборок, коими вдосталь потчуют “Московский комсомолец”, “Мегаполис-Экспресс”, иные многие средства массовой интоксикации. Таким читателям такие книги, наверное, в самый раз.
Ну, а остальным?
Процесс, разумеется, не вчера пошел. Еще при советской, если помните, власти ни о чем так не мечтали достойные писатели, как о возможности бросить стих (роман, рассказ…), облитый горечью и злостью, в рыло этой самой власти и ни с чем эта самая власть так не боролась, как с “очернением” действительности, как с напоминанием о том, что жизнь состоит не из одних парадов и пионерских слетов, а народонаселение – не из одних комсомольских активистов и кавалеров Золотой Звезды. Все минет, а правда останется, - подбадривали хорошие писатели друг друга, ни секунды не сомневаясь в том, что правда может быть лишь суровой, жестокой и горькой – как в “Матренином дворе”, как в “Доме на набережной”.
Так и вышло. Казенный оптимизм без боя рухнул вместе с плановой экономикой и Берлинской стеною. На журнальные страницы и книжные прилавки, на кино- и телеэкраны, на сценические подмостки и в выставочные залы хлынула чернуха. И та, что десятилетиями копилась под спудом, и та, что, стимулированная рыночным спросом, стала воспроизводиться в геометрической прогрессии.
Ее кинулись читать, смотреть и слушать, далеко не всегда, особенно поначалу, отдавая себе отчет в том, что чернуха чернухе рознь и что та ее часть, которая в геометрической прогрессии, лишь внешне похожа на правду, заповеданную нам классикой. Национальная самокритика, столь необходимая народу, с горестными потерями вынырнувшему из-под советского ига, выродилась либо в национальный мазохизм, либо – еще чаще - в гаерское оплевывание своей страны, своего народа и своей истории. А сокрушительная критика режима, доводившего своих подданных, бывало, и до скотского состояния, незаметно, почти незаметно была подменена мизантропией, крайне низким, зачастую оскорбительным представлением о человеке вообще.
Ища человеческое в человеке, пусть даже падшем, пусть даже подлом, русские писатели искали и почти всегда находили в нем хоть одну, но чистую, незагаженную, светлую крупицу добра. Правдоискательство поэтому не подрывало, но напротив укрепляло веру в человека, в то, что и в самой заблудшей душе может очнуться совесть, в то, что в жизни всегда есть место милосердию и доброте и что пусть не мы, но внуки наши еще увидят небо в алмазах. Что же касается русских писателей 1990-х годов, то поиск истинного у них стал почти непременно равносилен обнаружению низменного, гадкого даже в самом естественном, вот именно человеческом порыве и поступке.
И ладно бы, займись выращиванием “цветов зла” только Виктор Ерофеев с Владимиром Сорокиным. Бывают же, куда от них деться, искусники, каждое прикосновение которых все, что угодно, превращает в дерьмо. Так ведь нет, в одном ряду с Игорем Яркевичем, одарившем публику потоком правдивых рассказов с говорящими названиями “Как я обосрался”, “Как я занимался онанизмом”, оказываются и Юрий Нагибин, понарассказавший в предсмертном “Дневнике” такую правду о себе, что хуже всякой лжи, и Татьяна Толстая, нарисовавшая в долгожданном романе “Кысь” такой паноптикум уродцев, что хочется бежать, бежать, бежать…
Но бежать некуда.
Так как современные мемуары (а кто у нас их только не пишет – от генерал-денщика Александра Коржакова до эстета Анатолия Наймана) прочитываются будто одиннадцать чемоданов компромата, обещанных нам Руцким.
Так как в любви современные инженеры человеческих душ зорко угадывают похоть, в милосердии – циничный расчет, а в самопожертвовании и великодушии – симптомы врожденного слабоумия.
И так как уже не трагический, но депрессивный, обезволивающий и парализующий пафос доминирует нынче всюду – в стихах и в прозе, в детективах и в любовных историях, в размышлениях о жизни и в размышлениях о литературе.
Беда – еще раз подчеркну для ясности – не в том, что такой пафос дает о себе знать, а в том, что он едва ли не всюду. Открываешь книжку, и ты в городе Глупове. Начинаешь читать, и все ароматы родного привокзального сортира обрушиваются на тебя разом. Припоминаешь прочитанное, и будто заново переживаешь все, чем успел оскорбить тебя автор.
Бывают ли исключения?
Бывают. Когда пишут о детстве. Не о нынешних детях – здесь без грязцы, как правило, тоже не обходится, а о детстве собственном, случившемся эвон когда. И я, когда меня спрашивают, что бы такое прочесть, чтобы и качественно было и не депрессивно, первым делом называю роман-идиллию замечательного чеховеда и пушкиниста Александра Чудакова “Ложится мгла на старые ступени”, или “Маленькие семейные истории” краснодарской писательницы Светланы Шипуновой, или Бориса Минаева. Там тоже все в порядке с правдой, но с тою, что неотлучима от доброты, от благодарности жизни, которая воспринята не как наказание, но как Божий подарок.
Книга может быть злой. И писатель тоже может быть злым. Но чтобы вся (едва ли не вся) литература на десятилетие становилась вдруг злой, обиженной насмерть и смертельно обижающей, - такого в России еще не бывало. Поэтому если писатели, будто сговорившись, наперебой возвращают Творцу свои “билеты”, что же удивляться, что и читатель в свою очередь билетик тоже возвращает – но уже на вход в современную словесность. Ему ведь, читателю, слава Богу, есть куда еще пойти, есть что еще почитать – хотя бы классику, например. Или книги о детстве.
Так что же, “только детские книги читать”, как советовал еще Осип Мандельштам? Или, может быть (здесь я обращаюсь уже к друзьям-писателям) вспомнить, что мир – это отнюдь не только прозекторская, привокзальный сортир, психушка или камера смертника. И что, как бы тяжела, как бы ни мучительна порою была сегодняшняя жизнь, но люди по-прежнему влюбляются, рожают детей, мечтают и высаживают рассаду на своих шести сотках.
Поэтому, как читатель, я и перефразирую сегодня мольбу Андрея Вонесенского:
Доброты прошу, доброты!..
Нервы что ли обожжены…
Поэтому, уже как журнальный редактор, я и говорю сегодня авторам: вы так умны, так талантливы, так смелы и изобретательны. Будьте же добрее, и, видит Бог, народ к вам потянется.
Не сможет не потянуться.
