РОЗАНОВЩИНА

Одна из наиболее влиятельных традиций, а возможно и самая влиятельная традиция в русской литературе последней трети ХХ века. Что, помимо безусловно высокой личной одаренности автора “Опавших листьев”, “Уединенного” и “Мимолетного” (“Розанов сейчас – первый русский стилист, писатель с настоящими проблесками гениальности”, - говорил о нем Николай Бердяев), было предопределено стяжением в его творческой манере как модернистских, так и постмодернистских начал, которые Розанов предугадал за 70 лет до их открытого проявления в российской художественной культуре.

Это и вызывающая необязательность (окказиональность) в выборе поводов к высказываниям, и фрагментарность их изложения, отражающая драматическую разорванность, “лоскутность” внутреннего мира писателя, и ситуативная переменчивость позиции, позволяющая автору с утра делать, например, антисемитские заявления, а к вечеру, пренебрегая мотивацией, превращаться в филосемита, и провокативность как средство поддержания диалога с современниками, и, наконец, доходящая до бесстыдства нестеснительность в суждениях о себе, о своем окружении, о мире в целом, когда только магия искренности мешает толковать убеждения автора как имморальные, а его самого подозревать в наклонности к эксгибиционизму. “Верх” и “низ” у Розанова поминутно меняются местами, утрачивая какую бы то ни было смысловую определенность, специфическая и постмодернистская по своей природе чувствительность не дает читателю оснований принять какую-либо авторскую мысль, какое-либо впечатление как истинные и даже как единственно возможные. И надо, действительно, было пройти десятилетиям, чтобы весь комплекс этих творческих идей и настроений был подхвачен нашими современниками, проявившись, - разумеется, очень даже по-разному – в “Прогулках с Пушкиным” Абрама Терца (Андрея Синявского) и в “Мгновениях” Юрия Бондарева, в “Жизнемыслях” Георгия Гачева и в “Камешках на ладони” Владимира Солоухина, в “Бесконечном тупике” Дмитрия Галковского и в книгах Андрея Сергеева, Бориса Парамонова, Сергея Боровикова, Михаила Безродного, Александра Жолковского, Владимира Гусева, Гриши Брускина. Вплоть до бесконечно, казалось бы, далеких и от розановщины и друг от друга Виктора Астафьева (“Затеси”) и Михаила Гаспарова (“Записи и выписки”), ибо стоит только чуть-чуть “заразиться” розановским протеизмом и розановской амбивалентностью, как, - по словам Дмитрия Галковского, - этот писатель “охватывает вас целиком, и человек, попадая в творческий объем розановщины, как бы обретает его дар, немножко тоже становится Розановым”.

Мнимая простота приема и кажущаяся общедоступность розановской авторской стратегии, разумеется, соблазняют мириады эпигонов, в силу чего критики вынуждены говорить о “мещанской розановщине” (Александр Панов) “розановщине всяческой” (Борис Парамонов) “графоманистой розановщине” (Александр Агеев) и т.п. Но особенную остроту этой проблеме придает в наши дни литература русского Интернета с ее “Живым журналом”, где едва ли не каждый автор – вот уж действительно – “немножко тоже становится Розановым”.

См.

ДНЕВНИК

ИСКРЕННОСТЬ В ЛИТЕРАТУРЕ

МОРАЛЬ И ИММОРАЛИЗМ В ЛИТЕРАТУРЕ

НОВЫЙ АВТОБИОГРАФИЗМ

ПРОВОКАЦИЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ

ЭССЕ, ЭССЕИЗМ

От автора

Работа над проектом еще не закончена, так что я готов и в дальнейшем пополнять виртуальную версию словаря – если она, разумеется, привлечет чье-то внимание, вызовет поправки, возражения, новый иллюстративный материал.

Спасибо за отклик, на который я рассчитываю.