АНТОЛОГИЯ
Говорят лауреаты «Знамени»
за 1995 год
Чабуа Амирэджиби
Был период восстания против режима Гамсахурдиа. Мы держали оборону
в корпусах Грузинского телевидения. Среди обороняющихся была и творческая
молодежь — режиссеры, поэты, критики, прозаики и даже артистки.
В один день я подошел к группе этой молодежи и сказал им:
— Пристально наблюдайте и впитывайте все, что здесь происходит. Это войдет
в ваш жизненный опыт. Пройдет время, опыт превратится в определенный ряд
художественных образов, т.е. в вашем подсознании будет зреть основа произведения.
Еще через некоторое время кто-нибудь из вас напишет большое полотно, видимо,
трагикомического жанра, и это будет художественной летописью нашего времени.
Вы обязаны сделать это!
Небольшое отступление: средневековый писатель Усама Ибн Яункыз пишет:
«Отец взял меня и моего младшего брата охотиться на львов. Вскоре из зарослей
донесся рык льва. Отец сказал мне: «Усама, сын мой, выгони того льва».
Я вошел в заросли, выгнал его, и мой младший брат убил своего первого
льва».
У нас, у современных писателей, были старшие братья в лице великих творцов
Запада, Востока, а у грузинских писателей еще и собственные старшие братья.
Они выгнали для нас льва, и мы, в силу данных нам Богом возможностей,
стараемся убить льва, выгнанного из зарослей старшим братом. Я уверен,
из той поросли писателей, которым я посоветовал наблюдать и впитывать
все, что происходит, найдется хотя бы один, который убьет льва, и потомство
— через посредство художественного произведения — будет знать, что и как
было. Это очень важно, так как летописцы всех времен и народов грешили
тем, что описывали лишь жизнь царей, дворы, перипетии войн, эпидемий,
природных катаклизмов, но не уделяли внимания характерам и жизни простых
людей, современников, тогда как отобразить эпоху в характерах — значит
дать истинную историю тех времен.
Теперь немного о сегодняшних явлениях. Закономерно развалилась советская
империя. Закономерно хотя бы потому, что История человечества знает лишь
один пример, когда империя просуществовала более шести веков — я имею
в виду Византийскую, и это можно объяснить тем, что она являлась проводником
христианской идеологии.
С развалом советской империи развалились все связи, в том числе и культурные.
К счастью, процесс восстановления начался. Первыми ласточками являются
журнал «Знамя» и библиотека Иностранной литературы. Вот и я перед вами.
Мне — повезло: нашлись люди, обратившие внимание на роман «Гора Мборгали»,
на то, что ничто не может устоять перед стремлением к свободе.
Огромное спасибо всем.
Приношу глубочайшую благодарность журналу «Знамя» и библиотеке Иностранной
литературы за сегодняшний день, и не только от себя, но и от имени всей
грузинской литературной общественности!
Спасибо, спасибо, спасибо!
Юрий Буйда
Существует полупризнанная иерархия жанров, в которой рассказу отводится
место хоть и почетное, но явно не первое. И хотя иерархия эта многажды
осмеяна, хотя выпущено немало солидных трудов, убедительно доказывающих,
что у каждой эпохи свой излюбленный жанр (и не обязательно роман, например),
— стоит принести в редакцию «толстого» журнала рассказ, как непременно
услышишь: «Это замечательно! Но нет ли у вас чего-нибудь посолиднее —
повести или романа?».
Ситуация ненова. Еще Чехов мучился и терзал себя, пока не опубликовал
«Степь», вызвавшую одобрительные отклики и оценки вроде: «Ну вот, наконец,
и этот рассказчик доказал, что умеет работать по-настоящему, в крупной
форме». «Степь», конечно, блестящая повесть, но конец прошлого — начало
нынешнего века в русской литературе — это эпоха рассказчиков: Чехов, Андреев,
Лейкин, Короленко, Вересаев, Горбунов, Горький... Именно в русской новеллистике
наиболее полно осмыслена национальная жизнь того времени. Аналогии небезопасны,
а то и бесплодны, но не станет ли конец нынешнего — начало следующего
века эпохой рассказчиков? Ну, а когда мы вполне соединимся с собственной
историей, наступит время романистов.
Замечательно, что журнал «Знамя» — единственный из литературных журналов
— ежегодно вручает премию за лучший рассказ, не только отдавая дань уважения
жанру, но и открывая ему дверь в будущее. Это вдвойне приятно человеку
по фамилии Буйда, которая означает — «рассказчик».
Николай Бунин
Рассказ «Годен, чтобы умереть» — самый жестокий, самый беспощадный
в творчестве Бёлля — он написал его в начале 1946 года, вернувшись из
американского плена и не подозревая, что четверть века спустя будет удостоен
Нобелевской премии за весь свой литературный труд.
Примерно в то же время я вернулся из плена немецкого, не подозревая, что
через полвека переведу этот рассказ и стану лауреатом премии журнала «Знамя».
В тогдашней Западной Германии ни одна газета, ни один журнал не захотели
печатать пробу пера неизвестного автора. Бёлль убрал рукопись и, вероятно,
забыл о ней.
Лишь через шесть лет после смерти писателя рукопись рассказа (без заголовка)
обнаружили в каком-то архиве и напечатали в еженедельнике «Нойе рунд-шау».
Журнал «Знамя» — в своих лучших традициях — среагировал по-фронтовому
и опубликовал перевод. Спасибо!
Юрий Волков
Когда-то я учился режиссуре. Дипломным спектаклем ставил «Княжну Мэри»
Лермонтова.
Мальчик (мы все тогда были мальчики-девочки), игравший Печорина, в последний
день отказался от роли (были причины), и мне пришлось самому выступать
на сдаче.
И вот идет сцена «Печорин — Вернер», мы с доктором пьем чай и сплетничаем
о княжне. Стаканы у нас в подстаканниках, какие дают в поездах, я (Печорин)
размешиваю сахар ложечкой, затем беру подстаканник обеими руками и пытаюсь
отхлебнуть чай.
Но ложечка мне мешает.
А я не могу ее вынуть, потому что у меня руки заняты.
И вот я был так зажат, что меня охватила паника. Я почувствовал, что если
я не выну ее чем-нибудь в сию же секунду, я забуду все слова и завалю
роль.
Я схватил ложку зубами и выбросил из стакана (к чертовой матери!).
Когда спектакль окончился, меня все хвалили. Не за постановку, а за актерскую
работу.
А один мой сокурсник сказал мне: «Когда ты схватил ложку зубами, я прямо
ахнул: вот это свобода! вот это раскованность! это легкость!».
С тех пор всякий раз, когда меня за что-нибудь хвалят (не важно, за что:
спектакль, фильм, рисунки...), я чувствую в зубах эту ложку...
На мой взгляд, назначение художника не в том, чтобы говорить новые слова.
А в том, чтобы повторять старые.
Каждый раз надо заново писать «Войну и мир», «Ночной дозор», «Даму с горностаем».
И не потому, что они написаны плохо, и не потому, что поменялся язык и
современнику необходимо рассказывать все по-другому, на другом диалекте.
Назначение художника в том, чтобы говорить.
Чтобы говорить о Прекрасном.
Чтобы говорить сегодня.
Иными словами, талант художника однороден таланту любовника.
Сегодняшняя женщина не ожидает от вас, чтобы вы любили ее каким-то другим
способом, не так, как во времена Тициана, или во времена Эсхила, или во
времена Эйнштейна, — она ждет, чтобы вы просто искренно и с удовольствием
ее любили.
И сделали так, чтобы и ей от вашего наслаждения кое-что перепало.
Николай Воронцов
Для меня, конечно, большая честь просто опубликоваться в журнале «Знамя»,
я думал, что меня там напечатали по блату: три срока был депутатом, вот
сейчас перестану — тогда посмотрю. Но если серьезно, повторю: это действительно
большая честь. Теперь бы я хотел немножко удариться в воспоминания. В
конце 1939 года (мне еще не было шести лет, я к этому времени снялся в
двух средненьких, но зато главных ролях, детских фильмах) исполнилось
20 лет советскому кино. В Доме кино должен был состояться доклад, посвященный
этой дате. Его должен был делать либо председатель Комитета по делам кинематографии
Большаков, который был киномехаником у Иосифа Виссарионовича, либо кто-то
из мэтров кино — ну там Эйзенштейн, Пудовкин, Довженко или еще не знаю
кто. И вот эта дилемма — выбор между Большаковым и мэтрами — была неразрешима.
И тогда нашли меня. Доклад, утвержденный сверху, я отрепетировал и десять
страниц машинописи выучил наизусть. Для меня специально сделали огромную
трибуну. И с этой трибуны с заранее отрепетированными патетическими жестами
я эту речь произнес. Вот и сегодня я решил, что жюри никак не могло решить,
кому же из достойных людей отдать эту премию. В результате ее получил
я. Тем не менее мне очень приятно, я польщен. Благодарю вас.
Сергей Гандлевский
Можно время от времени цитировать для бодрости духа: «Ты царь: живи
один... Ты сам свой высший суд...». Так оно, конечно, и есть. И все-таки
знаки постороннего внимания, уважения, одобрения не только приятны, но
важны и нужны пишущему. Невозмутимая самоуверенность — признак нездоровья;
упорство в заблуждении легко принять за независимость, а творческая несостоятельность
любит утешаться ссылками на равнодушие публики.
Услышать свое имя в одном ряду со словосочетанием «утверждение либеральных
ценностей» — слишком лестно, чтобы отнестись к этому вполне серьезно.
Природа либеральных ценностей — как и всяких подлинных ценностей — такова,
что их нельзя взять и утвердить. Их можно смиренно и терпеливо утверждать,
не уповая на окончательную победу, но только надеясь отодвинуть от себя
и своих близких сроки поражения. И так из поколения в поколение.
Либерализм, как я его понимаю, — это состояние общественного равновесия,
при котором люди не загоняют отдельного человека в угол, но и отдельный
человек, будь на то его воля и власть, не мучает людей и не превращает
их в сброд, но признает за каждым из них право быть самим собой.
Я выходец из среды, где свобода была навязчивой идеей. Такая сильная неутоленная
страсть делала свободу чуть ли не единственной и главной ценностью. Опыт
показал: это не так. Я пребываю в убеждении, что в наше время попытки
обрести свободу и тем более приблизиться к истине с большой буквы в обход
либеральных ценностей можно объяснить только невежеством, недомыслием,
гордыней или недобросовестностью. Либерализм сто’ит осваивать в том числе
и для того, чтобы мечта о нем, как некогда мечта о свободе, не застила
многообразия и таинственности жизни.
Понятное дело, я не был озабочен внелитературными соображениями, когда
писал свою вещь. Но раз уж эти идеалы пришли кому-то на ум, я приятно
удивлен, польщен, тронут. Хорошо бы, мои доброжелатели оказались правы.
Благодарю за премию. Спасибо журналу, спасибо меценатам. Если разговор
зашел о наградах и отличиях, сердце сочинителя греет такая честолюбивая
греза: некто притулился у окна электрички с журналом, открытым на моих
страницах. «Будь ты неладен!» — бормочет он в адрес автора, спохватившись,
что проворонил за чтением свою остановку. Незнакомец выходит на случайной
станции и на противоположной платформе в ожидании обратного поезда дочитывает
сочинение до конца.
Эмма Герштейн
Я благодарна авторитетным судьям и читателям за положительную оценку
моей публикации. Готовить ее было и трудно, и легко. Требовалось скрупулезное
внимание к мелочам, чтобы не оказаться в омуте «пленной мысли раздраженья».
А поддерживало и вело вперед особое «чувство читателя», для меня новое.
Годы и десятилетия я выслушивала в разных редакциях одни и те же разговоры
о каком-то таинственном «нашем читателе». Он чего-то не поймет, он чего-то
требует, он заранее знает, что для него нужно писать. Дома у меня не хватало
в столе места для возвращенных рукописей, последняя полетела уже под стол.
Это было в 1984 году, перед 170-летием со дня рождения Лермонтова. В одном
«толстом» журнале мою статью «Петербургская легенда о Лермонтове в «Бесах»
сочли «неюбилейной». С тех пор утекло много воды. Мы пишем теперь без
оглядки. В «Знамени» меня никто ничем не пугал. Разные читатели звонят
мне по телефону и говорят добрые слова. Эта волна человеческой теплоты
приглушает мое не проходящее чувство ужаса перед идущей на Кавказе войной
с ее звериным ожесточением.
Маша Гессен
Так получилось, что я начала писать в Америке и только последние года
два, уже с книгой и множеством других публикаций на английском языке за
поясом, осваиваю письмо на родном языке. Поэтому с точки зрения своего
же умудренного большим профессиональным опытом «я», а не из ложной скромности,
я воспринимаю эту премию как аванс, который сочту за честь отрабатывать.
В то же время я воспринимаю ее и как символ — символ, соответствующий
времени, то есть начисто лишенный тонкости оформления.
Дело в том, что я получаю эту премию в день своего рождения в одном из
немногих мест в Москве, дорога к которым мне и после многолетнего отсутствия
знакома до малейших троллейбусно-тротуарных деталей. Сколько я помню московскую
жизнь, в этом доме работала моя мама. Не в лоб, а по лбу: даже самая непонятливая
дочь поняла бы, к чему все это.
Моя мама никогда не получила бы премию за дебют в «Знамени». Мою еврейскую
маму, научившую меня читать и понимать, думать и писать, ценить и переводить,
к журналу «Знамя» в те времена, когда она начинала писать, не подпустили
бы и на пушечный выстрел. Как не подпустили к филфаку несмотря на блестящие
результаты на экзаменах. Моя мама, владевшая восемью языками и умевшая
ответить на любой возникший у меня вопрос, всю жизнь мучилась комплексом
недообразованности. Отчасти от этого комплекса почти пятнадцать лет назад
родители нас с братом увезли.
Как многие люди ее поколения — те, кому сейчас чуть за пятьдесят, — мама
покинула эту страну, толком еще не «дебютировав», и расцвела только на
Западе. Там в русскоязычных журналах публиковались ее блестящие эссе о
литературе. С тех пор, как мамы не стало три года назад, стараниями ее
друзей некоторые ее статьи вышли здесь. Но работа моей мамы принадлежит
к той части творчества русского зарубежья, которая «возвращению на родину»
не подлежит. Это был живой разговор — о литературе, о политике и еще о
многом, — который вели талантливые и очень талантливые люди. Россией раз
и навсегда потерянные.
Я меньше, чем кто бы то ни было, могу жаловаться на судьбу, мне близки
две страны, две культуры, два языка; я не разделила участи тех своих неприкаянных
сверстников, которым посвящена моя статья в «Знамени». Я могу только хвастаться.
И тем не менее эта премия видится мне не только авансом — символом не
сделанного еще, но и символом того, что не сделано уже, своего рода компенсацией.
За то, что моя мама не могла дебютировать в «Знамени». За то, что мой
собственный «дебют» пришел слишком поздно для того, чтобы ей разделить
со мной этот день рождения. За то, что на одно мое благополучное возвращение
на родину приходятся десятки — наверняка не менее заслуживающих публикаций
и наград — невозвращенцев.
Андрей Дмитриев
Почти не зная уединения и простора, теснясь, толкаясь, дыша друг другу
в лицо и затылок, наблюдая друг друга во всех видах и ракурсах — в коммуналках,
очередях, казармах, бараках, огородах, окопах, застольях и собраниях,
при публичных покаяниях и поношениях, изучив все оттенки исподнего и все,
в особенности постыдные стороны характера друг друга, люди в России, похоже,
пришли к убеждению, что слишком хорошо друг друга знают. Едва ли не каждый
у нас уверен, что видит насквозь едва ли не каждого. То есть человек может
скрывать какую-нибудь информацию, но сам он, человек, не представляет
собой никакой загадки и не несет в себе никакой тайны. Это невысказанное
убеждение привело к тому, что люди в моей стране не уважают друг друга.
Ибо то, что не тайна, не вызывает к себе уважения. Ни уважения, ни интереса.
Разве что — настороженное презрение. Похоже, этим и определяется характер
общественных, да и межличностных отношений в сегодняшней России. О последствиях
умолчу, они очевидны. Но берусь утверждать, что удручающий стиль взаимоотношений
людей в России основан на ошибке, на коллективном самообмане. Берусь утверждать,
что человек остается тайной, как бы ни был он просвечен или раздет. И
уже поэтому достоин уважения, интереса и, может быть, благоговения. При
помощи риторики в этом не убедишь. Наука пытается убедить в обратном...
Убедить в этом можно лишь средствами изящной словесности. Если воспользоваться
выражением Олега Ермакова, то насыщают сердце те произведения, в которых
чем полнее раскрывается человек, тем менее он исчерпывается. Чем больше
информации, тем очевиднее тайна. Чем откровеннее, тем загадочнее. В извечных
напряженных и нехладнокровных попытках разрешить это противоречие, совместить,
казалось бы, несовместимое и возникает то, что мы называем неопределенным
словом «художественность». Все прочее — литература.
Олег Ермаков
Рад этому событию. Герой мой именно этого и желал: привлечь внимание.
Но его желания простирались и дальше, мысли его устремлялись к вечному
миру. Странные желания и устремления в конце века, вехи которого даже
не хочется перечислять, подымать ему веки, чтобы оттуда глянул ужас.
Сейчас, когда произносятся эти слова, издыхающий век как ягнят режет солдат
где-нибудь в Таджикистане или на Кавказе. События, как всегда, сильнее
любых устремлений и мечтаний. Сколько уже было этих мечтаний. Вся русская
литература — устремления и мечтания. Да и любая. Как и любая жизнь — тоска
по идеальному. И похоже, что насытить эту тоску только литература и может?
Насытить, но и разжечь, сделать ее еще сильнее, глубже: пусть так, ведь
ею и жив дух.
Так что после всех войн и концлагерей, на закате века, именно об этом
и стоит говорить: о жизни, свободе и вечном мире. Может быть, близок рассвет,
откуда мы знаем?
Андрей Илларионов
«Бесконечно благодарен. Тронут. Горд. Удивлен. Смущен».
Эти слова — вслед за Борисом Леонидовичем Пастернаком, именно так отреагировавшим
на присуждение ему Нобелевской премии, и мне хотелось бы повторить, отвечая
на решение о присвоении мне звания лауреата журнала «Знамя» за 1995 год.
Горд — потому что возможность поделиться своими размышлениями на страницах
журнала «Знамя», остающегося лучшим литературно-художественным журналом
России, — сама по себе высочайшая честь и драгоценная награда для каждого
российского литератора, а для нелитератора — в особенности.
Тронут — потому что эти размышления, экономические по природе своей и
потому, казалось бы, не слишком увлекательные, оказались небезразличными
многим читателям вашего журнала.
Удивлен и смущен — потому что наша страна не перестает удивлять. И зарубежных
наблюдателей и своих граждан.
Как и сто лет тому назад, все смешалось в нашем Отечестве, в нашем большом
доме Облонских. Многие у нас занимаются не своим делом. За экономическую
политику взялись люди, подчас мало что в ней понимающие. А чтобы научиться
чему-то в экономике, занимают на несколько лет посты министра или премьер-министра.
И как только они чему-нибудь научаются — их меняют. И тогда на их место
приходят новые деятели, и вновь за счет всей страны учатся азам экономической
грамоты. Зато экономисты у нас подчас занимаются графоманством и за это
иногда еще и получают литературные премии.
Пройдут годы, и такое, наверное, станет более невозможным. Все «размешается»
в нашем доме Облонских. И страна, быть может, заживет нормально и потому
скучно, — как и другие «нормальные» страны. И тогда каждый будет нудно
заниматься своим делом. Экономисты — процентными ставками, бюджетными
дефицитами, государственными долгами. А литераторы — повестями, хореями,
модернизмами. И вместе нам, как Западу с Востоком, в одном зале будет
уже не сойтись.
А пока, пока мы вместе, — я хотел бы выразить свою признательность — редколлегии
журнала, учредителям премии, всему коллективу «Знамени», Сергею Ивановичу
Чупринину — за то внимание, которое отечественные экономисты и политики
делами рук своих вынуждают вас проявлять по отношению к нашей не вполне
счастливой экономике, а заодно и к самим себе. Я хотел бы особенно поблагодарить
Наталью Борисовну Иванову, заставившую меня совершить тот отчаянный и
безрассудный поступок, который и привел нас к сегодняшнему событию.
В. Кардин
С благодарностью принимая эту премию и блюдя верность обряду, полагаю
возможным упомянуть о некоторых символах веры. Они сопряжены с реалистической
литературой, доказавшей свою жизнестойкость даже тогда, когда режим, став
заложником собственной идеологии и демагогии, ради ее сокрушения шел на
чудовищные преступления.
Лестная для меня премия «Знамени» — одно из подтверждений того факта,
что принципы «реальной критики» не чужды журналу, великодушно позволившему
«другой литературе» явить городу и миру свою никчемность. Даже ее героический
прорыв в зону секса обернулся зряшной попыткой потеснить компьютер с его
изобретательными эротическими играми. К чему бесплодно спорить с веком?
Не претендуя на абсолютность разграничения, замечу: реализм выстрадан,
«другая литература» выдумана. В первом случае не гарантируется успех,
во втором — не исключается удача. Пестрота мыльных пузырей способна услаждать
глаз. К тому же, лопаясь, они не сулят гибели — в отличие от разрывающихся
снарядов, под гул которых мы живем второй год и которые как-то мешают
любоваться радужными переливами.
Для моего поколения, начавшего относительно сознательную жизнь под пушечный
гул и медсанбатские стоны, роковая действительность неотторжима от реализма
так или иначе противостоящей ей литературы.
Полагаю состязательность в литературе естественной, как и ее — прошу прощения
— почти безнадежную борьбу за человека, когда поражения от побед трудно
отличимы хотя бы из-за мизерности побед. Что подтверждают вся история
и «текущий момент». Его особенность, на мой взгляд, отход от властно навязанного
сверху двоемыслия к извечной двойственности, противоречивости, идущих
от имманентных свойств личности. В этом смысле наступившая жизнь, несмотря
на свою трагическую сумбурность, перетекает в более естественное русло,
рождая характеры и ситуации, ждущие художественного постижения и дающие
для того возможности.
На этой робко-оптимистической ноте разрешите закончить мое благодарственное
слово. Новый год как-никак обязывает к оптимизму. А то обстоятельство,
что сегодня наступает Старый новый год, оправдывает известную архаичность
моих утверждений.
Светлана Кекова
У английского художника Берн-Джонса есть картина «Страшная голова».
На ней изображены Персей и Андромеда, вглядывающиеся в отражение отрубленной
головы горгоны Медузы, которую держит в левой руке Персей. Это зачарованное
вглядывание, эта полная погруженность в созерцание того, что вообще-то
видеть нельзя, ибо окаменеешь, умрешь, эта предельная сосредоточенность
на отражении страшной и одновременно прекрасной головы, увенчанной короной
змей, эта почти окаменелость, предвещающая близкую смерть тех, кто бросит
взгляд не на отражение горгоны, а на нее самое, с моей точки зрения, представляют
блестящий символ соотношения поэзии и шире — искусства — с темной основой
существования.
Мне кажется, что есть в жизни каждого человека, каждой нации, всего человечества
в целом нечто — не будем давать этому определенного имени, скажем только,
что оно связано с грехом, смертью, страхом и полом, — так вот, в каждой
жизни есть своя горгона Медуза, взглянув на которую, человек окаменеет.
Аналогия искусства с зеркалом, конечно, не случайна. Но это зеркало, этот
водный источник с гладкой поверхностью, отражает не только людей, животных,
деревья, но и страшную голову, которая теряет свою способность — превращать
в камень каждого, кто бросит на нее взгляд. Поэзия удаляет жало смерти,
лишает способности Медузу умерщвлять человека, делает лик ее не только
страшным, но и прекрасным. Когда я говорю об этом свойстве искусства,
прежде всего, конечно, поэзии, я — упаси Бог! — не имею в виду того, что
поэзия что-то называет, называет словами вещи, считающиеся запретными.
«Можно вызвать слово, и, не справившись с ним, погибнуть», — говорит отец
Павел Флоренский. Путь прямого называния — путь для избранных, для тех,
кто, как Иаков, может бороться с Богом. Но и поэты противоположного склада
таинственным образом показывают нам, как в зеркале, отрубленную голову
горгоны, и лицо ее величаво и спокойно, как лицо Афродиты.
Новелла Матвеева
От души благодарю редакцию журнала «Знамя» как за выдвижение меня
на специальную премию журнала, так и за все остальное. А в это остальное
входит, право же, очень многое!
В чрезвычайно трудные для меня — морально и материально — годы, в частности
и в эти годы (а какие времена не трудны для поэтов?!), «Знамя» печатало
не только мои стихи и переводы, но и поэтические переводы моего соратника,
мужа и друга — Ивана Киуру — из Янины Дегутите, — блистательного классика
литовской поэзии. Таким образом и сама Янина Дегутите (так же безвременно
ушедшая, как переводивший ее, названный мною поэт), тоже мало где имевшая,
несмотря на всю свою классичность, пристанище в периодике, не раз получала
место и право голоса на страницах журнала «Знамя».
С некоторых пор забродило в народе темное поверье, будто поэзия вышла
из моды. Причудливое поверье, странные толки! Ведь это все равно как если
бы нам сказали: «Смысл жизни вышел из моды!». Смысл из моды выйти не может
хотя бы уж потому, что он выше моды. Смысл жизни есть во всем, что является
вправду жизнью (а не черными дырами и воздушными ямами). Значит, и поэзия
есть во всем. Даже иногда... в стихотворениях! Кроме шуток: стихи не единственный,
конечно, проводник поэзии, но зато они едва ли не единственный рупор,
через который она высказывается наиболее внятно. Разумеется, при условии,
что у авторов есть талант. Но увы! Не всегда ведь и одаренный лирик попадает
в достаточно талантливые, так сказать, обстоятельства, а условия, в которых
он живет, почти всегда бездарны. Благо же всем, кто нарушает это «священное»
правило, кто возвращает поэту уверенность в себе.
Говорю это не совсем о себе, так как не мне судить о мере моих способностей.
«Знаменосцы» рассудили о них по-доброму — снова спасибо! Но мне-то надлежит
молчать об этом: небо или наделило или обделило — вот и все. Однако же
если поэзия (или романтизм, — а Иван Киуру утверждал, что это одно и то
же!) просит выхода не только через рощи и потоки, но и через наши уста,
— как важно бывает встретить отклик, поддержку и понимание!
Владимир Новиков
Вообще-то я принципиальный противник каких бы то ни было официальных
наград за творчество, и как раз в премированной статье «Заскок», рисуя
будущее русской и мировой словесности в 2017 году, категорически предсказываю
отмену Нобелевских премий в области литературы. Долг благодарности, однако,
обязывает меня внести маленькую поправку к этой утопии: «знаменские» премии
в порядке исключения сохраняются на все грядущее столетие.
Но единственной настоящей и честной наградой для литератора может быть
только живой, не организованный читательский интерес. Высшая этика писательства,
как и высшая этика любви, — стремление и умение доставить удовольствие
партнеру. В нашем случае — читателю. Мне досадно видеть, как множество
пишущих сегодня, не стыдясь, занимается вялым самоудовлетворением, что
и безнравственно и антиэстетично. Причем, такому греху подвержены и кокетливые
псевдо(пост)модернисты, и молодые унылые задохлики, которых сердобольная
критика пытается прописать в литературе по ведомству «реализм».
У современной российской прозы и поэзии, по сути, нет адресата и собеседника,
за исключением трех-четырех газетных обозревателей. И сильнее всего недугом
алексии, нечтения, охвачен, как ни странно, ближний окололитературный
круг: критики, журналисты, редакторы, сами писатели, знающие друг друга
в лицо, но не по текстам. На букеровской тусовке я с изумлением узнал,
что очень немногие из приглашенных читали роман «Генерал и его армия».
Впрочем, Георгию Владимову еще повезло: у него нашелся читатель очень
внимательный (и мы даже знаем имя этого читателя!). А вот на церемонии
вручения неуклюже-второсортного «Антибукера» мне не удалось найти ни одного
человека, прочитавшего увенчанный лаврами мертвый текст под названием
«Рождение».
На читательских выборах, где уже несколько лет лидируют зарубежные любовные
и криминальные романы, объединенный блок «толстых» журналов никак не может
преодолеть пятипроцентного барьера. Так что удостоенным «знаменских» наград
я могу пожелать только одного: не получать больше никаких премий, не иметь,
перефразируя пословицу, ста долларов, но иметь сто читателей. «Сто читателей»
— это сегодня, увы, не синекдоха и не литота, а чуть ли даже не гипербола.
Карен Степанян
Мне и радостно, и горько получать сегодня эту награду. Радостно потому,
что я заслужил признание уважаемого доктора А. Лопеса-Клароса, а также
моих коллег, людей, которых я ценю и люблю, среди которых я проработал
более семи лет, наиболее удачных пока в моей трудовой жизни. Горько потому,
что я принимаю сегодня поздравления в этом ярко освещенном зале, рядом
нас ожидают вкусная еда и напитки, а многие из тех, чья жизнь изображена
в этом очерке, по-прежнему сидят сейчас в темных и холодных квартирах,
в блокадной Армении, и рацион их составляют хлеб, картошка и капуста.
Утешением, пусть небольшим, служит для нас, наверно, то, что такие праздники
и у нас не так часты, а большая часть нашей жизни посвящена черновой работе
культуры.
Как я уже писал в своем очерке, я ощущаю себя человеком российской культуры,
больше половины своей жизни живу и работаю здесь, но ни на минуту не забываю,
что я армянин, не забываю своих любимых и близких людей там, в Армении.
Я считаю, что без России не устоит и Армения, ибо без России вообще не
выживет и все остальное человечество. Но, может, и России было бы — и
будет — труднее выжить без присутствия у южных ее границ, и на физической,
и на духовной карте мира, Армении. Страны, народ которой единственными
залогами выживания всегда считал крест и книгу. И чтобы там ни говорили
сегодня о перемещении «центров общественного интереса» куда-то еще, основой
культуры и русской, и армянской всегда будут крест и книга.
А потому я хотел бы, чтобы те люди в России и те люди в Армении, которых
слепят ложные огни национальной изолированности и ксенофобии, вспомнили,
что все мы братья и сестры, в буквальном смысле слова. А когда мы все
вспомним это, тогда уйдут мрак и холод, тогда и наступит рай.
Лев Тимофеев
Самое великое недоразумение XX века связано с понятием собственности
при социализме. И пока это недоразумение не разрешится вполне, мы, дети
социалистических времен, не сумеем понять, ни кто мы такие, ни в какой
стране живем.
Утверждение, что при социализме нет частной собственности и всем, как
и должно в соответствии с доктриной, владеет и распоряжается государство
(коммунистическая партия, аппарат, номенклатура), оказалось ложным. В
практическом плане это стало очевидно совсем недавно: когда хватились
приватизировать, оказалось, что приватизировать уже нечего — каждый кусок
собственности давно имеет своего частного хозяина.
Моралисты подняли шум: народ обокрали! Но когда же состоялась кража? Кто,
как и чем владел при социализме? Кто кого обокрал?.. Заметим сразу, что
нас интересует прежде всего теоретический оборот этой темы: неразбериха
начинается именно в глубинах теории.
Известно, что двойственность (или даже крутое противоречие) содержится
в самом понятии «собственность». Юридический и экономический смыслы здесь
далеко не всегда совпадают. С точки зрения юридического права, я остаюсь
собственником автомобиля, даже если его у меня угнали: у меня на руках
все документы, подтверждающие права собственности, и в соответствующих
государственных органах я числюсь собственником, хотя никакого экономического
смысла эта моя собственность уже не имеет. И напротив, с экономической
точки зрения, владеет моим автомобилем (натурально владеет) тот, кто продает
его на черном рынке, хотя он не имеет и никогда не сможет обрести законных
(т.е. юридических) прав собственности.
Это различие и противоречие между юридическим «должен владеть» и экономическим
«владею» весьма существенно для понимания разницы между «идеальным» и
реальным социализмом. В «идеале» должна была централизованно распоряжаться
всей собственностью в стране (от имени доктрины) коммунистическая партия
(аппарат, номенклатура), реально же значительная часть прав (власти) распоряжаться
каждым конкретным куском собственности принадлежала тому или иному частному
лицу. Причем, права эти обретались или по должности, или в соответствии
с обычаем, или прямо за деньги. Впрочем, и сама должность часто покупалась
за деньги.
Таким образом, вопреки коммунистической доктрине, реальный социализм оказался
не чем иным, как грандиозной системой теневой собственности и черного
рынка.
Теперь, когда политические конструкции социалистической системы оказались
разрушены, появилась возможность увидеть, что за семьдесят лет работы
большевики соорудили не монолитное здание социализма (незыблемый образ
которого и по сей день жив в воображении исследователей и политиков),
а всего лишь помпезный павильон временного типа, под сводами которого
нашему взгляду открывается совсем иное строение — вовсе не красивое, местами
даже довольно уродливое, но крепкое, надежное, рационально спланированное,
на прочном, сотни лет назад заложенном фундаменте.
По правде сказать, о существовании под социалистическими сводами такого
строения люди догадывались и прежде. В разное время они и называли его
по-разному: теневая экономика, система коррупции, частный сектор, черный
рынок и т.д. Но считалось, что все эти явления — лишь частные стороны
социалистической системы, ее болезни или даже, может быть, ее неизлечимые
органические пороки. Только теперь стало ясно: те процессы, которые проходили
как бы «в тени», потаенно, вне сферы действия коммунистической доктрины
и вопреки доктрине, те отношения собственности и обмена, которые здесь
самопроизвольно возникали, тот частный интерес, который здесь реализовывался
вопреки установленным при социализме запретам и ограничениям, — все это
имело глубинное, формообразующее и даже системообразующее влияние на государственное
и общественное устройство, в котором мы прожили жизнь и которое привычно
называли «советской социалистической системой».
«Невидимая рука» рыночных отношений, которая непостижимым образом преобразует
стихийные и незапланированные усилия многих людей в упорядоченную экономическую
систему, так же точно удивляет людей сегодня, как и двести лет назад,
при Адаме Смите. Но таинство это тем более потрясает, когда к возникновению
стройной (пусть теневой, внелегальной) экономической системы ведут действия
людей, каждый из которых ищет свою личную выгоду под гнетом тоталитарной
доктрины, в условиях тотальных запретов на нормальные экономические отношения,
в условиях скрытого, внелегального, теневого владения собственностью.
Защитники коммунистической доктрины (как, впрочем, и ее противники), не
оспаривая фактов коррупции и теневых отношений собственности, склонны,
однако, искать причину искажения доктринальных принципов в сфере морали.
На деле мораль здесь ни при чем. Дело в том, что основной принцип доктрины
— запрет на частную собственность — не может быть исполнен в принципе.
Нельзя запретить дышать. И если уж и говорить о морали, то безнравственно
запрещать.
Монополия коммунистов на собственность не состоялась. Сопротивление общества
(и объективных законов экономики) оказалось непреодолимо, и в результате
юридическое долженствование не стало социальной и экономической реальностью.
Тесное переплетение легальных общественных и теневых частных форм владения
собственностью, директивных методов управления и коррупции, централизованного
государственного распределения и черного рынка, — именно таков реальный
социализм. И другим он не может быть в принципе.
1996, № 3
|
|
