АНТОЛОГИЯ

1954 — 1963

---

Виктор Конецкий

Если позовет товарищ...

рассказ

1

От густой и темной воды в канавах, от вылезшей из-под снега глины, от влажного ветра пахло весной, но Шаталову было по-осеннему неприютно. Он брел, сгорбившись, засунув руки в карманы.
Его скуластое лицо заросло щетиной. Козырек флотской фуражки сидел на самых глазах, а воротник ладно сшитой, но уже потрепанной шинели был поднят.
Рассвело недавно. Впереди смутно виднелись портальные краны Угольной гавани, а за ними — сизая полоса Финского залива. Позади остались причалы Рыбного порта, ржавые уставшие траулеры, маленький домик Управления сельдяного флота, штабеля бочек и запах рыбы. К этому запаху Шаталов так и не смог привыкнуть.
Влево от дороги, за корабельным кладбищем и поросшими тростником пустырями, начинается Ленинград. Но в это как-то не верилось. Там, вдали, только особенно темные, набрякшие дымом и гарью тучи тяжело давили на горизонт.
Дойдя до автобусной остановки, Шаталов повернулся спиной к заливу и достал папиросы. Курить не хотелось, но он привык закуривать, когда чего-нибудь ждал. Все равно чего: конца очередной вахты, автобуса или приема у начальника отдела кадров.
Рядом сухо шуршали под ударами ветра рыжие тростники, и Шаталов вдруг подумал: почему они так и не намокли за осень и длинную сырую зиму? Уметь бы этак... Ему сильно нездоровилось: ревматической болью ныли кости, и с сердцем творилось что-то неладное.
От Угольной гавани, разбрызгивая снеговую кашу, приближался тупорылый шкодовский грузовик с горой угля в кузове. Шаталов поднял руку.
— До Автова подбросишь?
Шофер молча кивнул.
...Они сидели рядом и смотрели вперед на дорогу, оба усталые, сосредоточенные в себе. От одного пахло бензином и угольной пылью, от другого — рыбой и солью. Один еще несколько дней назад был за тысячу миль отсюда, в Северной Атлантике, и ловил там селедку; другой за месяцем месяц гонял по этой дороге «шкоду» к Угольной гавани и обратно. У обоих руки задубели от мороза, воды и металла. Но руки шофера спокойно лежали на баранке, а Шаталов все не мог успокоить свои пальцы. Они то сжимались в кулаки, то теребили борт шинели.
«Нервы, — думал Шаталов. — Черт бы их побрал! Вот этому парню все ясно, как зеркальце в кабине. Он его протер поутру, и до вечера размышлять не над чем... Да, пришла пора решать что-то... Всерьез решать, навсегда... И платка вот еще нет... Есть ли дома чистые? Вряд ли...»
Город приближался. Замелькали пакгаузы, железнодорожные пути с холмиками тупиков, стрелки, дымящиеся кучи шлака. Потом вытянулась вдоль самой дороги бесконечная цепь пустых пассажирских вагонов, по самые окна заляпанных грязью.
— Весна, — неожиданно сказал шофер и улыбнулся. — Дайте-ка закурить, попутчик.
И Шаталов по его улыбке, немного застенчивой, понял, что шофер все это время сквозь усталость думал о подступающей весне: о колеях, полных уже не замерзающей даже по ночам снеговой воды; о сосульках под кузовом «шкоды»; о днях, которые становятся все больше и больше.
— Длинные и толстые куришь, — насмешливо сказал шофер, принимая от Шаталова «казбечину». — А сам смурый да хмурый... Грипп у тебя, что ли?
— Отвяжись, бога ради! — сказал Шаталов. Шофер не обиделся, а удивился, сказал:
— Вот это даешь!
— А-а-а!.. — Шаталов безнадежно махнул рукой. — Прости, кореш, это я так, нервы.
Поднялись вокруг, закрыв серое небо, новые, просторные дома Автова. У метро Шаталов вылез.
— Аспирину купи и чекушку на ночь, — сказал шофер.
— Вот именно, — сказал Шаталов. Он вспоминал, есть ли колотые дрова в сарае. Первым делом надо затопить печку. А потом? Никогда еще он не ощущал такой внутренней пустоты и такого равнодушия ко всему на свете. Он вернулся с моря до срока и на чужом судке. Он не справился с делом, которое было поручено ему. Он был болен и знал, что никогда не сможет вернуться к своей работе, никогда больше не будет плавать. И во всем этом был виноват один человек: он сам.
Колотых дров в сарае не оказалось. Квартира еще спала, только в кухне уже горел свет. Шаталов отомкнул замок на дверях своей комнаты и, не заглядывая в нее, прошел в кухню.
— Надолго домой? Или скоро опять в море? — встретила его соседка обычным вопросом. Будто они расстались на прошлой неделе.
— Надолго, кажется. Я у вас хочу дров попросить.
— Берите. Между дверей. А Петька вас все вспоминает. Я ему вчера говорю: «Помойся, рожа-то черная под носом!» А он: «У меня переходный возраст, и это не грязь, а усы!» Я взяла ковш с водой и вылила ему на голову... Ну что с ним еще делать станешь? И все на вас ссылается: «Дядя Дима то, дядя Дима это... Буду, как дядя Дима, моряком...» Такой сорванец растет...
— Драть надо, — посоветовал Шаталов, набирая дрова.
— Да он хороший! А вы — драть! — обиделась соседка.
— Ну, тогда не надо, — Шаталов виновато улыбнулся и пошел к себе растапливать печку. Он и сам знал, что Петьку драть не надо. И они с ним приятели, но слишком уж не до него сейчас... Лечь бы побыстрее, укрыться с головой, согреться, заснуть.
Шаталов растопил печку, стащил с кровати простыни, повесил их на спинку стула перед огнем, сам уселся на стул верхом и закурил. Боль в костях усиливалась, монотонная, нудная...
Все неприятности начались тогда же, когда он заработал этот треклятый ревмокардит. Удивительно глупо бывает иногда: маленький, рядовой случай становится водоразделом целой судьбы.
Шаталов — в те времена старший лейтенант, штурман гидрографического судна — забросил отчетную документацию и неделю не вылезал из каюты, занимаясь журналами боевой подготовки, актами на списание шхиперского и штурманского имущества, конспектами занятий с личным составом. От бесконечных «разделов», «подразделов», «параграфов» и «примечаний» уже рябило в глазах. Сроки сдачи документации надвигались неумолимо, командир корабля при встрече хмурил брови, а конца работе все не было видно.
И вдруг приказ выходить в море: где-то на островке испортился автоматический маяк, и надо было сменить горелку. Осенняя Балтика штормила, но штурман ликовал. Он был молод. Он козлом прыгал от компаса к карте, от радиопеленгатора к эхолоту, ведь никто теперь не мог загнать его в каюту и заставить писать акты инвентарной комиссии: он вел корабль через штормовое море!
Ему всегда хотелось чего-то необыкновенного, тянуло в далекие плавания, в рискованные экспедиции. Он и на гидрографические суда попросился сам, еще в училище, потому что думал: они плавают дальше и интереснее. Но оказалось, что заниматься промерами глубин у берегов, расставлять по весне вехи на фарватерах, снимать их осенью перед ледоставом, развозить по мигалкам баллоны с ацетиленом тоже далеко не всегда веселое занятие. И Шаталов скоро начал жалеть о том, что не попросился на боевые корабли. Но шаг был сделан, приходилось служить там, куда был назначен приказом. Служил он вяло: то вот так запускал документацию, то в гарнизонном наряде на берегу нарушал строевой устав и получал выговоры от военного коменданта.
И в тот раз, когда они пошли через штормовое море к погасшему маяку, ему хотелось во что бы то ни стало доказать командиру корабля, что моряк он хороший и смелый.
О погасшем маяке, как это и положено, сразу же было сообщено всем находящимся поблизости судам; кроме этого, несколько раз в сутки береговая станция давала навигационные радиограммы, предваряя их «сигналом безопасности», и чрезвычайной срочности в исправлении маяка не было. Поэтому, когда командир убедился в том, что высадка на островок — дело довольно опасное: штормовой прибой ревел в скалах, — он решил ждать ослабления ветра. Но Шаталов доложил, что уже неоднократно бывал здесь, высаживался на этот островок даже в большую волну, знает проходы в прибрежных каменьях и готов сам вести вельбот. Он никогда там не был и не знал никаких проходов. Он потерял ориентировку среди волн, бурунов, завес из брызг...
Навсегда запомнились скользкий блеск на миг обнажившегося камня под самым бортом вельбота, удар, треск ломающихся весел, перекошенные рты на матросских лицах и рык ветра... Только чудом никто не погиб. Израненные, простывшие, они больше суток провели на островке, пока не стал затихать шторм.
За эти сутки Шаталов передумал больше, чем за всю предыдущую жизнь.
Потом были шесть месяцев госпиталя, ревматические осложнения на сердце и демобилизация.
Он нашел на берегу спокойное и денежное место — работал в Управлении гидрографии: клеил в лоции далеких океанов бумажки с сообщениями о каком-нибудь затонувшем в проливе Пенглен-Ферги судне, о смене цвета буя в устье реки Жиронды или о новых навигационных знаках на Таймыре. Скоро все это опостылело. Тогда Шаталов отправился в торговое пароходство, но там оказалось полным-полно своих штурманов со специальными дипломами. Ему смогли только предложить ближний каботаж: возить лес из Ленинграда в Таллин. Он, конечно, отказался: неинтересно.
Потребовался год для того, чтобы Шаталов наконец понял одну простую истину: не все гражданские моряки ходят в дальние плавания, а только малая их часть. И всякие сейнеры, шаланды, буксиры, траулеры, шхуны, катера, боты — весь этот «каботаж» необходим людям не меньше, чем океанские красавцы-корабли.
Тоска же по своей работе все крепла. Уже неважно стало, где и на чем плавать и как, только пускай опять стекает с капюшона на карту вода, пускай снег залепляет стекло компаса и трудно разобрать деления картушки, пускай рвет размокшую карту игла измерителя, а тяжелый, стальной транспортир мечется по кренящемуся штурманскому столу. Пускай ему придется исписывать кипы отчетной документации. Пускай все это будет. Его специальность — водить суда. Их учили водить в атаку эсминцы на скорости 35 узлов. И он хороший штурман, черт возьми! Он не может не плавать.
То, что раньше казалось ему скучным, обыденным, теперь стало выглядеть заманчивым и прекрасным. И стекающая на карту вода, и мазутные пятна на страницах навигационного журнала, за которые обязательно получишь нагоняй, и туман, скрывший береговые ориентиры, и миллион других нудных мелочей. Не дальние страны, героические экспедиции и тропические ураганы — леший с ними! Хочу и могу работать только ту работу, которую люблю!
Ему предложили преподавать астрономию в среднем мореходном училище. Он отказался и устроился с большим трудом на рыболовный траулер третьим помощником капитана. Да, он хорошо хлебнул моря в тот раз! Но, вернувшись, прямо с пирса отправился на больничную койку и опять провалялся несколько месяцев с обострением ревмокардита. Врачи сказали: «Хотите жить — выкиньте из головы всякую мысль о море». Друзья устроили его на завод электронавигационных приборов. Два года обеспеченной, спокойной жизни на берегу. И опять — не то, опять потянуло в море. Как-то раз шел через Неву, а под мостом пролезал портовый буксир. Тухлый угольный дым так явственно напомнил о прошлом, что от судорожной тоски помутнело в глазах. Обманув врачей из медицинской комиссии, опять ушел в Атлантику за селедкой. И вот вернулся до срока после припадка, когда чуть было не отправился к праотцам. И пора перестать метаться из стороны в сторону. А то, что в трудовой книжке отсутствует: «Не справлялся со своими обязанностями», — так это только от людской доброты. Он действительно был только обузой на судне. Эта чертова селедка! Центнеры и центнеры плана, тряска сетей в зимнем штормовом океане... Не смог. Не справился.

2

Когда простыни нагрелись, он проглотил две таблетки пирамидона и улегся. И сразу, будто только и ждала этого, постучала соседка.
— Ах, вы уже легли?
— Да.
— Сама вижу, сама вижу, голубчик, что легли. А трубу не закрыли. Мужчины всегда не закрывают. Вот и муж... Да, у мужа для вас телеграмма лежит. От женщины. Недели две назад получили. Просит приехать к ней.
— Чепуха какая-то, — сказал Шаталов. Ему казалось, что на всей земле сейчас нет женщины, которая захотела бы его видеть.
— Знаем, знаем такую чепуху! — заулыбалась соседка.
Шаталов попросил принести телеграмму. Она оказалась короткой:
«Дима зпт прилетай зпт если конечно можешь тчк я дрейфую тчк Маня». Пункт отправления — Курамой.
Что с Маней? Болезнь? Неприятность по службе? Любовная неурядица? Шаталов поймал себя на том, что он, видно, стал уже забывать Маньку и сейчас, кажется, не взволнован телеграммой. И от этого стало совестно: ведь Маня — его друг, настоящий друг.
— Это не от женщины, — сказал Шаталов соседке и опустил телеграмму на пол возле кровати. — И, простите, мне, вероятно, придется сейчас встать, а я не одет...
Она наконец обиделась и ушла.
— Ну, черта лысого я сейчас встану, — сказал Шаталов и накрылся одеялом с головой. «Прилетай!» И обратного адреса не написал... Что у него, пяти рублей нет? На две запятые и две точки хватило. «В дрейфе...» Уж если кто лежит теперь в дрейфе, так это он, Шаталов: хуже, чем ему, быть не может.
Под одеялом стало душно, да и какое-то смутное беспокойство все мешало заснуть. Где это Курамой? Пожалуй, встать все-таки придется.
И Шаталов нерешительно поднялся. Взял атлас, принялся листать холодные страницы. Вот Курамой, маленькая точка на берегу Тихого океана. До нее четыре с половиной тысячи миль. Это по прямой.
Шаталов выругался, хотя все это было скорее смешно.
Потом закрыл трубу и еще раз перечитал телеграмму. Эти педантичные точки и запятые! В них весь Манька. Они не виделись уже четыре года и даже не переписывались все это время — и вдруг...
Шаталов забрался обратно в постель. С групповой фотокарточки, приколотой иголками к карте мира, смотрел куда-то в пыльное окно Маня. Его рука гордо лежала на эфесе курсантского палаша. Эти палаши на их жаргоне назывались «селедками»... Когда хочешь вспрыгнуть на ходу в трамвай, «селедка» обязательно попадет между ног... Какие все ребята на этой фотокарточке молодые и глупые!.. Маня самый высокий, и у него единственного блестят на фланелевке медали. Он успел повоевать...
Сколько лет назад они впервые увиделись?
Огромного роста солдат нерешительно вошел в класс, где сидел за вечерней самоподготовкой их взвод, и положил тощий вещевой мешок на пол в уголке.
— Доброе утро, — проговорил парень. — Меня назначили к вам. Завзятый разгильдяй Пашка Павлов посмотрел на потолок, потом на парня и сказал:
— Мне кажется, сейчас уже вечер. Или это мне только кажется, а, ребята?
Все хором подтвердили, что до вечернего чая десять минут.
— Я ошибся, товарищи. Я, по правде говоря, немного смущаюсь, когда прихожу к незнакомым. Вы меня простите, пожалуйста. — Он снял пилотку и стал крутить жестяную звездочку на ней.
— А вы не смущайтесь, Манечка, мы вас щекотать не будем, — сказал Володька Кузнецов.
Так новичок стал Маней. Володька здорово умел прилеплять прозвища. Сам он прозывался Интегралом за напоминающую этот знак изогнутую тощую фигуру.
Парень все стоял посреди класса и крутил звездочку. Они рассматривали его солдатскую форму, погоны, съехавшие на ключицы, и ухмылялись.
— Ну, ладно, ребята... — шептал парень, обдергивая гимнастерку и переминаясь с ноги на ногу. — Ну чего в самом деле...
Они три месяца носили бляхи с якорем и синие воротники, считали себя уже старыми моряками и равнодушно отнестись к появлению пехоты не могли.
— Сколько кабельтовых обмоток на твоих икрах, дружище? — спросил Пашка Павлов. И другие тоже задали парню глупые вопросы.
— Я не знаю, сколько это — кабельтов, товарищи, — отвечал он. — Я, по правде говоря, всего сухопутный солдат, да и простой санитар к тому...
Новые шутки посыпались на него. Маня оглянулся на дверь. И тут сердце Шаталова не выдержало. Он встал и протянул парню руку.
— Это мы без зла, — сказал Шаталов. — И не вздумай обижаться!
— Ну, что ты! Зачем, по правде говоря, я буду на вас обижаться? Ведь нам жить вместе!..
В кубрике соседняя с шаталовской койка была свободна. Ее и занял Маня.
После отбоя новичок все ворочался и ворочался. Он то вытягивался во весь рост, просовывая ступни между железными прутьями койки, то собирался в большой тяжелый ком.
— Кончай извиваться! — наконец цыкнул Шаталов. — Спать не даешь!
— Я, кажется, должен тебе сказать одну маленькую вещь, — шепотом ответил Маня, послушно пряча ноги под одеяло и успокаиваясь. — Я должен сказать, что ты хороший парень. А? Как ты думаешь?
Шаталов даже сел на койке.
— Это почему же я хороший?
— Ты пришел мне на помощь, когда ребята стали уж очень смеяться надо мной. И ты еще улыбаешься хорошо, вот.
— Н-н-да, — сказал Шаталов. Он смутился. Он не привык к таким откровениям.
— Я обязательно отвечу тебе добром на добро, — пообещал Маня, огромными кулаками постукивая по углам подушки. — А пока, если тебе не очень затруднительно, почеши мне, пожалуйста, спину.
— Что?
— Понимаешь, она у меня очень чешется по ночам, спина. Там, где шрам, а?
Шаталов почесал ему широкую, плотную и горячую спину в том месте, где поперек ребер тянулся неровный и длинный — сантиметров в пятнадцать — шрам.
— Это откуда у тебя? — спросил он.
— С детства, — безмятежно объяснил Маня. — Упал с забора. А почему-то чешется до сих пор. Спасибо. Спокойной ночи.
Шаталов уже начал задремывать, когда вновь услышал низкий, густой и какой-то вразумительный голос:
— Утром вам черный или белый хлеб дают?
— Белый. По двести грамм.
— Это хорошо, — помедлив, сказал Маня. — Очень даже хорошо. Солдатам такого не дают.
Кончался сорок пятый год.. И все они, молодые парни, хотели есть и утром, и днем, и вечером...
Шаталов любил Маню, и много хорошего в юности было связано с этим добродушным дылдой, но, вспоминая сейчас прошлое, он не ощутил ни волнения, ни радости. Настоящее было слишком плохо.
Шаталов просто решил послать Маньке «молнию», узнать, что с ним случилось. Но не было адреса. Кто может знать его точный почтовый адрес? Манькин брат. А где он, Федька? Черт его знает...
Шаталов попинал ногами сбившееся одеяло, послушал, как скрипит кровать, как гулко хлюпает за окном, — с крыши дома напротив сбрасывали снег.
А может, все это шутки, розыгрыш? Вдруг Маня первый раз в жизни решил пошутить? На всем флоте, наверное, нет больше такого человека, как Манька. Он не понимает шуток, он все всегда принимает всерьез. И сам совсем шутить не умеет...
Заснуть бы. Но очень уж неприятно стукает машинка в груди. Испортилась. Так тарахтит гребной вал, когда на штормовой волне судно задирает корму и винт начинает крутиться в воздухе... Кончились штормы. Предстоит устраивать все заново, ходить в узких брюках и вешать бирку на доску табельщицы в какой-нибудь конторе... А пока хочется лежать и смотреть в окно. Нет, и смотреть не хочется. Когда же пройдет период мальчишества? Где серьезность и последовательность? Вот Манька всегда знал, чего хочет и зачем... Как его добродушие смешило и ребят и начальство! А он грыз себе да грыз гранит военной науки.
Шаталов кое в чем помогал ему. Как-то они сидели совсем одни в классном помещении. Была середина ночи. В кубрике вместо них спали под одеялами туго свернутые шинели.
Шаталов вбивал в голову друга премудрости торпедной стрельбы. И вдруг обнаружил, что Маня путает курсовой угол цели с аппаратным углом своих собственных торпедных аппаратов. Это было уже верхом невежества.
Маня сидел, опустив голову.
— Хочешь морковки? У меня еще осталась, — заискивающе сказал он и поерзал на стуле. Вечером, прежде чем запереться в классе, они стащили в камбузе полную бескозырку моркови. Свою долю Шаталов давно схрумкал, а Маня экономил. Он берег ее для репетитора.
— Ты не увиливай, милый мой, — сказал Шаталов. — Не выйдет. Что такое аппаратный угол?
Маня оторвал уголок измаранной чернилами промокашки и сунул его в рот.
— Я не увиливаю. Я знаю, что покамест понимаю мало и плохо, Дима. Это все оттого, что на фронте я все перезабыл... Но морковку ты все-таки возьми. Я больше ее не хочу. Честное слово, не хочу.
И Шаталов не удержался и взял, но спросил:
— Маня, почему тебя занесло в морское училище? Ведь тебя не очень-то тянет военная служба. И с математикой у тебя туго.
— Сказать по правде, это так, — ответил Маня серьезно и грустно.
— Перестань жевать промокашку. Она же грязная!
Маня послушно выплюнул промокашку, потом встал и сказал:
— Ты понимаешь, Дима... Мне совсем не весело, что я всю жизнь буду военным, но однажды мне пришлось убить... и... вот... я...
— Муху, что ли, ты убил? В это я еще могу поверить...
— Не перебивай, Дима. Ты же знаешь, я не умею трепаться так здорово, как ты, например. — Маня уселся на пол у паровой батареи и сумрачно умолк.
— Извини, пожалуйста.
— Ладно, это все пустое... Знаешь, о чем я мечтал когда-то? Я мечтал, — торжественно постукивая кулаком по батарее, сказал Маня, — искать красоту! Не все, понимаешь, замечают, по правде говоря, сколько может быть красоты в жизни. Вот я и хотел стать режиссером в кино, что ли, но...
Шаталову смертельно хотелось спать. Всю ночь он вбивал в Маньку теорию торпедной стрельбы, и ему было не до разговоров о красоте в кино и в жизни.
— Жук поставит тебе двойку за теорию ТС, — сказал Шаталов. — И никакой красоты здесь не будет: в субботу ты увидишь Ольгу, как свои уши.
Маня обиделся и отвернулся.
— Иди к доске, — жестко сказал Шаталов. — Возьми мел и начерти схему атаки тихоходного транспорта с кормовых курсовых углов.
Маня встал — высокий, грустный, обиженный, — пошел к доске и стал чертить схему. А Шаталов жевал морковку и смотрел ему в спину.
— Дима, сейчас ты не захотел понять меня, — задумчиво сказал Маня, начертив схему. Потом поплевал на пальцы и вытер их о штаны. — Я хотел сказать откровенно, а ты...
— Спать жутко охота, — пожаловался Шаталов. — Валяй — рассказывай откровенно.
Маня долго молчал и скручивал из махорки здоровенную «козью ногу», потом долго устраивался на полу возле батареи.
— Я знаю, Дима, ты хорошо ко мне относишься, но иногда ты меня обижаешь, — наконец сказал Маня. — Я на самом деле убил человека. Он запрятался в кустах на ничейной земле, стонал там, по-нашему ругался и звал на помощь... Первым Коля полез, Степанюк. Мы же думали, свой погибает... Знаешь, как он стонал? Кровь в жилах застывала. Потом кто-то из второго взвода пошел и тоже не вернулся... А я со стороны немецких окопов заполз... У меня автомат был и пистолет трофейный... Вижу: здоровенный эсэсовец! И сигаретку курит... Затянется, потом стонет. И опять затянется, спокойно так... И — ждет... Я в упор очередь мог... Но, по правде говоря, я его руками задавил... Я его сам должен был, понимаешь, сам? А он здоровый... Он мне штыком спину распорол, плоский штык, австрийский... А я его задавил, все одно... А уже в госпитале решил, что если выживу, по правде говоря, то... То... понимаешь, Дима, пока на земле есть фашисты, надо кому-то их убивать. Вот так я и попал к вам сюда... — У него дрожали руки и расклеилась закрутка. — Только не говори ничего ребятам. Они решат, что я сочиняю про себя геройские истории... А математику я выучу, если без нее нельзя обойтись...
Он одолел математику, и на третьем курсе у него были сплошные пятерки по всем стрельбам. Маня всегда знал, что надо делать в первую очередь. «Прилетай, я дрейфую». Что с ним стряслось? На такой перелет нужно уйму денег. Но вообще-то слетать на Дальний Восток совсем не так уж трудно. Конечно, не все думают так. Только те, кто с шестнадцати лет привык болтаться взад-вперед по свету и месяцами находиться в пути... Но о поездке пока нет и речи. Надо позвонить общим знакомым, узнать адрес Маньки и запросить его телеграммой. Может, он все еще переписывается с Ольгой? Ее-то найти проще других...
От всех этих мыслей Шаталову совсем расхотелось спать, хотя чувствовал он себя паршиво. И в боку начинало покалывать, и насморк набирал силу. Кажется, шофер правильно поставил добавочный диагноз.
Шаталов встал, накинул на плечи меховую куртку, выдвинул ящик стола и принялся разыскивать старую записную книжку, в которой был телефон Ольги. Но в руки лезли какие-то забытые, очевидно, его собственного сочинения, стихи, вырезки из газет, пачки счетов за приемник и квартиру, потускневшие офицерские погоны...
Книжку он все-таки нашел под кроватью, среди кучи лоций и карт. И сразу стал звонить.
Сонный голос, растягивая слова, спросил:
— Кто, простите, в такую рань звонит мне?
Это была, конечно, Ольга, ее стиль.
— Проснись, — сказал Шаталов. — Уже девять часов. — И замолчал, ожидая, узнает она его или нет. Она узнала, хотя последний раз они виделись очень давно.
— Дмитрий?
— Да. Здравствуй. Мне срочно нужен адрес Мани. С ним что-то случилось. Ты можешь помочь?
— Тебе не стыдно спрашивать адрес друга у меня?
— Стыдно.
— Адреса я не знаю. Но ты успокойся. Он не на смертном одре. Если б умирал, то написал что-нибудь и мне. Она была права. Манька бы это сделал.
— Ты не меняешься, — сказал Шаталов.
— Да. Приезжай вечером. Поговорим. Кое-что я все-таки знаю про него. Обязательно только приезжай, слышишь? — Ее голос потеплел, стал задушевным. — Мы что-нибудь придумаем для него. Приедешь?
— Да.
Он позвонил еще в аэроагентство. Просто так, на всякий случай. Оказалось, что прямые билеты на Хабаровск и дальше будут только дня через четыре.

3

К вечеру соседка принесла ему кофе, градусник и капли от насморка. Ради интереса он измерил температуру. Ртуть быстро поднялась к тридцати восьми. Стряхивать термометр Шаталов не стал. Соседка просила его не делать этого самому. Она была убеждена, что мужчины бьют все стеклянные предметы. А градусников сейчас не найти.
Выпив кофе и пустив в нос едкие капли, Шаталов стал приводить себя в порядок. Бреясь, он думал о том, почему градусники — дефицит. Что смотрят аптекари. Да и сам тоже хорош: и простуда, и кости болят, и сердце бьется, и хвост трясется... Будто старик уже... Только и делать с такой температурой, что ездить на Дальний Восток и обратно... Манька вот не болел ни разу в жизни. Ему ветер, холод, мокрые портянки в сапогах, как смоленой шпале снежок.
Выбривая упрямую щетину на кадыке и все больше раздражаясь, Шаталов заметил, что у него слегка дрожат руки. Неужели впереди больница? Этот запах салицилки!.. Брр! Руки дрожат... У Маньки они дрожали один-единственный раз, его большие и грубые солдатские руки с неимоверной твердости ногтями. Нет, два раза: когда он рассказывал про эсэсовца и когда первый раз увидел Ольгу.
Вспомнилось, как белой весенней ночью они с Манькой дневалили возле училищных шлюпок на Фонтанке — охраняли их.
Было свежо и ясно все вокруг. И только от воды временами, когда замирал ветер, попахивало гнилью. Река чуть слышно взбулькивала, обтекая шлюпки. Набережные были еще пустынны, и лишь кое-где начинали появляться белые фартуки дворничих.
Чугунные сфинксы на устоях разрушенного моста поднимали над водой бесстрастные, холодные лица. В телах сфинксов чернели дыры — следы снарядных осколков.
Шлюпки стояли вдоль гранитной набережной цугом — одна за другой — и поскрипывали пеньковыми швартовыми. В крайней из них сидели Шаталов и Манька со штыками на поясе и сине-белыми повязками на рукавах бушлатов. Еще дремали дома. Коты бродили по карнизам и кричали страшными голосами. Солнце должно было высунуться из-за крыш с минуты на минуту.
Шторм-трап, привязанный к решетке набережной, давно купал последние ступеньки в грязной воде Фонтанки, и все лень было протянуть руку и втащить его в шлюпку.
Они сидели молча и мечтали каждый о своем. И вдруг Маня сказал:
— Дима, я вот думаю сейчас, зачем живет человек. Он живет, чтобы радоваться, понимаешь? Но вся суть жизни в том, сколько человек получает человечности в единицу времени. И сколько отдает ее... — Маня к той поре уже победил математику и прочно усвоил разные математические выражения.
Шаталов было собрался сказать ему об этом, но тут по набережной зазвучали шаги невидимых людей и неожиданно оборвались, стихли где-то рядом. Женский голос, чуть растягивая слова, произнес:
— Вот я и дома... Как быстро кончилась ночь сегодня... Мужской ответил:
— Да, пожалуй...
И опять женский, будто бы шутливый, а на деле тревожный и тоскливый:
— Ты не хочешь меня поцеловать на прощание?
— Конечно, поцелую.
— Вот это да! — сказал Маня шепотом и подмигнул.
— Вся суть в том, сколько человек получает поцелуев в единицу времени, — наставительно прошептал в ответ Шаталов.
— Ну и дурак, — обиделся Маня.
Мужчина наверху горько вздохнул:
— Курить как хочется!.. Тут возле шлюпок всегда военные дежурят... Что, если мне у них папироску спросить?
— Конечно, Игорь!.. Подожди минутку...
Зачастили по граниту набережной каблуки, и наверху, возле решетки, появилась девушка... Вот тогда-то задрожали Манины руки.
Пальто у нее было наброшено на голову. Из-под пальто выбивались распущенные волосы, кудрявые и золотистые. Она поставила ногу на перекладину перил, и друзья увидели над собой узкую маленькую подошву.
Девушка неторопливо оглядела их обоих и сразу поняла, к кому следует обращаться.
— У вас нет папиросы? — спросила она у Мани и улыбнулась. И сразу же выкинулось из-за крыш солнце.
— Есть!! — сипло рявкнул Маня, и шторм-трап заскрипел и закачался под тяжестью его массивного тела. Наверху он схватился одной рукой за стойку перил, а другой стал обшаривать карманы своей робы.
Шаталов намеренно помедлил и наконец сказал невозмутимо:
— Они в шлюпке, а не у тебя в карманах. Они лежат в корме, позади за спинной доски, под флагом, твои папиросы.
Девушка заглянула Мане в глаза и сказала:
— Вы очень хорошо лазаете по этим веревкам, прямо как обезьяна!
— Он еще не то умеет, — буркнул Шаталов, наблюдая, как Манька, обжигая ладони, рушится обратно в шлюпку.
Спустя неделю Маня невзначай сказал:
— Знаешь, Димка, я все не могу забыть... Ну, ту, на Фонтанке. Мне, по правде говоря, хотелось бы ее еще разок увидеть...
— Сегодня же ты должен что-нибудь набедокурить. Ну, пихни под ребро соседа в строю после команды «смирно», — посоветовал ему тогда Шаталов. — И вообще получай как можно больше нарядов вне очереди. И старайся заступать дневалить возле шлюпок. Она живет там где-то рядом. И, поверь моему опыту, все будет в порядке.
— Ты думаешь? — спросил Маня задумчиво. Он все всегда понимал буквально, и на вечерней поверке, когда комроты зачитывал приказ, взял и ни с того ни с сего пихнул под ребро стоящего сзади него курсанта. И, не отходя от кассы, заработал пять нарядов вне очереди.
Интеграл сказал ему по этому поводу:
— Маня, ты уважать себя заставил и лучше выдумать не мог.
А флегматичный Пашка добавил:
— Но твой пример другим наука...
После каждого дневальства Маня честно рассказывал новости. Как однажды увидел ее в окне четвертого этажа, как пронюхал номер квартиры... И, наконец, Ольга сама подошла к Фонтанке, поставила стройную ногу на перекладину перил и, покачивая туфелькой над похолодевшим Маней, сказала:
— Вы не маленький, и я не маленькая. Правда?
— Так точно, — сказал Маня.
— Вы очень добрый, неловкий и вообще хороший человек, да?
— Да, — смиренно согласился Маня.
— Ну, вот... Я так и знала. Вылезайте сюда наверх, и поговорим.
Он, конечно, вылез, хотя дневальным из шлюпок вылезать наверх запрещалось.
— Я люблю, — сказала она спокойно и гордо. — И я счастлива... И не смотрите больше на мои окна так подолгу, иначе кто-нибудь украдет все ваши лодки.
— Хорошо, я не буду больше смотреть, — ответил Маня. — Я ни на что не рассчитывал. Я, по правде говоря, только хотел бы иногда быть вам полезным... Вот только и всего...
— Спасибо. Я это запомню, — сказала Ольга.
Так они познакомились. И скоро отношения их стали сложными и для Мани болезненными, но в то время он, Шаталов, был слишком молод и глуп и слишком любил острить по всякому поводу и без повода, чтобы понять это. Теперь он острит меньше. Он стал серьезнее и грустнее. Он, между прочим, понял, что отношения с женщиной требуют очень большого душевного напряжения, и твердо решил, что женщины любят усложнять и запутывать жизнь, умеют будить жалость к себе, а потом пользуются этим...
Закончив бритье, Шаталов попудрил ободранный кадык, оделся и поехал к Ольге, хотя от промозглой сырости на улице его прохватывала дрожь.
Знакомый дом на Фонтанке. Четвертый этаж. Шаталов дал три длинных звонка. Это по азбуке Морзе буква «О». Когда-то Ольга знала морзянку и мечтала о кораблях.
Открыла она.
— Разве можно так трезвонить в коммунальных квартирах? Ты все остаешься прежним...
— Я сперва хотел выбить SOS, но шесть тире и три точки, действительно, многовато. — Он несколько потерялся. Когда люди долго не видятся, они отвыкают друг от друга. И как-то странно говорить «ты» тридцатилетней красивой женщине, которая разглядывает тебя насмешливыми глазами.
— Дима, это глупо, но я волновалась, ожидая тебя... А где погоны? Демобилизовался?.. Сейчас многие демобилизуются. Ну, проходи в комнату.
Он вошел. В комнате с высоким потолком, со старинной, неуклюжей мебелью ничего не изменилось. И на книжном шкафу все так же сидел бронзовый Будда.
Осмотревшись, Шаталов сунул кулаки в карманы и сказал, сразу переходя к делу:
— Манька лежит в дрейфе. Надо запросить, что с ним случилось.
— Плохо, что мы находим друг друга только тогда, когда дела наши швах, — сказала Ольга. — Садись, человек дальних плаваний, рассказывай подробнее...
Он вытащил телеграмму, положил на стол:
— Это все, что я знаю. Я четыре года его не видел.
Она не сразу взяла бланк.
— Отчего так хрипишь? Простыл?.. Железный вы народ, моряки... Да, пахнет от тебя... как это говорят романисты? «йодистым запахом водорослей»... — Она насмешничала привычно, без напряжения. Но Шаталову показалось, что ей совсем не хочется сейчас шутить и насмешничать.
— От долгих разлук люди вообще чужеют, но в чем-то начинают относиться друг к другу проще и лучше, ты не согласен? — спросила она, закуривая сигарету.
Он не согласился, и она наконец взяла телеграмму. Потом забралась на стул с ногами, обтянула на коленях юбку и рассмеялась сразу, как развернула бланк.
— Эти тчк и зпт! Весь Маня здесь!
— Да, — сказал Шаталов.
Он начинал почему-то злиться. Он давно не видел женщин, и ее губы, и обтянутые юбкой ноги, и бусы, которые скользнули за воротничок белой кофточки... Ему вдруг стало совестно того, как он сейчас посмотрел на Ольгу. И вообще, зачем он сюда поехал? Что она может объяснить и чем помочь?
— Маня влюбился, — все улыбаясь, сказала Ольга и щелчком перекинула Шаталову телеграмму. — Уверяю тебя. Я рада. Ему давно пора выкинуть из головы такую дрянную женщину, как я.
— Успокойся, он тебя давным-давно выкинул, — сказал Шаталов и добавил, подумав: — Я не подозревал, что с возрастом ты станешь самокритичнее...
Ольга прошлась по комнате, заговорила устало, без улыбки:
— Ты еще многого не знаешь. Боже, как медленно вы взрослеете! Плаваете по морям, тонете, воюете, командуете пароходами — и все обидчивые мальчишки... И у вас насморк, и вам надо ставить горчичники... И руки у тебя грязные. Иди в ванную, помой их. Тогда дам выпить.
Шаталов невольно протянул руки ближе к свету и, повертев кистями, сказал:
— Чистые совсем, все ты врешь.
— А ногти?
— Ногти! Это не та грязь. Это от соли, рыбы, тросов и въедается на года. Когда улов хороший, капитан становится к штурвалу, как простой рулевой, а все остальные — и штурманы, и механики, и помполит — трясут сети на палубе вместе с матросами. Тебе бы разок повытаскивать селедку из ячеек дрифтера в штормовую погоду! Ты бы узнала, какими делаются руки у штурманов и как достается людям закуска к выпивке.
Он говорил все это с запалом, с болью, потому что готов был платить морю любым, пускай очень тяжелым трудом. Только бы не расставаться с ним, с этим морем.
— Ты... рыбак? Ловишь рыбу?
Ему вдруг захотелось что-нибудь соврать про себя, выдумать что-нибудь красивое и удачливое, но было уже поздно.
— Рыбак? Нет, что ты! Я плаваю в голубых, прекрасных просторах. Как у Грина: пальмы на берегах, солнце над головой, и женщины, смуглые, как ананасы, бегают вокруг по серебряным волнам. — Он невесело засмеялся и все-таки пошел в ванную.
Слова Ольги про мальчишек и их медленное повзросление прозвучали как-то судорожно. Ей, очевидно, надо было дать время успокоиться. И он намеренно долго мыл руки, раздумывая над тем, почему в комнате Ольги не видно следов мужчины: ведь она замужем. Она любила этого своего будущего мужа еще со студенческих времен. А он, кажется, никогда не любил ее всерьез. Хотя, может, и любил. Здесь сразу не разберешься. Но что-то он натворил, уехал, они расстались. И Ольга совсем сходила с ума, на нее смотреть было страшно, и она чуть было не наделала глупостей, но он вернулся, и они поженились.
Полотенца в ванной Шаталов не нашел и отправился в комнату с мокрыми руками. Там на столе уже стоял графинчик и лежала всякая еда.
— А я не догадался чего-нибудь купить, — сказал Шаталов.
— Не будь ханжой! Если во мне есть что хорошее, так это отсутствие ханжества. — Она пилила батон хлебной пилой, волосы лезли ей на глаза, и вид был сердитый.
— Дай наконец полотенце, — миролюбиво попросил Шаталов. — И потом мы все уходим от главной темы. Может, Манька сейчас концы отдает.
Ольга не ответила. Она сама наполнила рюмки, потом чокнулась с Шаталовым; помедлила и звонко чокнулась с графинчиком, сказала:
— Пускай это будет он. Он сегодня с нами.
— Пускай, — ответил Шаталов.
— Я каждый год получаю две телеграммы: на день рождения и на Новый год. И всегда с тчк и зпт. Но сейчас я, по правде говоря... — Здесь она не выдержала и засмеялась: — Помнишь эти его бесконечные «по правде говоря»?
— Да, — сказал Шаталов.
Наступила пауза. Шаталов подумал, что Ольга ровным счетом ничегошеньки не знает про Маню. Ей хочется повспоминать прошлое, молодость. Поэтому она, наверное, и позвала его.
— Где твой муж?
— Нету. Разбитая посуда, очевидно, рано или поздно должна развалиться. Каким клеем ее ни клей. Ты удовлетворен?
— Я? Да. Я даже рад. Мне всегда было обидно за Маню. И, если хочешь, за тебя тоже.
— Оставим это... А что ребята? Володя Кузнецов, Паша, Слава?
— Раскидало всех по разным флотам, — сказал Шаталов. — У тебя нет горчицы? Когда насморк, — колбаса кажется овсяной кашей.
— И это все, что ты можешь мне сказать про друзей?
— Ну, Интеграл удачно атаковал Пашкину подлодку на учениях... Ну, это тебе интересно? А больше я ничего не знаю.
Он на самом деле больше ничего не знал. После демобилизации все дальше и дальше отходил от ребят. Сняв погоны, он утратил право знать то, что знали они. Это было обидно. И потом все время казалось, что ребята считают его закоренелым неудачником, жалеют. От этого делалось как-то стыдно и неприятно. Приятели и друзья двигались вперед по жизни, и он считал, что не следует путаться у них под ногами. Даже по отношению к Мане он вел себя безобразно: перестал отвечать на письма, отказался как-то ехать вместе с ним в отпуск отдыхать. Вместо того чтобы идти к людям с открытой душой, он замыкался в себе. Он понимал, что все это глупо, плохо, но ничего не мог с собой поделать.
— Ну, ну! — сказала Ольга, передразнивая его. — От твоих разговоров звенит в ушах. Ты стал таким же нудным рассказчиком, как и Маня.
— Манька никогда не бывает нудным.
— Да, я, вероятно, нашла не то слово, — задумчиво сказала она. — Он добрый, смелый и сильный человек очень конкретных, простых целей, путей... «Надо уметь хорошо стрелять из пушки», «нельзя жениться на женщине, если она не любит тебя до сумасшествия», — все это совершенно правильно, но в жизни все сложней и запутанней...
— Хорошая горчица, — пробормотал Шаталов, затягивая ответ.
В ее словах была какая-то внешняя правда. Да, Манька не был способен на порывы и отвлечения в сторону от основной своей линии. Но это как раз и помогало ему правильно и толково жить. Однако последовательности у Мани бывало и чересчур. И это могло казаться тем, кто знал его мало, скучноватым.
— Только уж не тебе и не мне судить его, — сказал Шаталов. В голове у него приятно шумело вино, ломота и боль в костях ослабли. Сердиться на Ольгу всерьез не хотелось. Да и в конце концов сидеть за столом с красивой женщиной — это так славно после нескольких месяцев тяжелой работы, дрифтеров, кухтылей, ваеров и селедки.
— Я не сужу никого, — ответила она, накручивая на палец бусы. — А в то, что он выбросил меня из головы, не верю! Маня может решить, что его долг — завести семью и трех детей. И он женится и перевыполнит план: вырастит пятерых. Но меня он не забудет никогда... Да, Маня-то вырастит сыновей, а я... Ах, не будем больше об этом!
— Я налью еще, а ты сиди тихо, — сказал Шаталов.
Он взял графин и почему-то опять вспомнил зимнюю штормовую Атлантику, совершенно ровные по величине, огромные валы с дымящимися вершинами, тяжелые, неотвратимо накатывающиеся на траулер; стремительный кивок мачт навстречу каждому из них и лицо мастера по рыбодобыче Ершинина, с выбитыми зубами, с напряженной, но весело-отчаянной ухмылкой на плоских, растрескавшихся губах: «Держись, паря! Не все на свете корытом крыто!». И от этого воспоминания, от того, что он никогда больше не увидит ни этих валов, ни кивка мачт, ни полос сдутой ветром пены, ни ухмылки Ершинина, Шаталову с новой силой стало горько и обидно. Но он заставил себя не думать обо всем этом, о себе. Сейчас он уже нужен был Мане и Ольге. Поэтому не следовало раскисать.
Он аккуратно поставил графин на стол, твердо сказал:
— Держись, Оля.
Она с притворной небрежностью махнула рукой, попросила:
— Знаешь, ты выйди, а я форточку открою... Душно очень, накурили мы с тобой... А ты нездоров...
«Пожалуй, — думал он, расхаживая по коридору, — мы с ней чересчур быстро понимаем друг друга. В чем-то мы похожи. Но усталости у меня нет. Все неприятности моей жизни происходят только от самого меня и касаются, лупят только по мне одному... А Ольга — странная женщина. Она, очевидно, из тех, для которых любовь, счастливая или несчастливая, — это самое главное в жизни... Как плохо, что в момент встречи с Маней она любила другого. Если бы не это... Вот что я сделаю: измерю этот коридор шагами. И если число шагов четное, то завтра я еду в управление и выколачиваю две тысячи рублей в счет окончательной расплаты. Потом я вылетаю в Москву, а оттуда проще выбираться дальше. Послезавтра я в Хабаровске. Противная вещь — эти посадки. Уши болят, и даже тошнит от них. И ноги крутишь, вертишь... Да, самолет — противная вещь...»
Чтобы не обманывать самого себя, он зажмурился и пошел по коридору, вытянув вперед руки. На семнадцатом шаге руки уперлись в стенку. Он сделал восемнадцатый, коснулся стенки носом и решил, что судьба сказала свое слово. Но и без этого слова он чувствовал, как что-то уплотнилось, утрамбовалось внутри. И теперь появилось нетерпение: «Надо ехать к Мане. Надо. Зря он не позовет. Надо!»
Шаталов вернулся в комнату, ощутил прохладную свежесть воздуха, глубоко вдохнул и вдруг понял, что в самом деле пришла весна.
— Весна! — сказал он. — Утром меня вез один шофер... И вот он так радовался весне, а я сердился на него... Стыдно даже вспоминать... Неважно мне, Оля, последнее время.
— Я вижу, — кивнула она. — А к Мане ты полетишь?
— Да. Мне это нетрудно... Маяков я в своей жизни не зажег, но с якорей научился сниматься легко и быстро.
Она помолчала и вдруг засмеялась, подошла к нему, положила руки на плечи:
— Это глупо — то, что ты решил лететь, но в чем-то хорошо для тебя самого. А еще... еще мне тебя жаль, Димка. Не потому, что летишь. нет. Просто так...
Она нагнулась и поцеловала его в щеку.
— Как только раздобуду валюту, махну в столицу, — хрипловато сказал он и встал со стула. — Прямых билетов нет на Хабаровск. И не будет до четверга. А про жалость не смей больше говорить: за волосы оттаскаю...
— Мальчишка! — сказала она. — Обыкновенный мальчуган. Сиди и жди меня. Мне надо сейчас уехать, а ты меня жди до любого часа. Будешь ждать?
— Буду, — послушно сказал он.
Ольга быстро собралась и ушла, а Шаталов подсел к окошку и стал глядеть вниз на отблески фонарей в черных полыньях Фонтанки, на отвалы грязного снега вдоль набережных. Знакомые сфинксы лежали теперь по углам нового широкого моста. Через мост шли трамваи и показывали Шаталову длинные спины и роняли в ночь синие вспышки. От шума трамваев и грузовиков стекла в окнах подрагивали.
Раньше, когда моста здесь не было, возле дома Ольги стояла тишина. Пахло старым Петербургом и морем. И об этом всегда думалось на ночной вахте у шлюпок.
Шаталов вспомнил первый приход к Ольге. Манька один идти боялся и пригласил с собой его и Интеграла. Они отправились, чистенькие, надраенные до ослепительного блеска курсантики.
Пришли, постояли возле закрытых дверей и ушли: Ольги не оказалось дома, хотя время она назначила сама.
На улице Интеграл сказал, как всегда, чужими стихами — и очень многозначительно:
— Умолкнул бес. Мария в тишине коварному внимала сатане! Вероятно, он и сам не знал, почему вдруг ляпнул такое двустишие, но Маня весь передернулся и закосил глазами. Шаталов первый раз увидел своего добродушного друга в бешенстве. Минут через пять Маня пришел в себя и смог наконец говорить.
— Прости, Вова, пожалуйста... — сказал Маня. — Я понимаю, что ты не хотел ничего плохого про нее... Но не надо больше шутить.
...Как Манька мечтал ходить в отпуске целый месяц подряд вот по этой мокрой набережной Фонтанки, под этими окнами! И каждый отпуск уезжал то в Среднюю Азию, то в Сибирь. Он искал братишку.
Отец Мани умер еще до войны. Мать погибла при бомбежке, когда они бежали из горящего Смоленска. Она завещала Мане разыскать младшего брата, Федьку. Федька пропал в сумятице эвакуации. И Маня много-много лет искал его. Маня непоколебимо верил в то, что Федька жив. И нужно было во что бы то ни стало выполнить последнюю волю матери. И он нашел. Где-то в Караганде, в детдоме. И привез Федьку в Ленинград, в суворовское училище.
— Вот видите! — с гордостью сказал Маня, представляя Ольге и Шаталову веснушчатого робкого паренька, и ласково постукал по его стриженой голове ребром ладони. — Вот видите, я и сколотил себе семью. Теперь мне не надо никуда ездить.
— Очень рада за тебя, — рассеянно сказала Ольга.
Они заканчивали тогда третий курс, а она — университет по географическому факультету. Ее дела были совсем плохи. Человек, которого она любила, бросил ее и уехал. Она похудела, повзрослела и начала курить. И теперь стреляла папиросы уже для себя, потому что у студентов всегда нет денег и нет табака. А она еще осталась без стипендии, но все равно ни черта не делала. Не могла она тогда заниматься, часто плакала. А когда к ней приходил Маня, смеялась над ним. Смеялась бездумно, но зло. Ей надо было на ком-то вымещать свое горе, что ли. А Маня так терпеливо все сносил и все прощал! И это еще больше раздражало Ольгу. Каждое увольнение Маня сопровождал ее в Филармонию. Это Манька-то, который непробудно засыпал от любой музыки, кроме джаза! Да и джаз должен был греметь на всю железку. Но ему было совсем необходимо видеть Ольгу хотя бы раз в неделю. Для этого он был готов на все.
Но вот как-то перед самым отъездом на практику, когда каждый час увольнения особенно дорог, Маня вдруг возвратился из города раньше срока.
Шаталов изучал денежный фетишизм, греясь на весеннем солнышке во дворе училища, — готовился к сдаче политэкономии. Рядом вдоль забора расхаживал часовой, глядел на воскресную улицу и напевал смешную песенку:

Сегодня воскресенье,
Будет увольненье,
Мама будет целый день с тобой...
И вдруг в эту будничную жизнь вернулся из увольнения Маня. Он медленно подошел к Шаталову, сел рядом и отцепил от пояса палаш.
— Почему ты разоружаешься, дружище? — спросил Шаталов, разглядывая его грустную физиономию.
Маня засопел и вытащил палаш из ножен.
— Сегодня произошло событие чрезвычайной важности, — сказал он и проткнул палашом консервную банку. — Оля предложила мне выйти за нее замуж. То есть, по правде говоря, жениться. Она все назвала своими именами, — ровным, но безжизненным голосом продолжал Маня. — Ей все одно, я или колонна Фондовой биржи. Ей надо так отомстить. И точка. Я этого не понимаю, но...
— Н-н-да, — сказал Шаталов, закрывая конспект с денежным фетишизмом.
Маня ухватил Шаталова за ногу повыше ботинка и подтянул вплотную к себе.
— Зачем ты это делаешь? — машинально спросил Шаталов.
— Мне плохо сейчас. И Оле плохо. И я хочу чувствовать тебя поближе, потому что ты мой друг.
Шаталов молчал. Он не знал, что тут надо советовать и говорить.
Часовой все ходил и пел свою песенку.
Приплелся Володька-Интеграл, сдернул с Маниного палаша консервную банку, шмякнул ее о забор, пробормотал:
— Буря жиреет на якоре, ребятишки.
Потом постоял немножко, укоризненно покачивая головой, спросил:
— Чем пахнет наш горизонт, старики?
И сам себе ответил:
— Двойкой пахнет и переносом экзамена на осень.
Маня дождался, пока Интеграл ушел и сказал:
— Дима, я знаю: тебе трудно советовать мне. Есть положения, когда мужчина должен все решать сам. И я решил. Она, я думаю, поступает неправильно, слабо и некрасиво. Я решил отказаться. И прошу тебя только об одном: сходи сейчас к ней и скажи об этом. Она ждет. Я не могу сам. Я боюсь согласиться.
— Меня не уволят: списки давно поданы, а комроты уехал домой.
— Все это сейчас не имеет значения, — сказал Маня холодно. — Нужно, чтобы ты шел. И сразу. Она ждет. И ей плохо ждать.
Маня никогда не думал о себе, если что-нибудь для кого-нибудь делал. И просить для себя он умел так же честно и прямо.
— Добро, — сказал Шаталов.
За самовольную отлучку ему полагалось двадцать суток ареста с пребыванием на гарнизонной гауптвахте. Но Маня был его друг. И Маня все это понимал не хуже его, но считал в данном случае пустяком, значит, так и было.
Ольга очень удивилась, когда увидела его вместо Мани на пороге своей комнаты. Вряд ли она могла предполагать, что Маня — робкий, влюбленный, добрейший Маня — возьмет да откажется жениться на ней. Тогда она, вероятно, впервые поняла, что этот Маня не так прост, как кажется.
— Боже, как все это глупо! — твердила она. — Боже, как все глупо и нехорошо я делаю!..
Самовольная отлучка закончилась удачно: патрули в городе Шаталова не задержали, а начальство не успело хватиться...
Через несколько дней они уезжали на практику, но Ольга проводить не пришла.
Роты курсантов стояли на набережной Невы в молчаливом строю. У бочек посреди Невы их ожидали корабли. Маня отправлялся на минный заградитель «Алтай», а Шаталов — на учебный корабль «Комсомолец».
Впервые они расставались надолго — на три месяца. И встретиться теперь должны были только после окончания практики, в Ленинграде, в отпуске...
Время приближалось к полуночи.
Шаталову наскучило смотреть на Фонтанку. Он полистал книги и журналы по географии, потом подошел к статуэтке Будды, пожал все шесть рук азиатского бога, спросил:
— А где у конца начало, ты знаешь, старина?
Будда не отвечал. Только чуть приметно улыбался умным, недобрым, загадочным лицом.
Шаталов прилег на диван и сам не заметил, как задремал.
— Ты болен. И уже очень поздно: я задержалась, — сказала Ольга, растормошив его. — Я тебя уложу здесь, на диване. Но сперва поставлю тебе горчичники. И ты будешь их у меня держать, как миленький, хотя мужчины терпеть не могут горчицу, когда она попадает к ним на спину, а не на язык...
— Давай, — сонно пробурчал Шаталов. Ему совсем не хотелось отнекиваться и по холоду ехать домой. — Давай мажь меня горчицей, хотя ты и глупая совсем женщина, потому что упустила Маньку. Правда, ты теперь стала как-то лучше: добрее и симпатичнее.
— Я тебе покажу свою доброту! — сказала Ольга.
Горчичники оказались свирепыми, а Ольга ходила вокруг и следила за Шаталовым, чтобы он не отрывал спину от дивана. Она включила приемник и музыкой заглушала его стоны и жалобы.
— Лежи, голубчик, лежи, герой, лежи, морской лев... — говорила она монотонно и давала Шаталову курить только из своих рук. Потом смазала его спину вазелином, и он уснул, а проснулся, когда позднее утро светило в окно.
Комната была пуста. Рядом с диваном на стуле стоял будильник и звонил. Под будильником лежала записка, а рядом — деньги.
Ольга писала: «Дмитрий, билет на самолет до Хабаровска будет оставлен для тебя прямо в кассе аэропорта. (Вот что значит улыбка красивой женщины!) Отправление в 13.40. Ты успеешь съездить за зубной щеткой и др. манатками домой. Деньги вернешь, если сам вернешься от этого зверя живым. А ему скажи, что одно из лучших воспоминаний Ольги за всю ее жизнь — это то, как темнели у Мани глаза от нежности к ней. И Ольга будет помнить об этом всегда.
Я ушла учить детишек географии. Запри комнату и ключ положи у дверей под коврик».
Шаталов не поехал домой. Зубную щетку можно купить в любом киоске. А больше ему ничего не было нужно.
Он еще повалялся на диване, прислушиваясь к боли в костях, тщательно вгляделся в мелкий уверенный почерк Ольги и подумал, что, вероятно, не очень легко школьной учительнице в один вечер собрать две тысячи рублей. У нее есть друзья, если она смогла это... Да, наверное, есть. Но позови сейчас Манька, и Ольга, пожалуй, откликнется на зов... А может, и нет. Черт их, женщин, разберет! А записку следует доставить Мане в целости и сохранности... Оказывается, у этого типа от нежности умеют темнеть глаза.
Настроение было какое-то непонятное, неустойчивое, но в душе оттаяло. Той пустоты внутри, с которой Шаталов шагал от Рыбного порта к автобусу, той беспросветности теперь не было.

4

И вот перекосился и пошел кругами горизонт: самолет заложил прощальный вираж над городскими окраинами.
Шаталов поерзал в кресле, устраивая ноги поудобнее.
Опять его куда-то понесла нелегкая. Он спешит к Мане. «Прилетай, я в дрейфе». Подожди еще сутки, старик. Скоро Димка пожмет твою огромную лапу.
В Москве при смене самолета выяснилось, что дальше Шаталов должен лететь на «ТУ». Это был еще один сюрприз Ольги. Теперь заметить взлет или посадку можно было только тогда, когда начинала мелькать под самым окном земля.
Солнце блестело на крыльях машины. Улыбались бортпроводницы. Пассажиры листали журналы. Все они неслись на восток и обгоняли время, но в мыслях Шаталов все возвращался назад. Он летел выручать из какой-то беды друга своей юности. И будто сама юность за это вернулась к нему, и вот она — рядом.
Подремывая на высоте восьми километров, Шаталов вдруг улыбался, вспомнив привычку Мани стукать кулаком по всем предметам вокруг. И видел его лицо: тяжелые, твердые щеки, широченный лоб и добрые небольшие глаза под едва заметными бровями...
Маня еще на первом курсе решил стать подводником и писал об этом рапорт за рапортом.
Они понимали уже тогда, что в будущей войне, если она все-таки начнется, подводная лодка, вооруженная ракетой, станет решающей боевой силой на море. И Манька сразу решил держать в своих руках главное оружие. А Шаталову хотелось, кроме службы, еще морского простора, и волн, и свежего ветра, и горизонта, чистого и ясного, а не иссеченного делениями на перископном стекле. Он любил море, а не духоту в отсеках...
О Маньке все время думалось только самое хорошее. И поэтому вспомнилась последняя, проведенная в разлуке с ним летняя практика, когда Ольга не пришла их провожать. На этой практике уже перед самыми зачетными стрельбами Шаталов получил сообщение о смерти отца. Отец умер совсем неожиданно, далеко на юге, в командировке. И его смерть потрясла Шаталова. И сразу, как с нами бывает, он вдруг понял, что часто обижал отца, не отвечал на его письма, редко находил время для встреч и не до конца ценил в старике великолепные человеческие качества: доброту и душевную честность, например.
Он не мог удержаться и плакал ночами, уткнув лицо в пробковый матрац подвесной койки.
Но служба службой. Звенели на корабле сигналы тревог и авралов, наступали сроки очередных вахт и дежурств, зачетов и зачетных артиллерийских стрельб. Ребята волновались, ожидая этих стрельб. Завалить их означало на две недели задержаться на практике вместо отпуска. Шаталов не волновался. Он отупел от горя. Он с треском завалил стрельбы. Никогда еще в жизни ему не было так плохо, как тогда. Если б рядом был Маня!
И вот «Комсомолец» вернулся в Кронштадт и стоит на рейде.
В кубриках шум и хохот. Ребята пришивают на рукава новые курсовые знаки, собирают вещи, чистятся. Сейчас подойдет десантная баржа и повезет их в Ленинград. Может, уже сегодня они получат отпускные билеты и уйдут за КПП училища.
А двоечников человек пять. Они лежат на койках тусклые, как нечищенная год бляха. Шаталову кажется, что весь мир вокруг — серая вата.
В кубрике становится все тише и тише. Ребята поднимаются на палубу. Слышно, как трутся снаружи по борту кранцы, — это швартуется баржа. Помощник дежурного по кораблю заглядывает в люк:
— Курсант Шаталов!
Шаталов вздрагивает: что-нибудь случилось?
— Есть!
— Заступаете сегодня дежурным по камбузу!
— Есть!..
Тоска достигает предела. Шаталов сует в рот завязку от наволочки и начинает ее жевать. За иллюминатором плещется равнодушная вода, крутится размокший окурок, все не может потонуть. Потом тонет... И вдруг:
— Димка, ты тут? Черт, темно как... по правде говоря...
— Маня?! — орет Шаталов. — Маня, это ты?!
— Ага. Я.
Он уже возле самой койки. Его хочется обнять, стукнуть по спине, но все это совершенно ни к чему.
— Заступаю вот сегодня по камбузу, — говорит Шаталов так, будто они расстались вчера. — Схватил пару по стрельбе.
— Ага. Я знаю, — говорит Маня. Он сбрасывает с плеча вещмешок. — Эта койка свободна?
— Да, а ты какими судьбами сюда?
— На барже, — говорит Маня и кидает бушлат поверх мешка.
— Почему?
— Не допустили до стрельбы.
— За что?
— Не допустили — и все.
Он не умеет врать, этот Манька. Совершенно не умеет. Весь последний курс в кабинете стрелял лучше всех, а теперь его не допустили управлять огнем!
— Лешка! — говорит Шаталов, от полноты чувств называя Маню его настоящим именем. — Ты узнал, что я остаюсь, и специально попросил перенести зачет!
Ночь. Штиль. «Комсомолец» не шелохнется. Палубы пустынны. Только с мостика доносится кашель вахтенного офицера. На востоке — там, где Ленинград, — небо подсвечено городскими фонарями и будто дрожит.
Они с Маней сидят на полубаке, курят.
— Чем дальше от войны, тем слабее махорку делают, — говорит один.
— А помнишь, раньше была в красных пачках и черных, — говорит другой. — В красных — крепкая, в черных — дрянь.
— Только не сами пачки были красные, а надписи на них: «Тютюн-трест».
— Ага...
Так они беседуют. Но больше молчат. Просто сидят и смотрят на темное море, тлеющее на востоке небо, близкие огоньки Кронштадта.
— Ольга, наверное, не спит... — говорит Шаталов. — Зря ты такое выкинул. И так она уже три месяца одна в Питере. Теперь еще четырнадцать суток...
— Нет. Она спит, — грустно говорит Маня и еще что-то бормочет про себя.
— Чего ты там бурчишь?
— Понимаешь, — говорит Маня своим неторопливым, убежденным голосом, — мужская дружба не менее важная вещь, нежели любовь к женщине. Тебе плохо, и Оле тоже, конечно, плохо. Но человек должен сам решать свою судьбу. Нельзя помогать людям, когда они должны решать что-то сами. А тебе я могу помочь: хотя бы вместе потренируемся в стрельбе.
Звенит четвертая склянка.
Они спускаются в кубрик. Тусклым синим огнем светит дежурная лампочка. Шаталову надо рано вставать из-за камбузного дежурства. Он ложится и уже сквозь дрему слышит:
— Димка?
— А?
— Ты здесь?
— Здесь...
— Это хорошо, Дима. Я соскучился по тебе на этом «Алтае»... Где-то в машине стучит движок, подрагивает в такт ему койка. Всплескивает за бортом близкая волна...
Они отстрелялись на чистые пятерки. Они разнесли прямыми попаданиями три мачты на щите. Командир корабля пожал им руки и сказал:
— Это все вранье: не артиллерия — бог войны, а люди, которые управляют огнем. Люди управляют огнем! — повторил он, подняв палец. — Вы свободны, товарищи курсанты, веселого вам отпуска!
Но отпуск оказался грустным. Ольга уехала. Она не оставила Мане даже адреса...
С началом учебного года пришел приказ о переводе Мани в специальное училище подводного плавания. Он добился своего. Но теперь должен был уезжать в другой далекий город.
Прощались на плацу во время строевых занятий: роты готовились к параду.
Взгрустнулось всем ребятам.
— Вчера еще маяк горел, сегодня слеп и он, — пробормотал Володька-Интеграл, неловко чмокая Маню в шею.
— Да, да... Обязательно, — почему-то сказал на это Маня. Потом он понял, что говорит не то, и поправился: — Спасибо, Вова, мне всегда нравились ранние стихи Николая Тихонова. Спасибо, ребята, за все. Вы сами не знаете, какие вы все... Сами не знаете...
— Когда станешь подводником, жри меньше, а то не удифферентуешь лодку, — сказал Пашка. Он всегда шутил грубо, когда боялся показать свои настоящие чувства.
— Хорошо, обязательно, — пообещал Маня. Он так и не научился понимать шутки.
Заиграл на плацу горнист, раздалась команда строиться. Ребята побежали к козлам за винтовками.
— Дмитрий, — сказал Маня. — Если тебе будет плохо, если тебя кто обидит несправедливо, пошли мне телеграмму! Пообещай мне это!
Шаталов пообещал.
— Наша дружба — лучшее в нас, — твердо сказал Маня. — Это помнить надо всегда... Вернется Оля, скажи ей, что я любил ее, как святыню... Я употребил сейчас религиозный термин, но это неважно... Я желаю тебе успехов в боевой и политической подготовке...
— Спасибо, Маня, — сказал Шаталов. — Желаю тебе того же...
Было очень трудно говорить, открывать рот. Он махнул рукой и побежал догонять уходящую роту. Звякали подковы тяжелых рабочих ботинок по мокрым булыжникам, и все хотелось еще сильнее громыхать и топотать ими...

5

«ТУ» летел на восток. Бесконечные просторы России сжимались в короткие трамвайные остановки.
На аэродроме в Омске лежал еще не тронутый теплом снег.
В Иркутске морозный туман с Ангары развешивал по деревьям и проводам сибирский иней — куржак.
А в Хабаровске падал из низких туч такой же, как в Ленинграде, то ли дождь, то ли снег. Здесь Шаталов расставался с «ТУ» и делал еще одну пересадку.
Нетерпеливо ожидая самолета, Шаталов расхаживал по залам аэропорта и смотрел картины с дальневосточными пейзажами. Задержка злила. Тревожно перестукивало сердце.
Уже перед самым отлетом он встретил знакомого майора-интенданта. Разговорились. Шаталов спросил про Маню. Оказалось, что майор не так давно видел его в штабе флота. Тогда Маня был жив, здоров. Он получил уже звание капитана третьего ранга, самостоятельно командовал океанской подводной лодкой, и со службой у него все обстояло хорошо. Но выглядел он грустным, а на предложение сходить в ресторан ответил отказом.
— В ресторане надо пить водку, — сказал Маня. — А у меня, по правде говоря, соглашение с экипажем. Мы все решили откликнуться на призыв и ничего никогда не пить спиртного на берегу. Весь личный состав держится стойко. Они, конечно, не узнают, если я сейчас выпью рюмку, но мне не хочется их обманывать...
Рассказывая о Маньке, майор хохотал так громко и неудержимо, что на них стали оборачиваться люди.
— Ты не слышал, может, он влюблен? — спросил Шаталов.
— Чего не знаю, того не знаю. Он мне не докладывал.
— А волосы у него как, растрепанные и виснут на глаза или прилизаны?
— Кажется, тогда они висели.
— Значит, не влюблен, — сказал Шаталов. — Когда он влюблен, то прилизывается каждый день... И говоришь, грустный?
— Да, — сказал майор и опять расхохотался. — Станешь грустным, если решил до самой смерти в рот капли не брать!
— Ну, ладно. Кончай трепаться, — сказал Шаталов. Ему было не до смеха.
В Н. он прилетел вечером, а последние сто километров до Курамой добирался на попутной машине.
Сопки горбатились по бокам дороги. Шофер молчал и гнал машину. Шаталов обещал ему по два рубля за километр. Ветер свистал за стеклом окна. Кабина качалась. В сиденье ныли пружины. Изуродованные ветром сосны то подскакивали к самой дороге, то галопом поднимались на сопки. Шаталов курил папиросу за папиросой. Нетерпение переполняло его. В нетерпении и скорости пропало все: мысли, воспоминания, тревога за свое будущее.
Глухой ночью он вылез из машины на развилке дорог. Вокруг было пустынно и темно. Где-то, невидимое за сопками, шумело море.
— Иди на прибой, а потом огни увидишь, — сказал шофер и уехал.
Эхо долго бродило над дорогой, провожая машину.
Шаталов сунул кулаки в карманы и пошел, пережевывая мундштук погасшей папиросы. Он измотался и устал за поездку. От сырой шинели пахло медью. Но все это были пустяки. Он шагал широко и уверенно. И представлял физиономию Мани и то, как они сейчас обнимутся. И Манька будет грустный, чем-то обиженный в жизни, а поэтому еще более дорогой. Они выкрутятся! Вдвоем они обязательно выкрутятся из любой передряги. Держись, Маня! Остались последние минуты. Нет безвыходных положений. Вот так.
Прибой шумел все сильнее и ближе.
Едва заметные во мраке, молчали сопки. Потом они сразу кончились, будто свернулись и откатились назад, черные, колючие. И Шаталов ощутил первое прикосновение влажного морского ветра.
— Здорово, ребята, вы и здесь проказничаете? — спросил он у моря и ветра. Внизу виднелась пригоршня огней, светлая полоска причала, темные силуэты кораблей. И от нарастающего радостного чувства Шаталов вдруг рассмеялся, громко, весело. Там, внизу, его ждал Маня.

6

У прохода на причалы матрос-часовой долго рассматривал, крутил, вертел его документы.
— Или вызывайте ко мне самого капитана третьего ранга, или проведите к дежурному по КПП, — попросил Шаталов.
— Сейчас уже три часа ночи, — вразумительно сказал часовой и нажал кнопку звонка.
Через минуту пришел заспанный мичман, дежурный по КПП, и повел Шаталова к дежурному по дивизиону на плавбазу.
Закачались под ногами доски сходней. Мокрые от ночной сырости поручни привычно заскользили под ладонью. Внизу, между бортом плавбазы и причалом, плескала стиснутая вода. Шипя, вырывался где-то пар. Пресно пахло этим паром, горьковато-маслянистой сталью и еще чем-то — неуловимо особенным запахом военного корабля. Шаталов мог с закрытыми глазами, по запаху различить военный корабль и гражданское судно. И сейчас он подумал об этом.
Лейтенант, дежурный по дивизиону, проверил документы, сказал:
— Командир «стовосемнадцатой» сейчас отдыхает. Может, подождете до утра?
— Нет, — сказал Шаталов. — Я не буду ждать до утра.
— Тогда пройдемте. Его каюта по правому борту номер пять.
— Я найду сам, спасибо, — сказал Шаталов. Лейтенант принимал его за совсем уж штатскую крысу. — Спокойного дежурства.
Шаталов вошел в каюту № 5 без стука и тихонько притворил за собой дверь. В каюте было темно. Только свет палубного фонаря слабо пробивался в иллюминатор. Шаталов прошел к столу, шаря перед собой руками, и осторожно опустился в кресло.
— Манька! И не стыдно тебе дрыхнуть? — спросил Шаталов растерянным шепотом. Ему почему-то не хотелось сразу будить Маню. Хотелось вот так посидеть еще, ощущая позади себя огромную дорогу, которая началась в Ленинграде, нет, еще раньше, в Северной Атлантике, и только что закончилась здесь, и теперь стоит протянуть руку, чтобы коснуться Маниного плеча.
Шаталов закурил и бросил спичку в умывальник. Она погасла не сразу. Слабое пламя отразилось в зеркале и медленно затухло. Над головой по палубе мерно вышагивал вахтенный. Чуть слышно позвякивал ключ в двери, в такт дизель-динамо.
Шаталов сидел в темноте, не сняв шинели, даже не расстегнув ее, курил. Потом решительно поднялся, зажег настольную лампу, отдернул полог койки и сказал:
— Проснись, корсар, я прибыл!
Тяжелое тело стремительно развернулось на койке. Отлетело в сторону на пол одеяло. Манька вскочил, и они обнялись и неумело поцеловались. Очевидно, они достаточно помудрели и постарели, потому что ни тот, ни другой не разыгрывал невозмутимость.
— Я знал, что ты прилетишь! Я знал! — бормотал Маня, стискивая шаталовские ребра так, что тот кряхтел. — Я убежден был: если ты жив, то прилетишь!
Они стояли посреди каюты плавбазы подводных лодок, один в трусах, другой в шинели. За бортом плескала близкая волна. За иллюминатором вспыхивал на далеком мысу маяк.
— Я знал! — твердил Маня.
— Перестань! — сказал Шаталов, оттянул резинку на трусах командира «стовосемнадцатой», а потом отпустил ее. Резинка щелкнула по животу Мани.
— Черт возьми! Это ты?! Ты! — говорил Маня и стукал кулаком по плечу друга.
— Говори, кому надо драть уши, кто тебя здесь обидел? — спросил Шаталов. — Вдвоем мы со всеми справимся!
— Меня? Обидел? Никто меня не обижал, — сказал Маня.
— Оденься, балда, — сказал Шаталов. — А потом расскажешь все по порядку.
— Это правильно, это я сейчас сделаю... Я тут Пашку встретил недели две назад... Передай-ка китель, он на кресле... Пашка к нам подлодку перегонял Северным путем, а потом я его встретил. И он рассказал, по правде говоря, про тебя, про то, как у тебя дела сложились...
— Я тебе все про себя объясню, а сперва скажи, что за дрейф, в котором ты лежишь? Что с тобой случилось?
— Ах, вот ты о чем?! Тебе причины нужны! А просто, без причин, ты бы ко мне прилетел? Если б я тебя позвал?
Шаталов немножко растерянно вглядывался в лицо Мани. Высокий капитан третьего ранга, который тщательно застегивал китель, был сейчас совсем не похож на прежнего Маньку. Он погрузнел, лицо потвердело. Флотские погоны рядом с этим лицом не казались нелепыми и странными, как было когда-то.
— А совсем без причин? — спросил Маня.
— Я вижу, ты научился шутить, Алексей, — сказал Шаталов и нахмурился.
Маня несколько раз прошелся по каюте, ступая тяжело и в то же время осторожно. Каким-то холодком и отчуждением повеяло от него.
— Я мог двадцать раз слетать к тебе, перевести тебе деньги, устроить работу, — наконец сказал он. — Но я решил, что тебе нужнее побеспокоиться о другом и немножко забыть себя, свои беды. Я знал, что ты рассердишься, если не будет никакой причины вызова. И мне невесело сознавать это. И я не тревожил тебя, пока она не появилась... Человек, который трое суток пролежал на грунте после аварии подводной лодки на глубине восьмидесяти метров, имеет право вызвать к себе друга? Да, нас вытащили, и я жив и здоров... Но годы идут, Дмитрий, и море есть море. Ты знаешь, про что я говорю. И мы с тобой как-то все дальше и дальше друг от друга. И это плохо, старик. И тогда на грунте у меня было время подумать обо всем этом.
— Трое суток — большой срок, — тихо сказал Шаталов. Он знал, что такое восемьдесят метров зимнего, стылого океана над тобой, что такое трое суток могильной тишины в отсеках, и распластанные на койках тела матросов, и нечеловеческое напряжение командира корабля.
— Да, большой, — спокойно сказал Маня. — Мы испытывали новую лодку. Новое никогда просто не дается. Сперва мы сами не хотели ее покинуть, думали, что удастся отремонтироваться и всплыть, а потом... Потом поздно стало... Ослабли здорово... И когда все концы уже были отданы, я написал тебе записочку.
Командир «стовосемнадцатой» умолк, все так же шагая по каюте тяжелыми, осторожными шагами.
— Порвал? — спросил Шаталов.
— Что порвал?
— Записку мне.
— Нет. Не порвал. Пускай лежит. Иногда, по правде говоря, полезно вспомнить о смерти... А у тебя синяки под глазами, и селедкой от тебя пахнет. Это от шинели, что ли?
— Дай прочесть, — хрипло сказал Шаталов.
— Ну что ж... Можешь прочесть.
Он открыл каютный сейф, вытащил старую полевую сумку. Шаталов узнал ее. Это была солдатская сумка, с которой Маня пришел когда-то в их училище.
— Почитай, хотя в этом есть что-то нехорошее: ведь я жив. А я к вестовым схожу, прикажу чай согреть.
Маня достал записку, передал ее Шаталову и ушел.
Старательным круглым почерком на плотной бумаге морской карты было написано несколько строк простым карандашом. Карандаш дольше всего спорит с водой — это Шаталов тоже понимал.
«Дмитрий, тебе перешлют это, если нас не вытащат. Я знаю, тебе будет тяжело. Мне уже трудно писать. Ты последние годы стал прятаться и уходить. А я не настаивал. Все служба, служба... И я очень виноват. Сейчас над нами где-то день... Я все об этом думаю, и все думают. И я все тебя вспоминаю... Ты на карниз вылезал, чтобы в баню не ходить... Помнишь, нас в баню почему-то только ночью водили, а ты на карниз вылезал, ждал, когда старшина из кубрика уйдет... А я волновался, что ты простудишься... Сейчас над морем день...»
Шаталов ударил кулаком по выключателю лампы на столе. Ему стало резать глаза, он больше не мог читать. У него остро заныло сердце и перехватило глотку. Будто это он сидел в центральном посту затонувшей лодки, и холодный пот удушья заливал ему глаза, и до дневного света было восемьдесят метров воды, и он писал эти слова...
Все позвякивал ключ в такт дизель-динамо. В приоткрытый иллюминатор дышало море. Все вспыхивал на далеком мысу маяк, плескала за бортом близкая волна. И через минуту сердце отпустило, спокойно, в полную грудь вздохнулось.
Шаталов долго еще сидел один в темноте, смотрел в иллюминатор и думал о том, что кто-то там, в ночном океане, ловит вспышки маяка в узкую щель штурманского пеленгатора. И еще думал о том, что прекрасны бывают не только корабли, но и причалы. И вообще все прекрасно на этом свете: камни и вода, звезды и черный океан, мы, люди, и горизонт, который всегда пахнет ветром.
Шаталов не знал, почему теперь он так верил в это, но когда Маня вернулся, Шаталов встал и хрипловато сказал:
— Алексей, позавчера я видел Ольгу. Пошли ей такую же телеграмму. Такую, как мне.
— Ты думаешь, мне следует это сделать? — после долгой робкой паузы спросил Маня.
— Да, — сказал Шаталов. — Я же вижу, что сейчас у тебя потемнели глаза. И не ставь в тексте запятых и точек.
— Ну, ладно, не буду ставить, — сказал командир «стовосемнадцатой». — Но при чем здесь мои глаза?

1959, № 9