АНТОЛОГИЯ
Виктор Шкловский
Памяти Юрия Тынянова
Ленинград. Начало июня 1922 года.
Белая ночь.
Широкая дымно-розовая заря чуть скошенным венком лежит над городом. Желтизна
и краснота зданий, шершавая красноватая серота гранита, серая, прохладная
голубизна воды разъедены и соединены неярким воздухом.
Теней нет.
Рассеянным светом ночной зари залит город, все предметы круглы и отдельны.
В небе без блеска золотится адмиралтейская игла. На Сенатской площади, на
площади Восстания декабристов без топота стоит тяжелый конь, и Петр молчаливо
протянул руку. Нева, окруженная мостами, отражает небо с зарей.
История, как бы с нами одновременная история без перелистнутых страниц, история,
вся открытая искусством, в воздухе белой ночи лежит раскрытой.
Над Дворцовой площадью краснеет шершавая Александровская колонна, высоко поднятая
на своем пьедестале. Зимний дворец изогнут, изгиб фасада покоряется изгибу
реки. В арке Главного штаба согнута улица, над аркой молчаливые кони. Эхо
шагов негромко. Я иду с Юрием Николаевичем Тыняновым. Мы говорим о декабристах.
Революция — не бунт, революция — новая государственность.
Пушкин ездил по России, как великий открыватель по океану, он сам набрасывал
карты путешествия.
Его путешествия — Бессарабия, Крым, Кавказ, оренбургская степь, поля Великороссии.
Он мечтал написать книгу об овладении Камчаткой.
Александр Пушкин создан Россией для осознания себя. В лицее Царскосельском
дьячковы дети, русские разночинцы воспитывали детей из разоренных дворянских
семей, желая воспитать граждан государства будущего. К народам России обращается
Пушкин в предсмертном своем слове.
Памятник поставлен там, где дружба привела пути многих народов на дорогу великого
русского народа.
На Ваганьковском кладбище под черным раздвоенным, наклонившимся деревом песок
лежал на снегу.
Хоронили Тынянова.
Он был болен рассеянным склерозом, болезнь покрывала известью его нервы, рвала
их так, как изморозь рвет телеграфные провода. Болезнь иногда отступала, потом
возвращалась и захватывала его еще глубже и страшнее.
Тынянов умер.
Пали в реку ручьи. Он донес свою ношу.
В Ленинграде, в темной квартире, недалеко от Казанского собора лежат рукописи
Тынянова, стоят на полках его романы, лежит архив Кюхельбекера.
Над Ленинградом встает кирпичная пыль. Немцы бьют дальнобойными снарядами
по вечному городу.
На полках стоят более чем полсотни маленьких томиков русских поэтов; библиотеку
поэтов задумал Горький, выполнил Тынянов. Романист, ученый, редактор — он
донес тройную ношу.
Он лежал в больнице в Сокольниках. Болезнь долго шла за ним, потом рядом с
ним.
Потом впереди него.
Он был заслонен ею.
Большая почти пустая комната, кровать, заслоненная сеткой гамака, чтобы больной
в муках не упал на пол.
Он лежал, обросший бородой, не изменился лоб выпуклый и красивый. Он не сразу
узнал меня.
Мы заговорили. Я говорил ему о войне, о двенадцатом годе, о «Горе от ума».
Монолог Чацкого сказан на пожарище войны.
Чацкий видел огонь великого пожара, пожар Москвы сравнивал Байрон с пожаром
революции. Чацкий непонятен без отечественной войны. Русский великий девятнадцатый
год в литературе выращен подвигами двенадцатого года.
Тынянов выплывал из тумана полузабытья. Он возвращался, он заговорил о Платове,
Дорохове, Пушкине, Кутузове.
Золотом ритма сохраненные цитаты потекли в старой манере старинного тыняновского
стиля.
Друг возвращался.
Так Одиссей у порога Гадеса возвращал души мертвых к сознанию, дав отведать
духам священной жертвенной крови.
Тынянов говорил о войне, о родине, об Эгейском море, о полях Псковщины.
Он умер в Москве и похоронен на Ваганьковском кладбище под черным деревом.
Дерево раздвоено, один ствол наклонен, как рея.
На Соже — быстрой реке с песчаными берегами, там, где теснили русские немцев,
рядом с боем под лай шестиствольного немецкого пулемета спрашивали меня про
Тынянова солдаты и офицеры.
После победы вырастет наша литература и наука.
Подвиг не проходит даром.
Немного народу пришло на похороны Тынянова.
Друг! Твой читатель воюет, твой читатель продолжает русскую историю, русское
море достигает своих берегов, история продолжается, и дали не видно конца.
Декабрь 1943 г.
1944, № 1-2
