АНТОЛОГИЯ
Борис Ямпольский
Нарушение тишины
1
В поезде женщины с корзинами грибов и ягод и автоматчики с дисками, набитыми
патронами. На станциях дачники в белых панамках и маршевые роты с полной выкладкой.
По дорогам огромные американские машины с длинными авиационными бомбами, которые
везут в клетках, как куриц. Куроедам на обед. И, будто комбайны, выходят в
поле танки.
Небо гудит день и ночь. И народ так привык к этому гудению, будто оно так
и было со времени возникновения земли и неба.
Это железные пояса Москвы, пояса огня, созданные народом вокруг своей столицы,
вокруг Кремля. Озаренный светом солнца, золотой, он все так же высится на
холмах своих в лето 1942 года, как во все века русской истории, — символ бессмертия
русской земли.
Я еду через города, от которых остались одни трубы, сквозь леса, где только
пни и небо, по степи, где взорванные шахты, как след гигантского коня, через
балки, где меловые карьеры белые, как вечный снег, все еще от крови красные,
точно кремнозем, через реки, где до сих пор ловят щук с пуговицами в брюхе.
Здесь был немец.
2
Я проезжал здесь в мае.
Леса были точно после бурелома или пожара. Столетние дубы стояли, расщепленные
молниями, без ветвей, березы черные, сосны, как обгорелые свечи. Где прошли
танки — просеки, лес виден был насквозь; где била артиллерия — срезала, как
бритвой: пустота — пни да небо.
Но прошли дожди, прогремели грозы, разбудили жизнь земли. И полились соки.
Задрожал, затрепетал истерзанный лес под напором этой силы. И, точно огонь,
вспыхнула жизнь в искалеченных, иссохших, окостеневших черных деревьях. С
треском лопнула кора полусожженного дуба, и пустил он во все стороны новые
ветки, точно руки, щупающие вновь обретенный мир. Листья пошли прямо от стволов,
и молодые дубы, стоят с верхушек до корней завернутые в листья, словно в пеленки,
согревающие жизнь. Расщепленная надвое ива пустила длинную ветвь над озером.
И лишь одна осина стоит на поляне голая, не зеленеет, не расцветает — она
была виселицей.
Деревья как бы раскрываются, и из них вылетают птицы, родившиеся здесь, и
славят родину свою.
Тучами плывет семя. Наступила пора оплодотворения земли, когда засеваются
леса, когда каждое дерево посылает тысячи детей своих в полет на все четыре
стороны света, по всем четырем ветрам. И семя падает на опустевшую землю,
горячую и влажную, вокруг разрушенных и сожженных городов и сел.
Далеко отсюда, на юге, немецкие полчища снова жгут и топчут нашу землю. Выстоим!
Отбросим! И снова придет великий месяц возникновения лесов.
Снова покроется русская земля лесами, на вершинах, как свечи, зажгутся под
солнцем сосны, загудят на дорогах дубы, засветятся березовые леса.
Бессмертна Русь, пока жив русский народ, железной грудью отстаивающий ее.
3
Узнаю равнину, изрытую окопами. Вот эти группы деревьев в открытом поле,
одинокие будки на переездах. Здесь в декабре мы били и гнали немчуру, как
стаю бродячих псов. Здесь навеки похоронен друг моего детства, земляки мои.
По курганам-могилам синие васильки. И кажется мне — это их глаза разглядывают
мир, которым они не успели насытиться, ветер колышет цветы, и будто они разговаривают,
качают головами, о чем-то рассказывают мне.
На могильном холме — красный тюльпан. Из сердца моего товарища вырос этот
цветок. Если на этом месте срезать стебель и сделать дудку, во флейте запоет,
заговорит товарищ мой бессмертный.
Степь! Степь!
Равнина утихшей битвы. Великая тишина от неба до земли.
В этой земле столько огня и пороха, столько немецких плевков, что, казалось,
должны были вырасти черные цветы и деревья с огненными яблоками.
Но очистили бойцы разные поля от немецкой скверны, и вспыхнули цветы русской
земли, и полились золотые и голубые реки по полям, через холмы. И даже черные
воронки, трещины земли, и те заросли бурьяном и колючками, растениями военного
времени, и запах пороха и дыма обожженной горевшей земли еле слышно пробивается
сквозь запах мяты и трав.
Освобожденная земля! Снова возвращена ты русскому человеку, и снова разведет
он сады и построит города. И жаждет душа моя, чтобы вся великая и обильная
земля наша была освобождена от немецкой саранчи, как эти подмосковные поля
и холмы, стоящие под солнцем во всей красоте лета и цветенья.
Мы едем и едем. Велико поле немецкого разгрома под Москвой. Брошенные зарядные
ящики и минные лотки, колеса, отскочившие во время бегства, борта машин, оторванные
снарядами и ветрами, проросли зеленью, словно вспомнили среди великолепия
природы, что и они из дерева.
И зарядные ящики, и лотки с хвостатыми минами, будто убитыми птицами, и брошенные
задки (передки удрали!), и стволы сломанных немецких пушек, черных от пороха,
и колеса, отскочившие от колесницы войны, и скелеты сожженных танков, остовы
бешеных мамонтов, топтавших поля, и черные немецкие машины без колес, лежащие
на брюхе, точно гробы, выброшенные землей, рычащие гробы, пронесшиеся по всей
Европе, — все потонуло в высокой траве. И когда ветер промчится по синим лугам,
они кажутся морем после гигантского кораблекрушения.
Из старых черных касок, точно из черепов, вылезают мыши. Для мышей их и принесли
на головах своих чужеземцы. Немецкие каски, засеявшие русские равнины! Отстоим
Россию, закопаем чужеземца в землю, на которую он пришел, — и многие поколения
будут показывать их внукам, как старые негодные горшки, на русских огородах,
воздетые на шесты, они будут чучелами отгонять хищных птиц, в русских домах
будут посудой для помоев и нечистот, и над каской будет чавкать похлебкой
свинья.
На всем пути почерневшие немецкие кресты, поваленные ветрами и прохожими крестьянами,
ненавидящими мертвых немцев, как и живых; могильные холмы, над которыми никто
не поплачет, каждый плюнет, поросли крапивой, чертовыми цветами — собачьим
мылом, вороньим глазом. И лишь грачи каркают над ними. Сейте, сейте, бойцы,
по русским равнинам черные немецкие кресты! Прогоним немца — сотрем и кресты
с лица земли, и памяти о псах не останется.
Из травы торчат башни — дракон с заржавевшей пастью, гадюка с жабьими глазами,
ослепшая от дождей, летучая мышь с тигриной мордой; заржавело и в землю зарылось
бешеное стадо, не пущенное в Москву.
Как бешеное стадо на водопой, рвутся на юг немецкие танки. Из высокой ржи
подымаются черные башни, драконы с раскрытыми пастями — снова драконы хотят
пить; псы с бешеными языками — снова псы хотят жрать. На русской равнине горят
города и села, и снова тысячи русских семей, потерявшие кров, бредут на восток.
Миллионы дерутся, чтобы судьба немцев под Москвой повторилась на юге.
И сын, и внук, и далекие потомки донского и кубанского казака, засевая поле,
будут много веков откапывать черные каски, черные немецкие ружья, черное немецкое
железо с изображениями драконов, подавившихся русской землей.
4
Прифронтовая деревня.
Голубятня в синем небе, как из сказки, вылетают голуби и воркуют в блеске
солнца о мире и любви. А на голубятне артиллерийский наблюдатель с биноклем.
И видит он: как на картинке, в лесу под обрывом стадо белых свиней высыпало
на озеро. Фрицы бултыхаются, пускают фонтаны, хороводят, трут спину друг другу,
ныряют и тянут друг друга за ноги, хохочут, отдуваются. Вскипело сердце красноармейца.
Он здешний, он мальчиком купался на этом озере, катался на лодочке, рыбу удил,
видел первые сны. И кричит в телефон: «Огонь!». И вот уж где-то за холмами
ухает, и в небе воют снаряды, вскрикивают голуби, и наблюдатель, глядя в бинокль,
шепчет: «Не теряй, Фриц, силы, иди на дно!».
Народ привык здесь к войне. И, слыша гром пушек и рокот самолетов, продолжает
жить и трудиться.
Я видел у полусожженного домика клумбы с яркими пионами и настурциями. Старик,
чей дом сгорел, все сыны и внуки ушли на войну, продолжал украшать землю.
На окраине села в огороде женщины на грядках окапывали картофель, а за огородом
в балке, где минное заграждение, перебегали саперы и тоже ухаживали за своими
железными кочанами.
Курицы-наседки важно гуляют за околицей, глядя в чистое поле. Петух кричит
на воротах, бросая в сторону передовой боевые кличи.
В полях тишина позднего лета.
Лишь слабый ветерок прошумит в высокой некошеной траве, да суслик выглянет
из норки, интересуясь, что нового на фронте.
Где-то высоко-высоко в небе, еле видный, звенел жаворонок. Вдруг, точно тени,
скользнули «Мессершмитты», а над ними появились серебряные «Яки», а над «Яками»
— снова черные осы, но и над ними где-то высоко, лишь по гудению, узнавались
«Яки». В синем небе гремит гром и сверкает молния. Завертелась воздушная карусель
в четыре этажа. Несутся по кругу, друг за другом, самолеты с огненными клювами
и дымящимися хвостами.
И внезапно все так же исчезло, как и появилось. Рассеялись пороховые тучи,
и снова светит солнце над лугами, лесами и озерами.
И снова в небе, и, кажется, на том же самом месте, тот же жаворонок трепетал
и заливался, ликуя и славя природу, открывающуюся ему с высоты.
5
В небе кружатся вороны, отмечая линию фронта. С утра тихо, и они в небе кричат:
кар! кар!, точно спрашивают: «Скоро ли?».
В ответ воют немецкие мины, то тут, то там поднимаются черные столбы, все
ближе и ближе на гигантских ногах двигается черное чудовище войны. Огневой
налет кончился. И снова тихо.
Высокой рожью ползем вдоль берега озера к передовой. Стрижи бреющим полетом
носятся над водой, пикирует за мухой стрекоза, на берегу гудит жук-бомбардир.
Вот и все боевые действия. По всему полю беспрерывно, день и ночь, стрекочут
кузнечики, как бы выполняя заказы военного времени.
Все насторожено. Еле слышно шумит рожь, как бы понимая, что она на передовой.
Даже пчелы, безумные в это время года, и то летают здесь тише и, встречаясь
в полете, будто спрашивают друг друга: «Скажите, пожалуйста, не минирован
ли тот желтенький цветочек?»
Откуда-то из-за леса льются сумерки. Зажигаются звезды на небе, мигают, вызывая
огоньки, чтобы, как бывало в летнюю ночь, перемигиваться до рассвета. Но не
зажигаются веселые летние огоньки по селам и городам. Льется ночь темной рекой
по притихшим улицам прифронтовых городов, по лугам и полям, на которых не
слышно вечерней песни, по берегам, где лишь вскрикнет птица, по рекам, где
лишь плеснет рыба.
И в эту тихую ночь хочется крикнуть мне: Огонь! Огонь! Пусть стреляют все
орудия. Убивайте немцев. Убивайте скорее! И скорее придет время, когда снова
вся земля покроется веселыми огоньками. По улицам городов и сел, как по рекам,
поплывет веселая толпа. Зажгутся огоньки у колыбели и у очага семейства. А
человек, погрузивший земной шар в темноту, будет гнить в земле. Черви заведутся
в его костях, мыши совьют гнездо в его черепе. Немцам припомнят бессонные
ночи земли.
Сидим в окопах. На поле зажглись фонарики Иван-да-Марьи. И вдруг сразу, со
всех сторон, заиграли сверчки на своих скрипках, затанцевали светляки свой
огненный балет, — прямо, Большой театр между нашими и немецкими окопами.
А в поле перепела сонными голосами кричат: «Спать пора! Спать пора!»
В свете звезд двинулся куст можжевельника, и вдруг чихнул, и другой по соседству
откликнулся: «На здоровье, Вася!» За нами вниз к озеру пошел весь кустарник,
а затем и лес, из которого появились огромные хоботы, точно готовились выйти
слоны.
На небе появились новые звезды. Задвигалось, загудело звездное небо, направляясь
в сторону немца. В лесу шум водопада — это идут танки. Проснулись птицы и
кричат недовольными голосами, почему их разбудили. Прыгают белки с ветки на
ветку и разглядывают возникающих из земли людей в железных касках. Слышен
лязг железа. Бегут пулеметы, как стая охотничьих псов.
А перепела кричат: «Спать пора! Спать пора!»
А орудия: «Бум! Бум!»
Во имя жизни идут бойцы на смертный бой.
Красноармеец! Бей немца, убивай душегуба всегда и везде, днем и ночью, при
любой погоде, на всех фронтах. В самый затишный день убей немца! Развеселится
русское поле.
Немец, похороненный на севере, не появится на юге, не появится нигде на земле.
Западный фронт
Август, 1942
1942, № 10
