Я в март вошел, в тот мир жестокий,
Где май зажегся на припеке,
А княжество зимы — в тени.
О, город-мальчик! Протяни
Татуированную руку,
Дай краскам — ночь, дай море — звуку,
Но вновь со мной соедини
Восторгов медленную муку.
И — вверх по лестницам бесплотным,
Вольнолюбивым, многосчетным, —
К судоремонтным мастерским!
И — вверх, вослед ночным прогулкам
К домам-ханжам, к домам-шкатулкам
По переулкам неземным.
Акации. Пучки сирени.
Дворы каретных заведений.
Где древний Рим деревней спит.
Все пышет: упряжь, кузов, части...
Но нет коня, нет конской масти,
Чтоб нас обдать огнем копыт!
Вот Путнынь — уроженец Жмуди,
Чей подоконник тонет в груде
Скрепленных клейстером значков,
Усыпан пестрядью петличек
Погон, сереброкрылых птичек —
Нездешним миром пустяков.
Здесь улицы дрожат, как сходни.
Я помню праздник ежегодний,
Закатных красок густоту,
И возле боен — запах крови,
И шлюх, одетых в траур вдовий,
И прапорщиков на мосту.
То были сыновья хористок
И дворничих, и вдов-модисток,
То были дети без отцов.
Их вспомнил, вдруг, в кровавый праздник
Отец — окраинный лабазник —
И полюбил в конце концов.
И в памяти встают ночами
Деревни с буйными бахчами, —
Там были наши братья. Там
Они печатали листовки,
И чистили свои винтовки
И ждали боя.
По утрам.
Речитативом старых арий
Врывался в город запах гари
И на заставе замирал
От робости, по-детски влажен,
Как бы на миг обескуражен
Тобою, биржевой хорал.
Как бы на миг. Но вскоре, вскоре
Триустую собаку — море
Дразня животной теплотой,
Мешался с запахом миндальным,
Кондитерским, колониальным,
Тавотным, серным...
В мастерской
У Путныня еще не гасло.
Утюжный дым и копоть масла
Колеблет суетня подков.
То — в мутных стеклах чей-то топот
Невнятный счет и смутный шепот,
То — смута в бездне шепотков.
Два бешеных удара. Споря,
Два выстрела несутся с моря.
Две — в гавань — барышни летят,
Везет их офицер в черкеске,
И кони в раздвоенном треске
Подкову счастья золотят.
1934, № 11
