Гроза
К сильному ветру,
к неясной беде
пунцовый конец дня.
Я не люблю никого из людей,
которые любят меня.
Из тучи,
из темной,
светла тропа.
Начало дождя, как дым.
Куда ж это,
где ж это
ты запропал,
который мною любим?
А впрочем, зачем это я всегда
думаю об одном?
Уже дождевая кривая вода
соседний изрезала дом.
Ладонями плещет в мое окно
и хочет коснуться дна.
Страшно и холодно ночью одной,
особенно, если больна.
Я говорю себе:
«Что ты не спишь?»
В клубок собираю дрожь.
По листовому железу крыш
прыгают кошки в дождь.
Я говорю себе:
«Слушай, спи!
Подумаешь тоже, дитя».
А из кошачьих выгнутых спин
тонкие искры летят.
Что-то хрипит у меня в груди.
Не разжимая век,
знаю:
глядит со стены один,
самый родной человек.
Я говорю:
«Если б ты приходил
в теплые наши дома...
Не успеваешь?
У нас ты — один.
Нас у тебя — тьма».
Я говорю ему:
«Рамки прорвав,
выйди,
взгляни мне в глаза.
Дай мне воды и подушку поправь.
Холодно... Жарко... Гроза...
Знаешь ли,
выкинув ясные флаги,
в утренней ранней росе,
шумный, ребячий, брезентовый лагерь
стайкой палаток присел.
Если мне больше не жить, не видать
воздух
и ветер
и свет,
я бы просила тебя передать
вожатой Тимошиной мой привет.
В низкоидущем костровом дыму
долгий покатый склон...
Отряду всему...
Союзу всему
скажи: от меня поклон.
Я очень любила утро в саду...
Листва... Земляника... Пни...
Нагрузки мои пускай раздадут
в ближайшие самые дни.
Ты им скажи:
не моя вина,
что гибель пришла ко мне.
Скажи им:
я знала,
что будет война.
Готова была к войне.
Пусть не сдают
завоеванных прав,
песни пускай поют...
Дай мне воды
и подушку поправь,
голову тронь мою.
Спасибо.
Мне, кажется, хорошо.
Я даже усну теперь...
Но почему ты,
куда ты пошел
не в рамку свою,
а в дверь?».
Он говорит:
«Потому что... гроза...
Голову приподыми...».
Уходит,
фразы не досказав,
ее перерезав дверьми.
Уходит.
Мне страшно!
Да ветер ли это?
Говор идет и гудит
в улице.
Знамя знакомого цвета
шумно растет впереди.
Туча в тучу
проходят густые полки.
Загораются и погасают штыки.
Долгий гром
проползает
колонною танковой
нераздвинутой улицею Вахтангова.
Пересыпается
цокот копыт:
говорливая конница мимо спешит.
По летящим дождям,
по литым площадям,
За рукой.
За конем.
За приказом вождя.
Неясные шумы темней и грозней.
Мне надо туда,
чтобы видеть скорей,
деревья ли кланяются грозе,
всадники валятся ли с коней.
Мне надо туда!
В орудийный дым!
В опасность!
В спасенье!
Мне надо туда!..
Когда я в бреду изнывала:
«Воды».
Он приходил, —
и была вода.
Очень тихо.
По комнате шарят
малокровные руки рассвета.
Очень тихо.
Над крышами шарик
ослепительно жаркого цвета.
Слышно дышит большая квартира.
Пахнет реденький каменный сад.
Очень тихо.
Над утренним миром
только ветки и птицы шумят.
И деревья растут.
И летят облака.
И какая-то крыша дымит, высока.
И купаться к реке
проезжают войска,
зеленя подорожные приминая.
Это мир.
Он течет, как большая река,
голубея, мутнея и русло меняя.
1935, № 9
