Журавли
Вышло так, что к друзьям я теперь улететь не могу —
Над железной дорогой в тумане видны журавли...
Мне такая печаль, что в письме написать не могу, —
Сквозь серебряный дождь вы летите на юг, журавли!
Что могли вы узнать на беспамятном птичьем веку?
Что могу вам сказать о жемчужине мира — Баку?
Черный жемчуг — мазут, перламутровый воздух Баку!
О, вдохните его, о, вдохните его, журавли!
В половине седьмого утра — нефтелив — бирюза!
Темный камень домов, как зеленая в море гроза!
Сотни тысяч друзей моих вдруг раскрывают глаза!
Появитесь для них, как цветущая ветвь, журавли!
Забирайте южней, где тоскливая длится гряда,
Где журавль не бывал еще с милой счастлив никогда,
Где пустыня была, — там кричит молодая вода, —
О, глотните ее, о, глотните ее, журавли!
Забирайте над морем, — луна высока и сера,
И лежит Ленкорань, зелена, но, как море, стара,
Ниже светлой воды голубая дрожит Астара, —
Той глубокой стране я влюбленный должник, журавли!
Пойте, вытянув горла, как длинные грифы гитар,
На полях из котлов подымается медленный пар, —
Где увидите новый засеянный чаем гектар, —
Затрубите над ним, затрубите над ним, журавли!
Улетайте за грань, где по руслам запекшихся рек,
По сухому каньону пещерный бредет человек...
Вот он заступ кладет и берется за черствый чурек, —
Я — безвестный должник, я — безвестный должник, журавли!
Из кривых медяков он в платке собирает казну,
В погорелой берлоге безмолвно отходит ко сну...
Не меня ли он видит во сне, если видит весну?
Покажитесь ему, покажитесь ему, журавли!
Если спросит: «Где брат мой счастливый?» — кричите: «Придет!»
Если спросит: «Не с ним ли росли вы?» — кричите: «Придет!»
Если спросит: «Где час, день моей силы?» — кричите: «Придет!»
Поклянитесь «придет!» Поклянитесь: «придет», журавли!
1936, № 5
Бессонница
Отпусти мою душу, товарищ,
Не туда, где зеленый приют,
Где цветут апельсинные рощи
И дрозды на деревьях поют...
Где прохожих зовут на баштаны
Разделить с огородником пир,
Где на улицах жарят каштаны, —
Не о том я грущу, командир...
В беспокойные летние ночи
Мне мерещатся конь да луна,
И поводья рукам моим снятся,
И усталым ногам — стремена...
Слышу, муха волынку заводит
И подушка под ухом гремит...
То ли первая старость подходит,
То ли молодость долго томит!
Я покину друзей моих скоро,
Городскую забуду красу,
Я поеду на серую гору
За безвестной рекой Кара-Су...
За хребтом голубым и туманным
Неприютно меняется мир,
Там граничащий с Афганистаном
Простирается скудный такыр...*
И когда ветерок долгожданный
Долетает на пятый этаж, —
Все мне слышится голос гортанный,
Повторяющий слово «кардаш»!..*
Все мне чудится полог шершавый,
Запах дыма и кашель овцы,
И восходят на скудном такыре
Небывалого вида дворцы...
Эти виды проносятся мимо,
Погодя, возвращаются вновь...
Это чувство ни с чем не сравнимо,
А похоже оно на любовь...
Уговоры мне кажутся странны,
Утешенья ничьи не нужны.
Я ревную цветущие страны
Ради пыльной и знойной страны.
Бережок невысокий и синий
Я купил бы для тусклой реки,
Чернозем бы украл для пустыни
И мичуринских лоз черенки!
Я украл бы лесные ложбины,
У красавиц украл имена,
Я собрал бы для дикой чужбины
Упоительных груш семена!
Я найду, не знакомых с покоем,
Сотоварищей той же беды, —
Мы большие поселки построим,
Разведем молодые сады, —
Я большие поселки построю
На пустом и сухом берегу...
Что такое творится со мною
Хорошенько понять не могу!
Там проводят коней по карнизам
Голубой и угрюмой горы...
Мы туркменам и кара-киргизам
Соберем урожай джугары**.
И когда пограничник уходит, —
Слышит резкие крики: «Живи!»
Эта страсть ни на что не походит,
Только родственна первой любви...
1936, № 6
* Такыр — бесплодные плоскогорья на юго-восточных границах
Союза.
* Кардаш — товарищ.
** Джугара — вид кукурузы.
