Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2018, 5

Камеронова галерея

Стихи

Об авторе | Александр Семенович Кушнер — лауреат премии «Поэт» (2005) и других литературных премий

Об авторе | Александр Семенович Кушнер — лауреат премии «Поэт» (2005) и других литературных премий. Постоянный автор журнала «Знамя». Предыдущая публикация — № 4, 2017.

 

 

 

 

* * *

 

А ну-ка скажи, как возникла земная
Несметная жизнь на случайной планете?
Откуда печаль в ней и радость такая,
Цветы почему так расцвечены эти?

 

Подумай, возникли зачем и откуда
С
начала моллюски, потом динозавры?
А разум, а музыка — это ль не чудо?
Гомеровы струны и Дантовы лавры.

 

Скажи и не пробуй уйти от ответа:
При всех преступленьях, слезах и кошмарах
Любовь на земле нам дана, а не где-то
В
созвездье Стрельца, на Весах и Стожарах.

 

Притом что преследуют, как наважденье,
Нас мысли о смерти и крах неминучий,
Неужто слепое самозарожденье,
Счастливый, несчастный космический случай?

 

 

* * *

 

Неровность, шершавость стены городской,
Изъяны и в кладке её, и в побелке
Художник как будто ощупал рукой,
Не пренебрегая и трещинкой мелкой,
Бугристость ему и подтёки нужны,
И тёмные пятна, и вмятины тоже,
И поверху сорной травы вдоль стены
Колючий нарост, на щетину похожий.

 

И всё это залито светом дневным,
Сверкает, трепещет, дрожит и лоснится.
Художник идеей своей одержим,
А может быть, эта стена ему снится,

Он мог бы и плюнуть, и кисть отложить,
Дворцом соблазниться, пойти на попятный,

Но, кажется, жизнью велит дорожить,
При всех её трещинах, шрамах и пятнах.

 

 

* * *

 

Перед тем как потерять сознанье
И
ли в тот момент, когда терял,
Ощутил я радость расставанья
С жизнью той, что так любил и знал.

 

Боже мой, свобода! На свободу!
Ни о чём не думать, всё забыть.
Словно прикоснулся к небосводу,
К его лучшей части, может быть.

 

Или это только самый первый
Вздох в его прихожей, вестибюль?
Розы в вазе, статуя Минервы,
Дальше будут май, июнь, июль.

 

Или это я потом прибавил,
Приходя в сознанье, сочинил?
Но как будто счастье там оставил,
Полноту возможностей и сил…

 

 

* * *

 

Как птичий, чёткий на снегу,
Узорный след назвать, — трезубец?
Я наглядеться не могу,
Стою, любуюсь им, безумец.

 

Чему тут радоваться так
Н
ад ним, ещё и улыбаться?
Но голубь шёл, за шагом шаг,
И что-то есть в следах от танца.

 

От гладиаторских боёв,
И крестных мук, и вышиванья.
Средь зимней стужи и снегов —
Для радости и выживанья.

 

 

* * *

 

Да, про море, про море, ещё раз про синее море
Н
апиши, не забудь,
Чтобы вспомнил стихи и тебя похвалил в разговоре
Кто-нибудь.

 

И про горы, про горы, кавказские снежные горы,
Их загривки и холки, гранитный, зубчатый оскал.
Словно плотные шторы
Ты раздвинул в стихах и гранёный хребет показал.

 

И про облачко, облачко, то, что уже ночевало
Н
а груди у скалы и сегодня ночует опять.
А хотел бы сначала
Ж
ить, ещё раз? Нет, нет, не хотел бы сначала начать.

 

Слишком, видимо, мне дорога даже эта фиалка,
Что напомнит о море, сиренева так и нежна.
Мне и жизни не жалко,
Потому что не хочется, чтоб надоела она.

 

 

Камеронова галерея

 

На галерею Камеронову
В
едёт раздвоенная лестница.
Мне, с юных лет в неё влюблённому,
Она и помнится, и грезится,
И вдруг пойму, что я неправильно
Ж
иву, не видясь с нею, каменной,
Годами, — снегу предоставлена,
Дождю и летней неге пламенной.

 

Она стоит, в свои объятия
П
ринять готова посетителя,
И удивительна симпатия
Её к нему, и снисходительно
Её парадное величие,
Веков присутствие не тягостно,
С Платоном в бронзовом обличии
Поговоришь, с Гомером — запросто.

 

 

* * *

 

Попадая в какой-нибудь новый район,
Петербург так разросся, его не узнать,
Видишь город, который назвать Вавилон
Можно было бы, древнему царству под стать,
Впрочем, мог бы Москвой быть, и Липецком он,
И Самарой, и башен в нём не сосчитать.

 

Эти тысячи окон, куда ни взгляни,
Отовсюду глядят на тебя, ты в плену,
Ты в объятьях окраинной, дальней родни,
В высоту распростёршейся здесь и в длину,
Обособь-ка, попробуй от всех заслони
С
вою жизнь, огради в этом улье — одну.

 

Парфюмерия, клиника, мини-кафе,
Киноклуб, разумеется, и стадион,
И такой же узорный продмаг, как в Уфе,
И такой же, как в Кинешме, дамский салон,
Тут и стоматология, их даже две,
Ресторан «Привилегия» — ты удивлён.

 

Эти башни похожи на куб, на корму,
На ракету, на шар — как-то странно в нём жить.
Здесь родись — и была бы Нева ни к чему,

Раз в году её видел бы ты, может быть.
Посочувствуешь Господу Богу, — ему
К
аково всех утешить, понять, ублажить?

 

Неохватный, и впрямь неподъёмный объём,
Доходящий до финского леса размах,
Но не будем, не будем жалеть ни о чём,
Петербургское солнце блеснёт в облаках,
«Петроградское небо мутилось дождём»,
И на Невском мутится, и здесь, в Озерках.

 

 

Цветы

 

Цветы, которых в живописи столько,
Что никакому саду не сравниться
С
ней, — всё-таки рассматривать их долго
Не хочется, мне интересней лица,
Неважно, женские или мужские,
На будничных и праздничных портретах,
На щёки их, на брови, на виски я
Смотрю, — нет этой горести в букетах.

 

Страдания, величия, лукавства,
Задумчивости, преданности долгу.
Цветы — такое радостное царство,
Твердящее о счастье без умолку,
Спасибо живописцу за тюльпаны,
За розы, — цепким взглядом их окинем,
И всё-таки есть беды, и обманы,
И мужество, и твёрдость вопреки им.

 

 

Сельская речка

 

Сельская речка, чуть шире ручья,
Ивами вся затенённая так,
Словно они её прячут, — ничья
Собственность ими присвоена, — мрак
Жёлтым подсвечен лучом, как свечой
В
комнате тёмной, подальше от глаз.
Бархатом всё-таки или парчой,
Если присмотримся, радует нас.

 

Речке спасибо, сырому песку,
Рыбкам, снимающим в речке жильё.
Где-нибудь вдруг на морском берегу
Ты с умилением вспомнишь её.
Царство теней, а на царство теней
Кто бы решился смотреть свысока?
Всё-таки мальчики плавали в ней,
Сделать два-три умудряясь гребка.

 

 

* * *

                       На что вы, дни?..

                                   Е. Баратынский

 

Так быстро жизнь прожить, чтоб к сорока годам
О
тчаяться, томясь оставшимися днями,
Нам завещали те, чьим письмам и стихам
Мы верим, как себе, и вместе с их тенями
Глядим на этот мир, но он за двести лет
Помолодел и срок взросленья и томленья
Продлил, хотя невзгод не меньше в нём и бед,
Чем было, — поверну моё стихотворенье.

 

Пусть облачко в него влетит, пускай бокал
Н
аполнится вином, и распрямятся плечи.
Но я ведь и войну ужасную застал,
Читал про лагеря и газовые печи.
Вези, автомобиль, меня, счастливый сон
П
оказывай: то склон, то рощу, то пригорок,
Завесу от тоски набрасывай, заслон.
Жить восемьдесят лет. Быть может, лучше сорок?

Версия для печати