Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2016, 11

Кинотеатр «Уран»

Я уже когда-то написал о том, как в ночь с двадцать первого на двадцать второе июня 1941 года я вместе с мамой выехал из Ленинграда в Кисловодск. Поезд отходил с Московского вокзала ровно в полночь. В поезде было много военных, старших офицеров — все они направлялись в отпуска. И когда наутро мы приехали в Москву, то прямо здесь, на вокзале, узнали, что началась война. Конечно, ни о каком Кисловодске речи уже не было. Вагоны мгновенно опустели: все военные тут же направились в московские военкоматы за назначениями. Сошли с поезда и мы с мамой.

Я часто думаю о том, что тогда, в сорок первом, Судьба дважды за сутки отвела от меня смерть: сначала я покинул Ленинград и избежал верной гибели в блокаду, а потом не доехал до Кисловодска и избежал еще более верной гибели в оккупации. Так и вышло, что почти всю войну я провел в Москве в квартире сестер моего отца, живших в одном из сретенских переулков.

От моего дома до кинотеатра «Уран» было ходьбы быстрым шагом десять, ну от силы пятнадцать минут. Сначала надо было идти по Печатниковому переулку до угла, а потом свернуть налево и идти по Сретенке: мимо книжного магазина, парикмахерской и булочной.

Война еще была в самом разгаре — рубеж сорок третьего и сорок четвертого года, то есть мне было семь, а потом восемь лет. Я уже учился в первом классе и был вполне самостоятельным человеком, поскольку маму вызвали в Ленинград преподавать немецкий язык военным курсантам, а тетки весь день проводили на работе. Так что я был предоставлен сам себе, а потому ходил в кино если не каждый день, то по крайней мере раза три в неделю и смотрел одни и те же фильмы по многу раз в том самом кинотеатре «Уран», которого больше не существует.

Билеты на утренние сеансы стоили рубль, то есть пореформенные десять копеек. Однако иногда у меня не было и этого рубля. Тогда я заходил во двор дома, где был кинотеатр, и дожидался конца предыдущего сеанса. В кинозале были дополнительные двери, через которые выпускали публику после сеанса, вот я этим и пользовался. Через эти двери я проникал в зал и затаивался между рядами. Потом, когда в зал запускали зрителей на следующий сеанс, я находил себе место.

За два года я посмотрел десятки фильмов: наших, советских, и не только. Помню фильмы «Веселые ребята», «Волга-Волга», «Свинарка и пастух», «Цирк», «Сердца четырех» и многие другие. Из американских запомнились картины «Северная звезда», «Три мушкетера», «Джордж из Динки-джаза». Иногда крутили и английские фильмы — «Маугли», «Багдадский вор», и особенно запомнилась «Леди Гамильтон». В этом фильме главные роли играли великие актеры — Вивьен Ли и Лоуренс Оливье. История адмирала Нельсона и его возлюбленной Эммы Гамильтон произвела на меня незабываемое впечатление. Трогательный любовный роман, кадры битвы при Трафальгаре, смерть Нельсона, леди Гамильтон, крадущая в кабаке бутылку джина — я будто бы вижу и заново переживаю прямо сейчас. Спустя много лет я даже написал обо всем этом стихи.

А из наших артистов мне больше всего нравились Любовь Орлова, Людмила Целиковская и Евгений Самойлов. Некоторые фильмы, например «Веселые ребята», я смотрел раз по двадцать, ей-Богу, не придумываю.

И теперь я думаю, что вся эта киноэпопея оказала на меня в дальнейшем немалое влияние, то есть на всю мою дальнейшую жизнь. Так плотно и прочно вошел в мое сознание этот призрачный визуальный мир, что в конце концов в чем-то он оказался даже важнее и осязаемее мира реального. Особенно это касается образов давно минувшего времени, то есть исторических, ретроспективных картин.

Я тогда еще не прочел ни Дюма, ни Майн Рида, ни Конан Дойла, ни Диккенса, но я уже точно представлял себе Париж эпохи Людовика Тринадцатого, и старую Англию, и Америку времен первых переселенцев. И когда спустя некоторое время я прочитал книги всех этих авторов, то впечатления мои полностью совпали — я уже был подготовлен фильмами.

И вот теперь я думаю, что мои взгляды на художество были заложены именно тогда. Я представлял себе все в виде кадров, света и тени, крупных планов и монтажных переходов. И впоследствии, когда я стал писать стихи, и особенно сюжетные поэмы — все мои детские впечатления вышли из подсознания и проявились в моих сочинениях. Наверное, именно поэтому у меня довольно много стихотворений и поэм, связанных с кинофильмами, а в некоторых из них даже композиция сочинялась и выстраивалась «покадрово» — как в кино.

Иногда, не часто, я бываю на Сретенке и обязательно подхожу к тому дому, где когда-то находился «Уран». И я готов снять шляпу, если бы она была на моей голове. Я ему благодарен, этому кинотеатру «Уран», за все и навсегда.

 

                                      Леди Гамильтон

 

                          Я помню год сорок четвертый,
                                    На Сретенке кино «Уран»,
                                    Я там сидел сеанс несчетный,
                                    История про Гамильтон.
                                    Она была простой девицей,
                                    Но вознеслась от красоты,
                                    И арапчонок меднолицый
                                    Ей чистил райские плоды.
                                    Супруг ее — старик приличный,
                                    С таким и выйти — не в укор,
                                    Служил по части заграничной,
                                    Но появился военмор.
                                    А в это время Бонапарта
                                    Взошла зловещая звезда,
                                    Он с Богом был запанибрата,
                                    За ним горели города.
                                    Но военмор сказал: «Довольно,
                                    Британия, морями правь!»
                                    И одноглазый, малахольный
                                    Наперекор пустился вплавь.
                                    Они сошлись при Трафальгаре —
                                    Авантюрист и Альбион,
                                    Охват французы проморгали,
                                    И проиграл Наполеон.
                                    А тот убит последним залпом,
                                    Спит в палисандровом гробу.
                                    О как рыдал я вместе с залом,
                                    Как я закусывал губу!
                                    А леди стала побирушкой
                                    В трактирах выпивать всерьез.
                                    И зал с понятливостью русской
                                    Беде сочувствовал до слез.
                                    И говорил мне однорукий
                                    Интеллигентный инвалид —
                                    Вот как сейчас — с тоской и мукой
                                    Я слушаю, он говорит:
                                    «Война пройдет. Что было — было.
                                    Герою честь и мавзолей.
                                    Вдова не заключает мира.
                                    И нет пощады только ей».

 

Версия для печати