Опубликовано в журнале:
«Знамя» 2015, №5

Серёжки с бирюзою

Стихи

Об авторе | Бахыт Кенжеев родился 2 августа 1950 года в Чимкенте, в Южном Казахстане, окончил химический факультет МГУ (1973)

Об авторе | Бахыт Кенжеев родился 2 августа 1950 года в Чимкенте, в Южном Казахстане, окончил химический факультет МГУ (1973). Лауреат «Русской премии» (2009). Предыдущие публикации стихов в журнале «Знамя» — № 3, 2011; № 1, 2012; № 8, 2012; № 8, 2013, № 8, 2014.

 

 

 

* * *

Вчера ещё мне было девятнадцать.
Как англичане говорят, «я есть»
(допустим, сколько-то). Чёрт знает что. Спина
болит, немеют пальцы, сердце
частит, и даже выпивка не в радость.
Знай пью таблетки от холестерина,
от той ли мандельштамовской извёстки,
в крови, с которой вряд ли совладать

 

медикаментам. Или я и впрямь
старик? Прекрасногрудая девица
стишкам кивает в такт, не представляя,
как с этим молодящимся козлом
возможно — ну, вы поняли. Бог с нею,
смазливой вертихвосткою. Но ах!
Куст жимолости пред грозою —
смеясь, качаются в её ушах
простецкие серёжки с бирюзою.

 

И это хорошо, сказал Господь.
Всё хорошо. И рыба, символ веры,
и чешуя соскобленная, и
вода, и твердь. Приятели мои
ярились и подтягивали песням,
протяжным, словно родина, а ныне
утихомирились и молча тлеют,
читай — гниют, в недорогих гробах.

 

Сопровский. Пригов. Лосев. Величанский.
Пахомов. Шварц. Кривулин. Инна Клемент.
Дашевский. Всех не вспомнить, только имя
от каждого осталось, только имя
звенит в ночи, ни пить, ни есть не просит.
Где стол был яств, там мартовский сквозняк
листки слепой машинописи носит
по пыльным коммунальным коридорам.

 

 

* * *

Болезнь? Скорей целительная грязь, и безысходная свобода.
Знать, подступает, шелестя и длясь, немолодое время года.

 

Чихать мгновению на наше «погоди». Кури да пей, бровей не хмуря.
Ведь что такое, в сущности, дожди? Круговорот воды в натуре.

 

Так осень нищая объёмна и чиста, что соблазняет — не пора ли
начать, писатель, с чистого листа, кружащегося по спирали

 

над жестяной рекой, бездонною землёй (куда бредёте вы? Бог с вами!),
над городком, пропахшим дымной мглой и отсыревшими дровами,

 

ах, как они трещат, взрываются почти. Ленца, провинция. Блаженство.
И выцветшей душе уже не доползти от подоконника до полотенца.

 

 

* * *

Когда я думаю о смерти
(я часто думаю о смерти,
не потому, что антисоветчик,
не оттого, что русофоб,
а просто жалок и растерян,
как некий мудрый заболоцкий,
поскольку небо, символ веры,
хохочет чаще, чем поёт) —

 

и, становясь сосредоточен,
прошу неведомого бога:
эй, расскажи, владыка жизни,
невероятный воробей,
зачем доволен я не очень
и почему земная доля
велит нам маяться в юдоли
сует и старческих скорбей?

 

А он мне голосом Синатры
зовёт в народные театры
и в колизей людей свободных
вальяжным шлягером летит.
Там бьётся музыка другая,
от юности изнемогая,
актёры в масках худородных
играют разный аппетит,

 

и вдруг, нетленного любитель,
я становлюсь покорный зритель,
восторженный, подобострастный,
не англоман, не альпинист.
Я в гардероб сдаю галоши,
и хохочу, и бью в ладоши,
отважной силою искусства
преображённый навсегда.

 

5 октября 2014

 

 

* * *

Бетонная строгая школа —
гори, пионерский, гори.
Текстильный фасад радиолы,
дрожащие лампы внутри —
какою бедняцкою силой
сиял этот дивный пролог,
как всё это ласки просило —
Гайдар, Евтушенко и Блок!

 

А всё-таки выцвело, кануло
в анналы, почудившись мне
слезою точильщика пьяного,
геранью в подвальном окне.
Горбатое время не лечится
припарками, разве что лёд
ушедшему в землю отечеству
на лоб воспалённый кладёт.

 

Послать бы политику к чёрту.
Асфальт, словно небо, свинцов.
На Сколковском кладбище мёртвые
хоронят своих мертвецов,
но где-то не нашего хочут,
там сало рыдает в борще,
хрипит обезглавленный кочет,
поносят вождя и вообще —

 

зажрались. Паси, царедворец
лукавый, мой бедный народ,
покуда гневливая Мориц
верёвку и мыло поет.

 

7 августа 2014

 

 

* * *

не беда что умер великий пан
никуда бессмертный он не пропал
он пылает спирт в голубом стакане
да и наш с тобой далеко не пуст
шелестит под ветром терновый куст
и шипит шашлычница на пропане

 

состоится всё что назначил бог
своим пасынкам вот тебе и порог
и ремень с утра из воловьей кожи
а когда наступит достойная старость лет
бедный дачный быт которого больше нет
вдруг проступит сквозь плёнку неба себе дороже

 

понимай как знаешь читатель мой
отзвеню ключами вернусь домой
с пикника воюющих электричек
и речных трамвайчиков тень моего отца
притулится на кухне и тень моего лица
отразится в ртутном зеркале птичьих

 

перекличек и скрипнет сырая дверь
в неизвестность ну кто я скажи теперь
и ответит господь никто ты
да и звать никак напиши письмо
покаянное вздрогни а там посмо
без страховки без голоса без работы

 

пирожки с капустою милый прах
сизарей полёты в иных мирах
отдышавшись должно быть в самом конце я
отойду не знаю куда должно
быть в грядущее там хорошо темно
феодосия то есть теодицея

 

 

* * *

Бывало всякое. Вот светская тигрица —
вину загладить — подарила мне
увесистый тёмно-зелёный томик
из серии «Литпамятники» — письма

к Луцилию. Легко они лежат
на прикроватном столике, а я,
надев очки для чтенья, временами
их раскрываю, то ли наслаждаясь

 

могильным запахом желтеющей бумаги,
то ли страшась той пропасти (серьёзно!),
которая меж автором и мною
зияет. Я-то жив, а он, бедняга,

 

друзей рыдать заставил, всех созвав
на пир и неразбавленным вином
попотчевав
, скривил в улыбке губы
и сообщил: пора. Спасибо, принцепс,

 

что от последнего избавил унижения,
от волосатых пальцев палача
на гордом горле. Всякое бывало.
Учили императора, ходили

 

в потешные театры, капитал
законно умножали, украшали
дом фресками, на ложе возлежали
за дружеской беседою. Пора,

 

пора, Паулина, если уж отец
отечества приказывает. Vale,
как кто-то повторит, должно быть, двадцать
веков спустя, над книгою моей.

 

2 января 2015

 

 

* * *

Почему я встречаю рассвет в печали.
словно бомж у костра, передёргивая плечами,

будто ветр обрусевший над молодой могилой
лепечу: прости и помилуй?

 

Помахав на прощанье пробитой дланью,
побродил по пустыне Спаситель, — и был таков,
ускользнул в воронёное небо с пшеничными хлопьями облаков.
Остаются граждане, убеждённые, что закланье

 

не про них, уверенные: ни за что
не помрём, тем более на кресте, потому как
время другое, конь в пальто дружит с дедом Пихто.
Нет, мои славные. В муках рождаемся. И отбываем в

муках.

 

 

* * *

Муравейные мы зверьки — что ни увидим, всё в норку тащим,
переполненную добром, как грешниками несуществующий ад.
Переливается жемчуг, слишком крупный, чтоб быть настоящим.
В Венеции наводнение. В Нью-Йорке лесбийский парад.

В Буэнос-Айресе взгляд

 

красотки Эвиты, весёлой вдовы, преследует меня с фасада
министерства порядка. На новгородском снегу индевеет заря.
Накатался, нарадовался. Запомнил даже тонкорунное стадо
тучных овнов (тоже ведь люди) в горах Тянь-Шаня. Из этого инвентаря

 

хорошо бы теперь выбирать, насытившись днями,

всё, что душе угодно.

Только ей, голубушке, не до старья. Привередлива и свободна,
хочет — волчицей воет, хочет — хохочет, а то и вообще изменяет мне,
и, разметавшись, порой пророчит, но чаще похрапывает во сне.

 

27 декабря 2013

 

 

* * *

В полумгле посёлок дачный. Водочный уют.
Дети жизни водосточной пляшут и поют.

 

Ветер спит, собачка лает, знать, тревожно ей.
Ночь январская гуляет по земле моей,

 

Тянутся к созвездьям ели под рояль в кустах.
Как мы, братцы, постарели — незаметно так.

 

Ночь высокая, сухая. Смех Тамар и Зой.
Как хрустит снежок, вздыхая, под её кирзой!

 

Выйди, выйди на дорогу — блещет в полусне
Млечный путь, внимая Богу или тишине.

 

Восторгаясь бесполезным, может, и простим
дуру с финкой и железным зубом золотым.

 

4 января 2014

 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте