Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2015, 4

Семейная сага

фрагмент

Лауреат 2009 года за «Диалоги с Михаилом Ходорковским» (№ 10)

 

 

Отрывок из нового романа, которым я занята уже три года. Но из работы постоянно выталкивают какие-то события. Последнее — смерть моей подруги Натальи Горбаневской. Бросила я тогда все свои дела и собрала книгу ее памяти «Поэтка. Книга памяти Натальи Горбаневской». Презентация этой книги по небесному стечению обстоятельств произошла в годовщину ее смерти, 28 ноября 2014 года. Я счастлива, что все так сложилось, и у меня была возможность, складывая эту книгу, полгода вспоминать Наташу, читать ее стихи, письма ее друзей, и, в конце концов, я поняла, что она была очень неудобным для окружающих человеком, по крайней мере, в молодости, но, кажется, она и была праведником.

Словом, я снова вернулась к моему роману. Думаю, что еще много времени пройдет, прежде чем я его закончу. Вот фрагмент.

 

ГЛАВА 5. НОВЫЙ ПРОЕКТ (1974)

 

Из Внукова Нора приехала к Мзии и две недели провалялась на втором этаже, в постели, где пахло Тенгизом. Дней десять ужасно болели кости, потом перестали. Мзия приносила ей по утрам чай, Нора делала вид, что еще спит, и та ставила на столик с нардовой наборной столешницей чашку и уходила, притворив дверь. Почти каждый день около двенадцати снизу начинали подниматься гаммы — приходили ученики. Были начинающие, с этюдами Черни, несколько уже бегло играющих, а один мальчик, который приходил дважды в неделю в вечерние часы, играл замечательно, и Мзия с ним занималась подолгу. Он разучивал какую-то сонату Бетховена, но Нора не могла вспомнить какую. Точно не Семнадцатая и не три последние… Музыкальную школу Нора бросила в шестом классе, не доучившись. Способностей больших не было, но память музыкальная — от отца — великолепная.

Инструмент у Мзии звучал хорошо, но был слабенький, тихий… Под музыку было не так больно. Проснувшись, Нора говорила себе — сегодня встать не смогу, может, завтра. Но завтра тоже встать не получалось. Иногда Мзия подходила к двери, звала поесть. На шестой день Нора спустилась вниз. Мзия ничего не говорила, и Нора была ей очень благодарна. Только теперь она разглядела породистое лицо в сетке сухих морщин, как будто наброшенной на лоб, щеки, руки, выкрашенные по-кавказски густой хной волосы, собранные в пучок на макушке, тонкие ноги на тонких каблуках, выстукивающие ритм… Пока здесь был Тенгиз, Нора почти не замечала его молчаливую тетушку. Даже и затейливую квартиру не рассмотрела как следует. Теперь она сидела внизу, за столом, покрытым винным бархатом, и Мзия поставила перед ней тарелку с двумя бутербродами и порезанное лодочками очищенное яблоко.

— С тех пор как мой муж умер, я ни разу еду не готовила, — извинилась Мзия, и Нора улыбнулась, потому только теперь она все про нее поняла, и догадалась, что они, может, одной породы…

Да я своему мужу вообще ни разу в жизни ничего не приготовила, — подумала Нора. Улыбнулась впервые за эти дни и сказала:

— Простите меня, Мзия, что я тут на вас свалилась.

— Живи, живи, девочка. Я привыкла одна жить. Я давно одна. Но ты мне не мешаешь.

— Я еще несколько дней, хорошо?

Мзия кивнула, и больше они не разговаривали. Ни о чем.

Нора пролежала на Тенгизовых простынях еще несколько дней, и запах его почти улетучился, только иногда подушка вдруг отдавала какую-то тень его тела. И Нору передергивало.

Это просто такая химическая молекула, молекула его пота, — думала Нора. — А у меня такая болезнь, сверхчувствительность к этому запаху. Что за напасть? Почему эти короткие разряды так прожигают, оставляют такой след, такой шрам? А если бы он был обыкновенным любовником, с которым едешь на неделю в Крым, или заводишь роман на гастролях — был же чудный мальчишка в прошлом году в Киеве, — или старый Лукьянов, актер, бабник, любитель деталей и подробностей, почти на двадцать лет старше… — не так бы болело?

Четвертый раз Нора с Тенгизом расставалась, и каждый раз это было все тяжелее.

Она нюхала подушку, но тот запах исчезал, пахло сыростью, пылью, известкой. Засыпала, просыпалась. Снизу поднимались гаммы и голос Мзии: Миша! В терцию! Правая рука начинает с ноты «ми»! Правая начинает с ноты «ми», но на октаву выше! Миша!

Разбегались гаммы, Нора засыпала, просыпалась, снова засыпала. Это плаванье между сном и забытьем, между болью и облегчением бесконечно, невыносимо, и вообще это безумие, болезнь.

Не могу разлюбить, надо его похоронить! Только придумать как. Чтобы не от длинной болезни, а сразу! Пусть утонет в море или в горах разобьется… А лучше пусть погибнет в автомобильной катастрофе. Нет, мы вместе погибаем в автомобильной катастрофе. Два гроба закрытых рядом. Приезжает его жена из Тбилиси, в черном… рыдает моя мама. Приходит Витя со своей безумной Варварой. И Варвара тоже плачет! — и тут она улыбалась, потому что свекровь ее на дух не переносила, и, наверное, на похороны Норины пошла бы как на праздник… Бедные, бедные… оба сумасшедшие… Нет, все глупость ужасная.

И она в полусне то получала телеграмму о смерти Тенгиза, то рвала его паспорт, то несла на помойку его куртку, запихивала ее в мусорный бак — освобождала себя от него. На второй неделе она стала придумывать себе новую жизнь. Уйти из театра — это раз. И что-то совершенно новое придумать — даже не рисование преподавать в кружке пионеров, куда давно звали, а совсем другое. Получить новое образование. Химиком стать или биологом. Или классной портнихой… Нет, с бабьем работать не хотелось. Словом, пока что совершенно правильного дела для себя она не находила. Но одна занятная мысль вдруг запала в голову, и она начала к ней потихоньку привыкать, очень осторожно… И это уж будет точно для себя… Прежде это ей даже в голову не приходило…

Еще через неделю Нора сползла с совершенно опустевшей кровати и пошла прощаться. Мзия поцеловала ее, просила приходить, не забывать. Тетка была потрясающая — ни одним словом о Тенгизе не обмолвилась! Нора оценила.

Из замкнутого двора вышла через Знаменку к Арбатской площади. Все рядом. Шла Нора медленно, потому что — оказалось — сил совсем нет. Миновала Арбатскую площадь, подошла к дому. У подъезда встретила соседку Ольгу Петракову с коляской. Помогла втащить ее в лифт. Соседка была немолодая, за сорок, у нее была довольно большая девочка, лет пятнадцати, и вот еще образовался новый ребенок.

— Чего так смотришь? Это внучка моя. Наташка наша родила. Ты что, не знала, что ли? Весь дом знает!

Понятно, блядовитая школьница принесла в подоле. В девятом, что ли, классе. Интересно. И я в девятом классе… супермена нашла… Никиту Трегубского. Потому что я была смелая и бесстыжая. И гордая. Но рожать? Аборт бы сделала!

Нора заглянула в коляску — один нос торчал из розовой шапки.

— Хорошенькая! — одобрила Нора приплод. Подтолкнула внутрь лифта коляску. — Поезжай, я пешком.

— Да чего хорошенького? Вылитый отец! Смотри, носешник какой! Армянский! — И, задержав рукой съезжавшиеся двери, закончила: — Там вся семья просто на пупе вертится, что значит, армяне!

Нора поднималась на четвертый этаж и, когда подошла к своей двери, уже твердо знала, что теперь устроит себе такую интересную жизнь, какой прежде не было.

Дверь в квартиру была заперта на оба замка — значит, приезжала мама. Сама Нора обычно запирала только на нижний. Мама с мужем Андреем Ивановичем уже восемь лет жила в Приокском заповеднике, в городе появлялись редко. В кухне на столе лежала записка — Нора, тебе звонила Татьяна Ильинична, Коваленко и Перчихина. Позвони. Мы будем в пятницу вечером, останемся на субботу. Целую. Мама.

Непонятно было только, какая это пятница — прошлая или позапрошлая. И дни недели, и числа совершенно выпали из головы.

Не заходя в свою комнату, полезла в ванну. Долго отмокала. Даже задремала. Тенгиз все пытался прорваться к ней в полусон, напомнить о себе, Нора его гнала прочь. Тогда он подослал Антона Павловича с его сепиевыми сестрами, и это было ошибкой Тенгиза, потому что три сестры, унылые и несчастные, выталкивали ее в жесткую жизнь без дураков, без сантиментов, с задачами и решениями… И она заторопилась, вылезла из остывающей воды, включила очень горячий душ.

У меня новый проект, — сказала она себе, выпрыгнула из ванны, растерлась махровым халатом, потому что чистое полотенце забыла взять, и почувствовала сильный голод.

Сегодня никак не может быть пятница, скорее, среда. Сейчас побегу в «Кишку» — так называли продовольственный магазин с длинным торговым залом у Никитских Ворот — куплю еды и позвоню Вите. Верный, верный Витася! Шуточный муж, с которым ни дня вместе не прожили. Да и невозможно. Гений, аутист, сумасшедший. Поженились сразу после школы… И никакой любви — один расчет. Вернее, глупая месть. Что кому хотела доказать? Никите Трегуб-скому… Встретила его лет через пять в кафе «Синяя птица», он подошел, шевеля плечами, спортивной походкой, как будто вчера расстались, как ни в чем не бывало… Боже, какой идиот! Манекен пластмассовый! Чучело мужчины! Во что влюбилась, идиотка? И что с этим поделать? Тенгиз, тоже эта суперменская порода! Гормоны чертовы! Новый проект! Новый проект! Витя, Витася!

Позвонила. Подошла Варвара Васильевна, сразу трубку передала Вите. Разговаривать не стала. Свекровь Нору ненавидела, сильно и глупо. Они все-таки оба сильно не в порядке, и мать, и сын. В разном жанре.

— Приедешь, Витася? Сейчас?

— Приеду…

Может, я плохо придумала? От сумасшедших не рожают. Но ведь он гений математический. Нет, все правильно. Вдруг гения рожу? И тогда это нелепое замужество будет оправдано, осмыслено.

И побежала в «Кишку» покупать сосиски… Мужа кормить.

 

 

 

Версия для печати