Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2015, 4

Накануне «праздника со слезами на глазах»…

Лауреат 2000 года за воспоминания об А. Твардовском «Я не ранен. Я — убит…» (№ 1). Кавалер ордена «Знамени» (2010 г.)

 

 

Вдруг припомнились и «зацепили» строки тридцатилетней давности:

 

Госпиталь. Юность. Война.
Как они, право, сумели
В
ынести это сполна?

 

Адресовано-то это было Константином Ваншенкиным «девушке в длинной шинели», — может, былой однокашнице по Литературному институту Юлии Друниной с ее пронзительным:

 

На ничейной догорают танки.
Удалось дожить до темноты
У
моляю — лишние портянки
И белье сдавайте на бинты.
Я стираю их в какой-то луже.
Я о камни их со злостью тру,
Потому, что понимаю: нужно
Мне все это будет поутру…

 

Но и не обо всем ли нашем поколении сказано, тоже «вынесшем сполна» военное лихо? «Окопы копаю… может быть, могилу», обронил в первые, самые лютые годы Василий Субботин, впоследствии прославившийся стихами о победных боях в Берлине.

А Сергей Орлов, чьи юные жизнерадостные строки еще до войны приметил Корней Чуковский, вошел в литературу реквиемом солдату, которого «зарыли в шар земной… как будто в мавзолей», и другими скорбными стихами:

 

Год мы этот город штурмом брали.
Над болотом с черною водой
Танки шли, горели, догорали,
Столбики вставали со звездой.

 

Сам Сережа выбрался из пылавшей машины полуослепшим и дополз до своих по гусеничному следу.

Но забыть ли о тех, кто до Победы не дожил?! Горько помнится телеграмма, наклеенная на свежий лист стенгазеты: «МОСКВА ТВЕРСКОЙ БУЛЬВАР 25 ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИНСТИТУТ = МОЙ МАЛЬЧИК ЕВГЕНИЙ ПОЛЯКОВ УБИТ = МАМА» — и рядом его стихи:

 

Если я останусь в живых
И
сохраню все, что намечал,
То я от капель дождевых
Спать не буду по ночам.

 

Но о таких, как этот мальчик, через десятки лет прозвучит в ваншенкин-ской песне:

 

Ах, велика ему шинель
И
велика ушанка.
Но оказалось, что ему
И
жизнь великовата.

 

Забыть ли и о тех, кто, по горестному выражению Александра Межирова, «заторопились умирать» в первые же мирные годы, как его друг Семен Гудзенко, словно бы «подтвердивший» справедливость сказанного ранее: «Мы не от старости умрем. От старых ран умрем», что поначалу вызвало иронические критические отзывы.

Думая о дальнейших судьбах уцелевших, «счастливчиков», нет-нет и вспомнишь строки Сергея Наровчатова:

 

А лишь окончится война,
Тогда — то, главное, случится!..

 

И мне, мальчишке, невдомек,
Что ничего не приключится,
Чего б я лучше делать смог.

 

Что ни главнее, ни важнее
Я не увижу в сотню лет,
Чем эта мокрая траншея,
Чем этот серенький рассвет.

 

Одно ли тут осознание всей значительности испытанного, пережитого на войне? Или еще и пусть смутное сожаление о «не приключившемся», не состоявшемся, заставляющее вспомнить не только предсмертную констатацию другого ветерана-ровесника Бориса Слуцкого: «В ожидании скорого сдвига жизнь как есть напролет прошла», который очень рано ощутил горькую «невостребованность» мыслей, планов, надежд, той «жажды трудной работы», о которой, пусть довольно декларативно, говорилось в стихах Михаила Луконина, и куда конкретней, деловитее, обстоятельнее в появившейся в последние годы войны повести Валентина Овечкина «С фронтовым приветом».

«Когда мы вернулись с войны, я понял, что мы не нужны», — скажет Слуцкий в первые мирные годы. (Много лет спустя человек другого поколения, критик Игорь Дедков, отзовется эхом: «Такие люди, как я, им не нужны», — не только на приведенные выше строки, но и на другие: «Таких, как я, хозяева не любят».)

«Вынести сполна» пришлось не только долгое, десятилетиями, противостоя-ние «им» и годы застоя, но и запоздалый «огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля» на рубеже веков, драматически сказавшийся на многих судьбах.

Больно читать отчаянные строки Друниной, не захотевшей «оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире», как сказано в ее предсмертной записке:

 

Как летит под откос Россия
Н
е могу, не хочу смотреть…

 

или стихи из последнего сборника Михаила Дудина:

 

И ворон простер над пространством крыла.
И — ни огонька в утешенье.
Была ли победа? Была да сплыла.
Осталось одно пораженье.

 

И нет половины России. И нет
Великой и дерзкой отваги.
И мрачен холодный и мутный рассвет.
И выцвели гордые флаги.

 

Салют отгремел. Захлебнулся горнист.
Молчат корабельные склянки.

 

(«Прощание Славянки»)

 

 

Ах, как легко не «расслышать» эту горькую ноту в праздничном гуле приближающегося юбилея Победы, а то и вовсе поторопиться пропустить имя автора в перечне тех, кто «этот день… приближали, как могли». И имели право с законной гордостью и доброй улыбкой сказать о себе, как тот же Дудин:

 

Пусть не мостом гремящим славой
Времен, речений и речей,
А был я малой переправой
В
две жердочки через ручей.

И я судьбой своей кому-то
П
омог в сегодня перейти.

 

(«Все точно выразить не смею…»)

 

 

Пусть снова прозвучат старые прекрасные слова: «Никто не забыт и ничто не забыто!».

 

 

 

Версия для печати