Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2015, 4

Не стреляй

Лауреат 1998 года за роман «Андеграунд, или Герой нашего времени» (№№ 1–4) и 2000 года за повесть «Удавшийся рассказ о любви» (№ 5)

 

 

— Ты сам говорил: «Ночной охр не промахнется». Ты хвалил свой меткий глаз. Ты хвалил даже свой палец на спусковом крючке.

— Я не хвалил. Я говорил, что в пуле я больше уверен.

— Ладно, — сказала она. — Тогда стреляй.

— Не ладно, — возразил он.

— Тогда не стреляй.

— У тебя простенькая проблема — сказать. А у меня проблема — стрельнуть.

— Ну, не стреляй.

Да или Нет — вот проблема. А если тебе держать ответ по-крупному?

— А-а-а… Еще по-крупному. По-белому. По-честному. Что еще? Ну тогда, конечно, стреляй.

— Но не все в жизни по-честному.

— Тогда не стреляй.

— Нам Поплавко ответил. Шнурком этим на горле нам ответил. Синим шнурком.

— Тогда стреляй. Если все так просто.

— Голову под подушку — и стреляй?..

— Тогда не стреляй.

— Поселок празднует — сдали два дома. Еще часок — и выпьют все разом, по второй, по третьей. И начнется стрельба… И, пьянь, вперед! А небо уже запачкано.

— Я и сказала — тогда стреляй.

— …И небо все пятнами. Вот с той стороны.

— Ну, не стреляй.

— Ты меня расхолаживаешь. Отлично это знаешь. И опять постелью манишь.

— Ну и не надо. Не стреляй.

— А могу ли я не стрелять?

— Стрельнешь — и в гнездышко, — поддразнила она.

— И никаких угрызений.

— Тогда не стреляй.

Продолжается летучий наброс одежды. Занимали весь угол… Вот принесли пальто — будет тепло. Вот еще свитера. Старые — пышные!..

— И тебе не надо стрелять. С ним, Вова, с Беляком, суд сам разберется.

Под разговор она швыряла, растила кучу.

— Не надо стрелять.

В углу — тряпка за тряпкой — скапливалась старая теплая одежда. Остатки жизни Поплавко. Он не только утешал, но и согревал собранной сносной сношенной одеждой. Свитера… толстенные фуфайки… изредка запоздалая зеленая, с надписью ШИНЕЛКА… или совсем просто для маленьких — с рисунком… Была и обувь.

Стреляй. Не стреляй. — Лиля стоит у ночного открытого окна. Ей скучно в четырех стенах доморощенной засады. Того и гляди Лиля уснет.

Вовка, напротив, мечется, но сдерживается, как перед всяким охранным делом. И монологизирует. Это его черточка. Самоуверенный, он не раз получал от жизни и людей кулаком по носу. Кулаком среднего размера, — любит подшучивать он над собой, заодно давая понять, что он крепок на ногах, а кулак в нос еще не его жизненный финиш.

 

И сначала главное. «НЕ УБИВАТЬ, НЕ КАЛЕЧИТЬ… Жить ему оставим. Так и быть. Но уж зато своей кровью Дядя Беляк пусть и умоется всласть», — повторял себе Вова, когда шел по известному адресу. Когда поднимался на лифте. Когда поднимался затем на второй, отделенный охраной, начальнический этаж. Мысленно вслед… И когда развернулся лицом… Когда шел, не шаркая. Когда уже ступал по ступенькам. Не убивать, не калечить. Пусть своей и умоется.

Вова повторял и повторял. Вслед за своим старлеем. Который сейчас дослуживал неизвестно где.

Солдату в драке какой-никакой умишко не мешает. В бою, как и в драке, солдатика заносит. Еще как заносит. А солдат без ума и солдат без меры — бандиты. Вот и первая точка. Чтоб не занесло.

Лиля стоит у ночного открытого окна. Ждет. Не дает стрелять. Не дает отмашки платочком. Пока Дядя Беляк, именуемый «жертва», в одном из своих загоревшихся окон еще не вполне проснулся. Но он, конечно, встанет — а встает Беляк рано, раньше многих.

 

Вова оглянулся. Лиля напоследок трижды махнула ему платочком, что означало отказ. Полный отказ.

Так тому и быть. Вова пробежал мимо грузовых лифтов. И вдруг оглянулся… Опять отмашка. Беляк в одной из комнат натягивал брюки. И опять счет ступенькам…

Назад! И до чего же круто, стремительно и мягко ночные охры проделывают свой обратный путь…

Вова Плетень — ночной охр.

 

И ведь он вернулся! Еще один вечерний бессильный заход! Еще и с Лилей канителить насчет «стрелять или не стрелять».

Не опираясь и не ударяя, а едва касаясь подошвами обуви, Вова мягко проплыл последнюю ступеньку. Впереди еще малая лестница, но вдруг Вова по ступенькам вниз замечает двух сонных стражей… И?.. И, удерживаясь о стену своими пальцами, пахнущими стройкой, он возвращается в ночную крохотную квартирку… Лиля у окна. У распахнутого… Все, как было.

Но нет. Лиля все-таки продвинулась по подоконнику, освобождая Вовке часть оконного боевого места. Вовка ждал ее голос. Не заснула ли? «Кашляни негромко», — попросил, не видя ее глаз.

Лиля еще помолчала и сказала, как сваливают груз с плеч. Как сваливают с горы. Как произносят последнее:

— Не стреляй.

Вовка положил, бросил без вздоха и звяка винтовку на постель, ушел тихо, без оружия.

Лиля заплакала, когда он, безоружный, замелькал в манящих светлых линиях нового дома, что напротив.

«Не убивать, не калечить…» — держал в голове он.

 

 

 

Версия для печати