Опубликовано в журнале:
«Знамя» 2015, №2

В русском жанре-48

между жанрами

 

 

Об авторе | Сергей Григорьевич Боровиков живет в Саратове, где родился в 1947 году. Автор более 600 публикаций и 11 книг (критика, проза, эссе). В «Знамени» печатается с 1992 года. Кавалер ордена «Знамени» (2013). Предыдущая публикация в нашем журнале — 2013, № 11.

 

 

* * *

С. Семанов, бывший тогда главным редактором журнала «Человек и закон», рассказывал: «Звонит Анатолий Иванов: «Ты это, узнай у своих юристов, если в 33-м году сыновья кулака и попа сожгут сельсовет и там же дочь председателя изнасилуют — по какой статье их судить будут?». В сериале «Вечный зов» богач Кафтанов отдает дочь на поругание изуверу Косоротову, а в первой журнальной публикации («Молодая гвардия») он обесчестил дочь самолично.

* * *

«Ежегодно в дни первомайских и октябрьских празднеств саратовский цирк активно участвовал и участвует в парадах. <…> Так, например, А.Н. Александров-Федотов (ныне заслуженный артист РСФСР, тогда выступавший как сверхметкий стрелок) взял купленные на одном из саратовских базаров детские резиновые шары, прикрепил к ним на ниточках большие бутафорские американские доллары и выпустил на параде перед трибуной. Когда шары поднимались на высоту восемьдесят-сто метров, Александров расстреливал их с автомобиля. Демонстранты любовались этим трюком, который был очень злободневным в связи с падением курса доллара во всем мире» (Л. Лодгауз-Прокопенко. Саратовский цирк. Саратов, 1950).

* * *

В 60-е или 70-е годы Эдита Пьеха пела песню «Венок Дуная». Там все, живущие на его берегах, бросали в воду цветы: и мадьярка, и румын, и югославы, и болгары, и словаки, и от «Украины, Молдовы, России».

Нет немца, потому что он западный, и австрийца, хоть он и нейтральный, но Россия откуда на Дунае взялась?

Интересное все-таки время, когда даже лирическая песенка должна была «соответствовать». И смешная опечатка была на продаваемых нотах — «Венок Дунок».

* * *

Были мы младшими шестидесятниками, продолжая их традиции смешных только на наш взгляд приколов.

В 1968 году женился Ленька. Илюшка, Витька и я думали о подарке...

Наконец остановились на том, чтобы купить саратовскую гармонику с колокольчиками и сшить на заказ старинный картуз с блестящим козырьком, воткнуть в него розу, а еще купили собрание сочинений почему-то Бориса Лавренева. Картуз оказался самой дорогой затеей — мы едва нашли узкую щель кустарной шапочной мастерской, где пожилой еврей подозрительно расспрашивал нас о цели изготовления картуза. Мы сказали, что для спектакля по Островскому.

Как сейчас вижу в ярком ресторанном освещении ряд недоумевающих русских и татарских (со стороны невесты) родственников, молча глядящих на трех идиотов — один тенькает по кнопочкам гармоники, второй с папироской во рту выпустил чуб из-под козырька, третий, как книгоноша, держит стопку тускло-зеленых томов советского Станюковича.

«…пока, выйдя из больницы, Яша не обзвонил всех и не пригласил на свадьбу.

Месть ребят была грубой: в подарок они принесли дешевый фотоаппарат (Яша никогда не снимал), трубку (Яша никогда не курил) и толстую книгу очерков по узбекской советской драматургии» (Анатолий Гладилин. «История одной компании», 1965).

* * *

Мелькают на телеканалах бесконечные криминальные новости, и уж почти ничем не поразишь, не взволнуешь. Алексей Н. Толстой писал об этом еще 85 лет назад: «Хлынов развернул парижскуюЛ’Энтрансижан” и на первой странице под заголовком “Таинственное преступление в Вилль Давре” увидел снимок, изображающий семерых людей, разрезанных на куски. “На куски, так на куски”, — подумал Хлынов» («Гиперболоид инженера Гарина»).

* * *

Сколько мужских судеб изломано только потому, что человек не знал, когда с женщиной можно — и даже нужно, а когда нельзя, и даже невозможно. Ведь и Обломов, и Ионыч — оттуда.

* * *

Не изживали, а укрепляли 70 лет монархию в России. Ко времени «перестройки» я часто бывал в партийных органах и не мог не поражаться тому, как, явно или скрыто ненавидя Горбачева, партаппаратчики беспрекословно подчинялись каждому его велению. Как-то Москва придумала устраивать прямо в обкомовском зале заседаний кинопросмотры запрещенных прежде фильмов. В какой тягостной тишине они проходили, в каком похоронном молчании расходились обкомовцы, узрев себя на экране…

* * *

Мне легче вообразить образ жизни моих московских знакомых, чем им мой. Вероятно, он представляется им как хор девушек из «Евгения Онегина».

* * *

Неприятно наблюдать где-нибудь в кафе компанию чрезмерно оживленных приличных женщин. Сейчас увидел-услышал по «Шансону» Катерину Голицыну с песенкой «Девичник»: «А ну, девчата, а ну-ка вздрогнем, И так, чтоб стены затряслись!»

* * *

Изо всех пороков публичные медийные лица реже всего признаются в чувстве зависти — обычное заявление: я никогда и никому не завидовал(а). Готовы признаться в жестокости, расчетливости, в чем угодно, только не в завистливости.

Вообще все категории людей более всего обижаются, когда целят в их действительный порок, и лишь одни пьяницы — авторы и бескорыстные ценители шуток про алкашей.

* * *

Самый, вероятно, лихой советский писатель по части заголовков — Юрий Герман.

«Плохо поживает мой скот», «Я хочу быть контрабасом!», «Возьми меня к себе!», «Я устала тебя любить!», «Некто Фёдорова Валентина», «Вот и всё!», «Тетка, где Варвара?», «Шнеллер, Иуда!», «Еще один спектакль провалился», «Скучно человеку в госпитале», «Недурно иногда и опоздать!», «Здесь труднее, чем там», «В медсанбате у старух», «О соломе и о “веревочке”», «А если ваша тетушка сдалась в плен?», «Ты, Амираджиби, любишь сгущать краски!», «Оперировать можно и должно!», «Эй, на пароходе!», «О кровоточащем сердце», «Ты только рождаешься!», «Надо идти и идти!», «Аминь», «Есть близ Киева больница…», «Я устала без тебя!», «Так поди же попляши!», «Две таблетки — добрый сон, пятьдесят — тихая смерть», «И ещё раз лейтенант Лайонел Невилл», «Ну свадьба...» «Дожил ли я?», «Начистоту!», «Видишь? Ты все-таки еще пригодишься!»

Все — из романа «Дорогой мой человек».

И в этом Герман следует автору «Бесов» и «Братьев Карамазовых».

* * *

Накажи меня Бог, пусть я ничего не смыслю в поэзии, но слушать или читать без раздражения «взгляды, так жадно и нежно ловимые», — я не в состоянии.

* * *

В Саратове в советские времена еврейское кладбище официально называлось Национальное. На общей территории справа от еврейского кладбища — старообрядческое. Теперь называется так: «Кладбище на ул. Слонова». Каково? Стало быть, Новодевичье — это «Кладбище на Лужнецком пр.»…

Какой-то неизживаемый подлый страх перед употреблением слов «еврей», «еврейский».

Да, еврейское кладбище. И второй год лежит там мой школьный дружок Илюшка.

Вспомнил вдруг, как он напугал не кого-нибудь, а Жоржа Нива. Жорж приехал в Саратов, чтобы побывать в журнале «Волга» и встретиться со Слаповским. И вот я прогуливаю Жоржа саратовскими улочками, и вдруг тормозит такси и оттуда вы-скакивает, а точнее вываливается, Илья. Дело в том, что он имел слабость знакомиться со знаменитостями и, когда узнал о приезде Нива, вытащил из меня обещание, что я его познакомлю. А сам в минувшую ночь так налился на дежурстве, что и сейчас утром был на сильном взводе.

Но это слова, а надо вообразить щеголеватого подтянутого француза, когда к нему ринулся лысый толстобрюхий спиртодышащий Илья в бесформенной майке с надписью на иврите, наполовину закрытой бородой, длинной, как у Карабаса-Барабаса! Честное слово, ему только топора не хватало. Он доставил мне немало неприятных минут, то суя Жоржу банку с пивом, то задерживая меня, чтобы шептать о ночном приключении с медсестрой. Тогда Жорж сразу деликатно отстранялся, а я проклинал Илюшку, предполагая, что опытный в советской жизни Жорж может вообразить, что Илюшка из приставленных к нам саратовскими органами.

Во всяком случае, впечатление мой приятель произвел — Жорж протянул мне свой фотоаппарат, чтобы снял я его с Илюшей на память.

* * *

Достоевский, в отличие от Толстого, не понял величия Александра Дюма, посмеялся над ним, уподобив его по преувеличенности полотнам Айвазовского. Почему?

Вот приблизительная попытка объяснения. Сугубый реалист и барин Толстой читал занимательную сказку из французской жизни, а дрожащему от гнева и скорби фантасту русской действительности Достоевскому недоставало в романе скорби и сочувствия. То ли дело Гюго!

* * *

М.О. Чудакова вспоминала, как цензура воспротивилась названию «Записки покойника» при публикации в «Новом мире».

Да, тема смерти если уж допускалась, так героической. И до цензуры это контролировали и матерые советские редакторы, каким был зам главного редактора «Волги» М.П. Котов. Я написал рецензию (1971) на сборник Василия Шукшина «Земляки», где цитировал сцену самоубийства героя рассказа «Жена мужа в Париж провожала». Михаил Поликарпович пришел в ужас, и хоть я показывал ему книгу Шукшина, уже пропущенную московской цензурой, начальник повторял — они все равно вычеркнут, а мне замечание будет. И я не сумел настоять — то ведь была моя вторая рецензия в жизни.

* * *

Странное дело, мне не кажется уж чересчур удушливой атмосфера городка в «Ревизоре». Да, взяточники и плуты, из которых городничий — первый, и все же отношения вполне человеческие и веселые. Ну, купцов пошерстил, ну, вдову напрасно высекли, так ведь не пожег бизнесменов, не застрелил, вдову не в СИЗО же укатали на годик ни за что, как нынче случается.

* * *

В кругу городничего нет вовсе попов, и предложение пригласить их он отвергает. Все же после Петра РПЦ знала свое место.

* * *

Не обращал прежде внимания на то, что при входе городничего в нумер Хлестаков хватает и незаметно прячет за спину бутылку — то есть он был готов огреть того по башке?

Добчинский о Хлестакове: молод, а говорит совсем как старый. Что же стариковского в болтовне Ивана Александровича мог услышать Добчинский? Вероятно, даже тот немногий налет грамотности в речи, которой владел петербуржец, произвел на бедного глупого Добчинского впечатление чего-то основательного, того, что человек приобретает лишь с возрастом.

* * *

Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?

А. Вертинский, 1916

Где ты теперь? — Дивуешься волнам…

И. Бунин, 1918

* * *

Почти все главные герои мировой литературы — холостяки.

* * *

«Я поклонился старику, благодарный за то, что он дал моим глазам отдохнуть на его лице» (Чехов. «Драма на охоте»).

* * *

Уже совсем редко что-то может поразить: впечатления скудны, сердце очерствело, воображение дремлет. И все же случается.

В древний русский город К., расположенный в двух часах езды электричкой от Москвы, приехали на литературный фестиваль писатели. Фишкой фестиваля стала возрождаемая на к-ской земле фруктовая пастила по старинным рецептам. Гостей привели в сад при музее пастилы. Сад, и двор, и забор, и дом с верандою — все натуральное, русское, уездное. Особая прелесть в том, что музей расположен в старом жилом одноэтажном квартале, справа и слева за заборами и штакетниками возникают люди по своим хозяйственным делам, бродят кошки, царит провинциальный покой.

Под яблонями накрыт стол с самоваром, хорошо заваренным чаем и обилием пастилы всевозможных сортов. Тихий сентябрьский вечер. Солнце где-то садится, тишина, воздух. Всем хорошо, кроме беспокойной, не то по натуре, не то по расположенности настроения, не то для творческого самоутверждения, С. С гримасою капризной барышни она не притрагивается к чаю и пастиле и кокетливо просит «супчику».

Директор музея растеряна — дело во дворе музея: откуда здесь взяться супчику, да и г-жа С. два часа как из дома, могла бы, кажется, и закусить на дорожку.

Тягостное молчание, во время которого директор вертит в руке мобильник. Всем неловко, кроме С-ной, кажется, это ее стихия, жаль только, не видит она себя в ше-стидесятилетнем зеркале со своими манерами восторженной старшеклассницы.

Продолжает капризничать и клянчить:

— Ну, тогда котлетку!

Директор нервно названивает, ей приходится кому-то объяснять, откуда и у кого могло вдруг возникнуть это желание — пожевать котлетку на свежем музейном воздухе. И — наконец торопливо приносят тарелку с котлетами. С. берет котлетку двумя пальцами и приглашает остальных присоединиться к ней.

Занавес.

* * *

Не выдумаешь: в пасмурный с низкими тучами день, с крутой низовой волной, у бетонной набережной Волги стоит по пояс в воде большая пожилая женщина с очень накрашенными губами и огромным бюстом, и, приседая, поет себе под нос: «Вставай, проклятьем заклеймённый…».

 

2014

 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте