Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2015, 12

Окольность и простота

Роман Рубанов. Соучастник

 

 

Роман Рубанов. Соучастник. — М.: Воймега, 2014.

 

Если вы, как и я, имеете странную привычку перед прочтением книги заглядывать в предисловие, то короткая справка, которая в этой книге его заменяет, вас заинтригует. Меня она не озадачила только потому, что я до того, как книга попала ко мне в руки, с автором был уже знаком. Так вот, из короткой справки явствует, что Роман Рубанов — дипломированный богослов и при этом работает в театре. В справке не написано, но я-то знаю и скажу вам, что автор — еще и профессиональный актер. Уже сочетание богослова и поэта — достаточно конфликтная смесь, а богослов, поэт и актер в одном лице — звучит и вовсе химерически. И чего ждать от книги человека с таким бэкграундом? Экстазов в духе символизма? Счастлив доложить, что в данном случае все не так. Если в чем и может упрекнуть «Соучастника» поверхностный читатель, так это в сугубой традиционности — размеров, тем и образов.

Стихотворение, открывающее книгу, вроде бы и правда начинается хрестоматийной зарисовкой с натуры.

 

Провинция. Сирень и соловьи,
обшарпанные стены автостанции.
Здесь все друг друга знают, все свои,
встречают песней, провожают танцами.
Здесь с горя пьют, а в радости поют

 

Однако финал стиха взламывает низкий «почвеннический» потолок, открывая ход для метафизики:

 

Сирень — и та поет.
Сон чуток, ночь перетекает в чудо:
заутреню отслужат, и Господь
на Пасху куличи разносит людям.

 

Стоит отметить еще и смену рифмовки в заключительной строфе: на всем продолжении стихотворения рифмы совершенно традиционны, назовем их функциональными. Они делают свое дело — подпирают конструкцию, не привлекая внимания. А в финальном четверостишии в окончания строк вбиты ключевые по смыслу слова, которые созвучны друг другу ровно настолько, чтобы читатель не проехал строфу на гладком инерционном ходу, а еще раз — внимательнее — вчитался. И, когда его проберет метафизиче-ский сквознячок, согрелся по-хорошему лубочным изображением Господа, разносящего куличи по избам (наверное, тем, кто не смог на пасхальную службу дойти до храма, — старикам и больным).

Это стихотворение задает тон книге, и ее лучшие стихотворения тоже вооружены такой двоящейся оптикой: одновременно дают увидеть непритязатЫельный провинциальный (деревенский) быт и то, что над ним, но неотделимо от него:

 

На кладбище — там полдеревни,
на памятниках имена,
а сверху жизнь: листва, деревья.
Земля и небо. Тишина.
И в этой тишине загробной,
прислушиваясь, не спеша,
обозревая мир подробно,
на свет рождается душа.
И тишину, как море, брассом
переплывая напрямик,
сосед вовсю счастливым басом
кричит: «Четыре сто! Мужик!»

(Медичка умерла от рака...)

 

Оцените, как естественно в поэтическом зрении автора соединены тишина кладбища, которая уже в следующей строчке оказывается надмирным местом рождения новой души, и, наконец, простецкая радость, которая в эту тишину врывается, но не отменяет ее для читателя.

Пожалуй, это ключ к поэтике Рубанова — в лучших стихотворениях ему удается, усыпив читателя обыденными подробностями, вдруг (в лучших традициях учителя дзен) дать ему в глаз и заставить «расширить сознание». И тогда, например, на коньячной бутылке в пакете прохожего блеснет вифлеемская звезда («Январь укрылся шкурою овечьей…»). А Бог окажется соседом сверху (или наоборот) («В наш съемный быт под вечер входим мы…»). Микрокосм постоянно оказывается макрокосмом, быт — мифом… Космос приближается на расстояние руки, а рука вытягиается куда-то «далеко-далеко, в другую галактику». Ощущения у читателя (говорю за себя) — как у кэрроловской Алисы:

 

миска неба надо мной покачивается,
яблоко, зажатое в руке,
как планета, медленно заканчивается
(Я опять кудрявый мальчик, лет пяти...)

 

И, покидая рай до петухов,
пусть не Петру (тут беспокоить что его?),
предъявишь ксерокопию грехов
стоящему у врат ИП Сысоеву

(Сысоев канцтовары распродал…)

 

Но я пишу рецензию, а не панегирик — конечно, в «Соучастнике» (это дебютная книга Рубанова) есть и слабые места. Главным образом я говорю о декларативности, в которую на поэтическом поле очень легко впадают прямые высказывания.

Больше всего эта особенность, по понятным причинам, характерна для второй части книги, «Рыба, хлеб и вино», в которой собраны стихи на евангельские и житийные темы. Технически эта часть не уступает остальному корпусу «Соучастника», но в ней меньше — или совсем нет — «почвы и судьбы», личного нерва, который одушевляет плоть лучших стихов Рубанова. Есть с разной степенью удачности зарифмованные истории, которые и так всем известны. А личного отношения… не хочу сказать «нет», но его не видно. И стихи — не работают… В самом деле, зачем в десяти строфах пересказывать притчу, которая в оригинале состоит из девяти сжатых предложений?

Книга Романа Рубанова, две ее части, — показательный пример двух различных подходов к стихам, условно скажем, «о божественном». Можно идти к теме окольным путем, опосредованно, обиняками, через житейские мелочи и бытовые детали. А можно попытаться срезать — через общеизвестное и, казалось бы, близкое всем. И работает — почти всегда — окольный путь, потому что он труднее, потому что именно на нем человек говорит от себя, о себе, своими так трудно находимыми словами.

«Обменяться сигналами с Марсом», как говорил Мандельштам, можно только говоря от себя и за себя. А в стихах только это и важно.

 

 

Версия для печати