Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2014, 9

Ваш опыт (не)типичен

Надежда Венедиктова. Маргинал: Культурологические раскопки

Надежда Венедиктова. Маргинал. Культурологические раскопки. — Знамя, 2014, № 1.

 

Сначала привлекло название — «Маргинал». Вспомнились герои 1990-х: калединский Лешка Воробей, маканинский Петрович, Овсенька Ю. Буйды, габышевские
одлянцы… Двадцать лет назад они шокировали читателя, но уже скоро чувство брезгливости притупилось, обоняние научилось различать оттенки вони, а изображение маргинального окрестили одной из успешных писательских стратегий. Постепенный уход героя-маргинала не остался незамеченным, и вот уже в прошлом году В. Кочнев в статье с недвусмысленным названием «Смерть маргинального героя» авторитетно заявил: «Маргинал отмирает»*. Итак, название заинтриговало: неужели нашлась еще одна впадина социального дна, не описанная со всей натуралистичностью, на какую был способен писатель 90-х, избывающий травму советской «неискренности»? В. Померанцев в свое время образно сформулировал один из приемов лакировки действительности в литературе: «Заливные поросята и жареные гуси не подаются, но и черный хлеб убирается». «Черный хлеб» в виде маргинального в литературу 1990-х вернула «чернуха», или «жестокая проза».

Первая реакция на «Маргинала» Надежды Венедиктовой, не на весь текст, не «по-слетекстие», а реакция на первые страницы удивила еще больше: он был обо мне, я читала о себе, одновременно сознавая, что совпадения невозможны. Люди разных эпох, разных событий, разных темпераментов, мы совпали в своем ощущении маргинальности. Феноменологическое по своей сути описание, которое уникально априори, тем не менее резонировало, и я готова была подписаться под многими фрагментами или дописать их.

Герой-маргинал не умер, он изменил свое качество. Социальная интерпретация явления маргинальности по отношению к тексту Венедиктовой не действует. Ее маргинал — не человек, отвергаемый или отвергающий, отчуждающийся, демонстрирующий враждебность или крайний индивидуализм. Речь идет о маргинальности нетипичного интеллектуально-чувственного опыта познания и самосознания. На эту мысль наталкивает уже эпиграф: «Никогда не надо бояться зайти слишком далеко, потому что истина — еще дальше». Эта открытость сознания, о которой пишет М. Пруст, стала в «Маргинале» и предметом изображения, и авторской установкой, и главным условием написания, и главным требованием к читателю.

Перед нами не собственно художественный текст, а автобиографические записи, выстроенные в логике раскопок (что и заявлено автором в подзаголовке: «культурологические раскопки»). Слой за слоем повествователь «снимает» десятилетия своей жизни и жизни страны, чтобы обнажился сюжет последовательного осознания сменяющих друг друга опытов маргинальности. Детство — это маргинальность ребенка, который ускользает из мира реального в «иные просторы» фантазии или вдруг ощущает, что находится «вне всего», что «трава обрела непостижимость, пространство и время впервые обозначились самостоятельно». Если детство сопряжено с короткими и драматичными выходами в социум, то маргинальность отрочества связана с выходом в историю. Нетипичная оптика видения советской действительности позволяет увидеть абсурд, треск «лакированной советской истории» и рождает ощущение внутренней эмиграции (мысли о вожделенной пустыне, «способности органично жить в собственном пространстве, не заморачиваясь на окружающих»). Маргинальность зрелости — активные поиски подлинно-сти, прорывы в нее посредством ежедневного соскребания «лишних бытовых наслоений (кучи словесного и событийного мусора сыплются со всех сторон непрерывно)», вглядывания в подробности бытия. Перспектива старости рождает интуитивное представление о маргинальности немощности, оптике очуждения, когда собственное прошлое видится как «факты чужой, незначащей биографии». Каждый раз это пребывание у границы или выход за ее пределы (латинское margo — «граница, межа»). Феноменологическое письмо Венедиктовой — не только наиболее точная форма для воплощения замысла, оно позволяет фиксировать уникальный опыт прорыва в подлинность.

«Одно из утонченнейших удовольствий, когда балансируешь на грани беседы и собеседника — умный человек, как полное солнечное затмение, сначала вызывает легкое недоверие: а вдруг это фокус? Но когда чужая подлинность накрывает тебя с головой, тут уже впитываешь по полной — наслаждаешься спуском в живую, пульсирующую глубину, непредсказуемость которой пробуждает в тебе охотника и гурмана.

Жизнь среди чужих сознаний напоминает часы, проведенные в траве, среди бабочек — лежишь в теплом воздухе, почти пуская корни, а вокруг неуловимые вспышки ярких прозрачных крыльев. Твоя радужка подражает их многокрасочному сиянию, начинает сама испускать лучи и окрашивать воздух, взгляд превращается в тропу с двусторонним движением и приманивает подробности подробностей, увлажняя их неповторимость».

Феноменологическим свойством обладает и само мышление, оптика, которая позволяет видеть недоступное взгляду толпы, несвободной от всех форм готового/чужого знания, стереотипов. Это мышление, свободное даже от собственных функций разума, классифицирующего, включающего режим автоматизма, узнавания, аналогий.

Маргинал у Венедиктовой — человек одинокий в своем уникальном ощущении-ре-флексии мира. Может быть, это состояние маргинальности — одно из немногих, в котором мы можем быть поистине свободны (помните, в эпиграфе: «не бояться зайти слишком далеко»?) и приблизиться к подлинному — в мире, в себе. Понятие подлинности — главное в тексте Венедиктовой. И, конечно, это не та подлинность, что равна объективности и точности, и не та, что подразумевает нравственную составляющую. Речь идет о более сложной материи — о вдруг-понимании вечности, «подземных черт сущего», бесконечности, о запечатленном опыте кратковременных (да и возможна ли здесь длительность?) потрясений явленной подлинности мира. Именно явленной. «Мне было пять — шесть лет, когда жизнь впервые обнажилась», — вспоминает автор. Маргинальность Венедиктовой — это иная оптика мировидения: позиция свободного интимного остраненного внимания-прислушивания, позиция вдохновляющего одиночества как знака открытости миру. Текст фиксирует то, что открылось автору в просвете, промежутке, на границе познаваемого — не как результат, а как процесс, отсюда и ощущение присутствия при пересечении границы.

Подумалось, что маргинальность как осознаваемая позиция и оптика — нечто близкое бахтинской «вненаходимости» автора. Слишком настойчиво фиксируется подобная оптика в тексте: после менингита «мозг вдруг начинал фиксировать происходящее как бы сверху и со стороны, оценивая ситуацию в целом». Или более подробно: «Случайный жест давнего соседа, не подозревающего о кознях моего восприятия, может запустить процесс — пока мы обсуждаем, как лечить белый вино-град, чьи листья становятся кирпично-бурыми и ломкими уже в середине лета, вторник, в котором мы увязли, раскручивается по спирали, вбирая позиции, с которых заманчиво соскользнуть в калейдоскоп меняющихся оценок и предположений, — сосед перетекает из одной расы в другую, из эпохи — в мгновенье статики, характерной для культуры шумеров или индуизма, наша беседа испытывает сопротивление среды, внедряясь в очередной ракурс, но я всегда не только там, но и сбоку, на дистанции, дающей возможность видеть целое, не упуская подробностей»...

Может быть, становясь маргиналами, мы в каком-то смысле перестаем быть персонажами, становимся авторами, а действительность обретает признаки текста, творимого нами здесь и сейчас?

В одной из своих работ Фуко высказал мысль о том, что маргинальное можно идентифицировать лишь в отсутствии всякой нормы и авторитарного образца, поскольку любые отклонения обусловлены наличием нормы и в этом смысле легитимны. Если мы говорим о маргинальности как гносеологической позиции, актуальной для текста Венедиктовой, то вопрос о норме, действительно, становится некорректным. Маргинальность здесь вне пары истинное — ложное, она на границе возможного. Однако, как известно, все новое возникает именно здесь, на границе.

 

Версия для печати