Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2014, 8

Золотая туфелька

Роман

Об авторе | Георгий Давыдов — постоянный автор «Знамени», лауреат премии журнала

Об авторе | Георгий Давыдов — постоянный автор «Знамени», лауреат премии журнала. Последняя публикация — рассказы «Хладный парадиз» (№ 1 за 2014 г.).

 

 

 

Понеже многие полагают, что Бог сотворил женщину как существо второстепенное, ибо материалом для женщины послужило ребро мужчины, которого не хватает, если внимательно пересчитать ребра мужского скелета с левой стороны, то, в противоположность этому мнению, справедливо вспомнить тех, которые утверждают, что женщина и есть истинный венец творения — сияющий бриллиант в золотой короне мира — поскольку мужчина был только приуготовлением к созданию женщины, как чертеж, но не как здание, как набросок, но не как картина, как сырая глина, но не как закаленная в огне обжига амфора с танцующим хороводом певцов...

Мосох Седьмигорский

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

1.

Теперь ее именем не удивишь. Кто не знает историю ягодной броши для Жаклин Кеннеди? Кто, после порции скандалов в британской прессе 1990-х, не знает, что в феврале 1945-го было предсказано Черчиллю поражение на выборах (сбылось 26 июля 45-го)? Да это мелочь, ведь тогда же, в феврале 45-го, в Ялте, бессонной, но счастливой ноченькой, — плывущему от жирка Уинни наша пророчица шепнула в утешение: «Премия Нобелевская» (прикусив ему ухо). И тоже — сбылось. Черчилль получил премию в 1953-м.

А ее укоризны — и даже, говорят, щипки за бока — Любови Орловой? После них звезда кинематографа але-оп! — в Швейцарию, и не ради Чарли Чаплина (с которым, конечно, увиделась), а ради ножа хирурга — убрать сало с боков, убрать возраст сорокалетний. Хотя могла обойтись огуречным соком, талой водой, диэтой с мясцом перепелиным плюс ерунда бабья в придачу — чулочки в ажуре или порхнуть пальчиками по окаменевшим губам молодого смазливца с Мосфильма.

Такие, во всяком случае, рекомендации дала ей пророчица. Вы уже прокричали ее золотое имя? Ну конечно! Лёля Шан-Гирей! Из-за нее Лаврентий Берия похудел на двенадцать кило, — только зря: разве могла достаться такому?..

2.

Понятно, к ее биографии приклеились журналисты. Шан-Гирей по числу публикаций обскакала болгарскую бабку Вангу. К тому же Шан-Гирей не только угадывала будущее, она еще сделала куда более земное дело — продиктовала «Золотые правила неотразимой женщины». Наверняка вы слышали о них. Нет? Ну тогда, согласитесь, стоит прочитать эту книгу. (Стоп! Не пролистывайте в конец — прятать там «Золотые правила» глупо.)

Журналисты были увлечены поиском «Золотых правил» больше, чем поимкой Снежного Человека. Шедевром объявил «Золотые правила» Артемий Блаженков, а Марк Дотошник кричал в прямом эфире, что «Золотые правила» — никакие не золотые, а деревянные. Вслед за «Золотыми правилами» само имя Золотой туфельки стало нарицательным. Если капризную называют Принцессой на горошине, то обворожительную — Золотой туфелькой.

Телевизионные бла-бла-бла забиты теперь не анекдотами про Вольфа Мессинга, а Лёлей Шан-Гирей. В шутку или всерьез, но поговаривают, что с фотографий несусветной давности (ну, например, 1930 года) она пьянит современных мужчин, что продюсер Олег Карст захирел (от чувств, разумеется), когда случайно ее фотографию увидел. Здесь я вынужден пожалеть, что данное издание биографии Шан-Гирей публикуется без иллюстраций.

А ведь месяца не проходит, чтобы глянцевая обложка не вспыхнула улыбкой Шан-Гирей, которую надоело сравнивать с улыбкой Джоконды. Шан-Гирей миллион раз объявляли первой красавицей ХХ века. Ну и пусть, что не кинозвезда. Мэрилин Монро покажется рядом с Шан-Гирей кривлякой. Я не говорю о фигуре. Мэрилин — почти булочка. Шан-Гирей — быстрый ветер. Мэрилин любит (пардон, любила) ломать фигуру в талии (чуть вперед, играя удивление, еще и уперев пальчики в розовые коленки, или, наоборот, в сторону, заваливаясь в фальшивый обморок). Но с какой, простите, целью? Да чтобы скрыть то, от чего плачет каждая дурнушка: фигуру-гитару!

Педанты заскрипят: ну так с Шан-Гирей не все просто. Тихая преподавательница французского? — по официальным данным. И любовница всех боссов за железным занавесом! — по неофициальной молве. Да и с внешней стороны занавеса — вспомните хоть Уинни. Следила за талией... Секреты ощипки бровей знала до того, как салоны красоты проросли в любой подворотне... Не зря шуры-муры с архитектором Мельниковым — на крыше дома-термоса которого был единственный в Москве 1930-х солярий... А вы не можете объяснить сумасшедшую бронзу ее скул? Лезете со старомодной Ялтой?..

Преподавательница французского? Шуточка про то, что любить умела по-французски, избита. Но вот караимский приворот — не пробовали? Шан-Гиреи как-никак владели Крымом. Кто-то вспомнит совсем детский фокус: Лёля околдовала молоденького посланника Люксембурга Антуана Роланжа на рождественском приеме в московском посольстве в декабре 1936-го просто потому, что они пили шампанское из одного бокала — губы макали по очереди. И Антуан путешествовал губами по стеклу, чтобы съесть поскорее помаду улыбчивой Лёли, для него, впрочем, princesse Helene. Если еще прибавить, что в тот вечер на ней был белый тюрбан с пером, синее платье а-ля либр** с голой спиной — в Москве 1930-х! — а также бабушкина горжетка и хрипотца наигранной простуды, можно понять, отчего запьянел посланник...

А мания Миши Айвазова из-за Лёленьки Шан-Гирей? Чего не обещал он своей королеве! — лишь бы сопровождать к морю... Отдельный пляж в Сочи (с просеянным вручную нежным песочком), тихую дачу чуть выше пляжа в мандариновой роще и на веранде шэз-лонг, жаркое из фазана, а паюсную икорку, Лёленька, будете не есть, а накладывать на щечки — для нежности! — Пац! — она влепила пощечину — Что-что? разве мне требуется косметика, жалкий армянчик?!

Разумеется, он стал заикаться, употевать — а вам приятна перспектива остаться наедине с Лолой Вазгеновной (супруга) и жамканым портфелем канцелярской крысы? — сказку живую навсегда упустить... (А с Лёлей, эх, он сразу таял — достаточно было сказать «вы самый (пауза обязательна), самый обходительный мужчина из тех, кого я встречала» — пункт шестой из «Золотых правил».)

И тогда Михаил Бабкенович сделал такой кульбит, что в лондонской «Таймс» и парижской «Матэн» пропечатали: на Тверской открыл ресторан с сорока видами коктейлей, десертов, мороженого и даже маседуана!

Он, в Москве, где иностранщину травили как клопов, пропихнул название с американским акцентом — «Коктейль-холл»! Упомянем в скобках, что Михаил Бабкенович был правой рукой колбасного министра Анастаса Микояна, и если над Мишей сгущались тучи — к примеру, подозревали во вредительстве в том же 1938-м — а отчего в яслях-садах сплошная рыжая разлилась диспепсия? — он не терялся, он посапывал и выкручивался просто — вы с колбаской испробуйте, а уж чай я вам с секретом заварю — полчашки коньячишки для настроения...

Но при чем здесь Шан-Гирей и неразделенные чувства к ней Миши Айвазова? Да при том что он по-собачьи выведывал про ее детство, и она сболтнула, как здорово в Ницце в 1912-м было лопать мороженое с фруктовыми финти-флюшками на веранде с пальмами и шепотом моря... А маседуан — это дюжина слоев живых ягод между слоями желе — лучшее средство, когда губы горят от поцелуев...

Вот и сотворил Михаил Бабкенович все так, как она рассказала. Научить варганить какао-шуа с щекочущим шлейфом корицы или кларет-коблер, который делает смеющимися самых сердитых дам, или даже черри-бренди-флипп (а черт знает что это!) — оказалось самым простым из всех препятствий. Зато любого иностранного сукиного сына можно теперь после Красной площади, после Большого театра затолкать в «Коктейль-холл» — пусть глотает маседуан из багровой клубники с виноградинами...

Но первой туда вошла Лёля Шан-Гирей — и смеялась, и хлопала в ладоши — «Всё, как я хотела?» (от поцелуя в измученную лысину Михаила Бабкеновича воздержится).

Еще бы не всё! Столики на двоих, окна — льдины пятиметровые, пританцовывающие от ветерка вентиляции люстры... Где-то — невидимый оркестрик, с десертами — официант (тоже армянской наружности — хихикнула Лёля), лестница забегает на второй этаж, там — словно каюты лайнера в океане с лампочками-свечами, словно палуба над мурлыкающей волной... Как не поблагодарить? — Лёля сама — зря, что ли, Михаил Бабкенович для нее расшибался? — покормит его с ложечки — за маму... за папу... за Лолу Вазгеновну (кха! чуть не удавится виноградиной)... за Мишеньку... за Лёленьку... — порх! — на сырой от ночного дождичка тротуар — и улетит! Разве трудно поймать на Тверской таксомотор?..

 

 

3.

Ну хорошо: пророчества... Глаза — тлеющие уголья... (Кстати, пункт второй «Золотых правил»). А вспомните еще, что Лёля танцевала — кто еще так кружил вальс в Нескучном саду? — даже знаменитая Галочка Фридман искусывала губы от злости. И шептала, булькая слезами: «Ды данцуешь... данцуешь... Леленька... как майский ведерок...» А Лёля, приобняв Фридман, пела ей: «Ну птичка Галочка, быстрая скакалочка! Не знаешь, что меня учил танцевать Павел Матвеевич Буже? Он кричал: «Держи вашу спинка€! Держи спинка€!». Я вальсирую и будто слышу, как он кричит «спинка€». Поэтому взгляд у меня отрешенный и мой партнер думает, что я мечтаю с ним (она посмотрела на Антуана — люксембургский посланник всюду бегал за ней) оказаться на необитаемом острове. Но фокс ты стучишь лучше, Галочка, лучше меня... Сколько туфелек тебе приходится сменить за лето? Четыре пары?..» — «А-а-а!..» — Галочка прощала подруге ее превосходство за лесть и падала на грудь с рыданием. «Вот мы вы-трем слезки, и Антоша угостит тебя пломбиром...» — «Я не блачу... Я бросто брущу...» — «Ты хочешь пломбира два шарика или три?» — «Не бадо бломбира! Я здану коровой! Я и так жирна и сдабдываю четыре бары туфель, а ды не одной!..»

Но, между прочим, в ночных компаниях — когда стучать фокстрот или даже легко летать в вальсе никак не получится из-за психоневрологического сна соседей, — Лёля негромко пела, прося чуть подбренчать на гитаре или на верхней октаве простуженной пианинки. Черт с ними, с соседями! Мы просто сидим за столом... Я не обижусь, если вы жуете салат с крабами...

Разумеется, «Черные очи» и «Голубые глаза», разумеется, «Марфушу» и «Мою Марусечку», а «Татьяна, помнишь сны золотые» пела так, что присутствующие мужчины начинали тихо гореть... Потом, под утро, после застолья, они совсем не тихо отталкивали друг друга от вешалки, чтобы подать Лёле манто и, Бог даст, получить благосклонность сопроводить ее до ступенек подъезда по просыпающимся арбатским переулкам. Она жила в боковой комнатенке коммунальной квартиры-кишки в Нащокинском. Но даже счастливцы, ставшие оруженосцами Лёли на одно утро, не могли расхвастаться, что поднялись к ней.

Уж такие правила, — подыхали они от страсти, — а чего вы хотели от смолянки? Барышня из Смольного института благородных девиц... Награжденная бриллиантовым шифром! Бриллианты, впрочем (прибавляли осведомленные) не получила — из-за войны с 1915 года давали только свидетельство, а камушки шли на нужды армии... И цитировали ее слова с восторгом: «Чупаху слитками золота укрась — чупахой останется! Настоящая женщина в пустой комнате найдет что-нибудь — всех удивит!..».

И удивляла. Лентой в своих золотых, нет, скажем лучше — огненных волосах. Яркой, страшной, как будто с вшитым внутрь заклинанием. (А ведь правы были московские дурочки — в 1919-м Лёля подарила такую ленту своему жениху — Борису Скосыреву — с упрятанным внутрь текстом девяностого псалма, а в 1935-м — нет, не жениху — просто Юрочке Олсуфьеву.) Или, допустим, живую розу вплести в прическу — ей одинаково шли и белые (тайны девичьей мечты) и алые (омут цыганской страсти). Если нет живых роз — Лёля знала секрет старомодный (парафин, что ли, напыляла на лепестки?) — и в ее прядях расцветал сад в пору крещенских морозов — желто-солнечные, пьяно-бордовые, цвета слоновой кости, цвета губ негритянки...

«Разве это не чудо, — плескал руками Немирович-Данченко на юбилейном вечере Художественного театра в 1938 году, увидев Лёлю в ложе для иностранных гостей (мерси опять-таки Антуану Роланжу), — на улице валит снежище наш русский, а тут французская роза, — и, сделав ладони рупором, прокричал: — Же ву салю, роз франсез!» — «Да она русачка русее не бывает», — хохотнула рядом Ламанова (царица моды в Москве 1930-х). «Как же ее фамилия?» — рыкнул Немирович. «Хан-Гирей» — «Са бьен сюр фамий рюс**...» Надо ли упоминать, что Немирович пригласил Лёлю (и, покрякав, Антуана с ней) на дружеский ужин истинных мхатовцев («Будет совсем немного у меня — человек двадцать — двадцать пять, — гудел Немирович в нежное Лёлино ушко.Э ву веритабль роз де нотр кампань сэк вьейаярд* — га-га-га!»)

Кстати, с Ламановой в ту пору Лёля была хорошо знакома. Не без взаимных выгод. Ламановские мастерицы («девчуши-побегуши») к именинам удивляли Елену Александровну (это вообще-то Лёля) каким-нибудь опьяняющим платьем — как вам, к примеру, накидка из вязаных фруктов с имитацией капель росы из дымчатой нити? Платье «пур шоке жён ом»** (в котором Лёля появилась в люксембургском посольстве) мы уже вспоминали. Но, между прочим, фразочку «лучше всяких платьев женщина без платьев» Лёля не произносила — это творчество Фридман.

Ну а Надя Ламанова (Надя? разве в семьдесят лет называются как-то по-другому изящные дамы?) недели прожить без Лёли не могла, ведь Лёля приносила пачку парижских журналов — и тут ностальгия царицы мод начинала прыгать, как пробка по столу от вскрытого на радостях шампанского!

— Я всегда говорила — у Коко Шанель кривые ноги, а Поль их почему-то не прятал, хотя меня учил прятать все дурное в каждой женщине. Он был ею ослеплен. Но потом (злорадно) она стала плыть в бедрах — и он скроил эти глупые семенящие юбки — будем как японки-цветочки, как гейши — да он внимание отвлекал от жира на ее боках! — пусть лакомятся коленками, которые перехвачены обуженной тесьмой. Еще и кимоно вздумал притащить в Европу... Ну а мы — повернись-ка — мы нарисуем татарские, нет, крымские шаровары — если бы ты отважилась пройти с голым животиком, как царица Шамаханская...

— Наденька, разве я трушу? С животиком так с животиком.

— Этот осел Каганович завопит, что мы разлагаем молодежь. А что сам через служебную дырку лазает в Вахтанговский, всех истискал? Я хочу сшить тебе платье с трехметровым шлейфом. Помнишь, у тебя было похожее, когда в тебя влюбился Маяковский? Кстати, кто тебе шил?

Лёля знала, если признается: «Я сама — и придумала, и шила» — Ламанова укажет ей на дверь, Ламанова пуще того — с сердечным свалится.

— Кто? Надо вспомнить... Да еврей с Сухаревки (нет, это глупо).

— Еврей? С Сухаревки? (Холодно.) Там евреев сроду не было.

— Ме-ме-ме. Действительно. Но так это был племянник нашего институт-ского учителя танцев Буже...

— Не знаю такого...

— Он умер, бедняжка, когда ему было всего двадцать... (взгляд Ламановой быстрый) два...

— Отчего? (С облегчением.)

— А-а-а... (Покрутит платок.) Застрелился. (Почему бы ему не застрелиться, если он никогда не существовал?)

— Господь с тобой! (Сочувственно.) Из-за женщины, конечно? (Лёля лишь вздохнет.) Ну — о мертвых плакать, о живых — радоваться. (Ламанова развеселится.) Ты видела, как Владимир Иванович ел тебя глазами? (Немирович.)

— Я думала, ему нравится семга.

— Фуй! Ты хоть знаешь, с чего начинается его день? С раздумий, какой актрисульке задрать юбку. Говорит: гимнастика лиц немолодого возраста. Говорит: область под юбкой покамест свободна от указаний... кха... свыше... Ну а ты, Лёлька, долго будешь самой капризной невестой Москвы?

— Лет, может, тысячу. (Потанцует пальцами по столу.) Я хочу дождаться возвращения Бори.

— Разве он не женился на французской пышке?

— Фиктивный брак (Слегка обиженно.)

— Я слышала, он кутил с американочкой?

— Надя, как будто вы не знаете мужчин (С бесенятами в глазах.)

— Испанки ему тоже нравятся? Он ведь в Испании сейчас?

— Нет. Он ищет... — я в сомнениях, могу ли сказать вам... — Пчи-чи-чи-чи — защелкает страницами журнальчика.

— Ну да, скажи лучше своей Галке Фридменштейн...

Пчик — захлопнет:

— Он мне свадебный подарок ищет...

— Что же? Кольцо? Диадему? И сам намерен пересечь границу? Думает, не сцапают?

— Ф-ф-ф-ф... (Лёля зашепчет Ламановой на ухо.)

— Ой, Лёленька! Я смеюсь над этим театром! Паспорта... фотографии... Тебя-то он вывезет в гости к своей французской дуре в чемодане? Или калачиком свернешься в шляпной коробке — кха-ха-ха! Впрочем, фигура у тебя прелестная...

— Знаете, Наденька, какое условие я поставила? Когда соглашусь выйти за него?

— И? (Надменно.)

— Когда он подарит мне то, что не может получить ни одна женщина... Разве что невеста какого-нибудь султана...

— Это в тебе говорят татарские корни, кха-ха...

— А в старушке Европе уже никто не сумеет сделать такого подарка... Еще лет двадцать назад могли бы. Догадались, Наденька?

Ламанова посмотрела на Лёлю рассерженным сфинксом:

— Я думаю, Лелюшка, думаю.

Лёля захохотала:

— А если... — Ламанова изъела Лёлю глазами, — а если жирафу?

— Да, Господи, жирафу может потребовать любая парижская глупышка...

— Что тогда? Слона?

— Зачем мне слоха-ха? Скушать?

— Лёленька (вкрадчиво), давай в холодно-горячо...

— Пожалуйте.

— Итак, слон — холодно?

— Ну конечно. Слону у нас холодно.

— Собственная вилла?..

— Виллой не удивишь...

— Не удивишь?

— У Светланы С. вилла имеется. Мне Миша Айвазов разболтал. Он инспектировал доставку туда сахарных персиков...

— Я бы от персиков не отказалась. (Думает, загибает пальцы). Вилла — холодно... А яхта? Яхту не хочешь?

— Яхта — тоже холодно. И потом, если я получу Борин подарок, то яхты, или виллы, или еще какая дребедень будут к нему прилагаться...

— О-о, Лёлька, ты измучила старуху... Я не знаю, о чем мечтает такая фантазерка, как ты... Волшебное кольцо с тремя слугами? Лампа Аладдина?

— Было бы неплохо. Но я реалистка. Я не требую чуда. Я хочу того, что втайне хочет каждая женщина. Просто они боятся признаться, а я не боюсь...

— Гарем из молоденьких лордов? — это требовать к свадьбе жестоко.

— Ха-ха-ха...

— Тысячу слуг?

— И так будет.

— Но теплее?

— Если вам хочется.

— Зна-аю! — закричит Ламанова. — Зна-аю!

— И? (Лёля улыбнется с ядом.)

— Остров! (Торжествующе.)

— Остров? Это — теплее...

— Ага! Тогда дворец на острове!

— Еще теплее. Хотя, конечно, необязательно остров и не дворец...

— Лёлька — мучительница! Лёлька — палач! Я не догадаюсь никогда!..

— А! — Лёля порхнет ручкой. — Я сказала ему... что смогу обвенчаться, если... он...

— Ну?!

— Подарит...

— Не тяни!

— Царство!.. — она закипит смехом. — Да-ха-ха... так-ха-ха... я сказаха-ха-ха!.. По крайней мере — половину.

Ткните в энциклопедии имечко Бориса Скосырева — ну? — проняло?

 

 

4.

И здесь спотыкаются биографы Лёли Шан-Гирей. Не слишком ли весело — спрашивают они — не слишком ли свободно болтала? В 1930-е, когда из-за чепухи поскальзывались в пасть Лубянки! Явно не обошлось без двойного дна.

Разве дворяночка после 1917-го могла бы без нехороших последствий вышагивать в платьях со шлейфами или — немыслимо! — голой спиной? («Просто вздохните, если вам задают нескромный вопрос» — пункт четвертый «Золотых правил».) Как она вообще оказалась в штате переводчиков иностранных дел? («Вздохните еще раз, если вам снова задают нескромный вопрос, и, после паузы (пауза обязательна), посмотрите с легким укором» — пункт четвертый подпункт «а» «Золотых правил».)

Почему ее видели во время ночных развлечений в доме Максима Горького? (У горьковского секретаря открылась плешь из-за того, что Лёля обварила его: «Пшел вон, холуй!». Или последнее словцо испеклось на слог короче? Среди дворянок случались ценительницы самородной речи...)

А билет на правительственную трибуну во время летного парада на Ходынском поле? (Впрочем, Лёля туда не поехала — разве не глупо торчать два часа с задранной головой, глядя на тарахтелки в воздухе? — говорила она.) А котиковое манто (подношение отчаявшегося Миши Айвазова) с леопардовой оторочкой, которое вызвало завидки Любови Орловой? — вот, кстати, и повод был у них для брудершафта и женских секретиков (как Орлова это именовала). Да черт с ними, с секретиками, но интересно другое: правда ли, что Ромен Роллан приносил Лёле кофий в постель?

Как не принести? — прибежал бы жеребчиком, милёнок, если бы на пурпурных подушках раскинулась она — Лёля! — она — Шан-Гирей! — волосы — пляшущие змеи, глаза — в ночь озёра, на левом плече — ах, на левом! — россыпь родинок, как сердоликов в коктебельской гальке. И кожа ее — это все Макс Волошин напридумывал — цвета пылающего песка в Лисьей бухте...

Макс увидел Лёлю в 1927-м: она играла роль скромницы — умела прикрывать стыдливо веки, если мужчины сдавливали ей запястье (ох, мужчины!) — вот только и гадать, вернее, разгадывать по лицу, тоже умела — и ей было невесело из-за того, что темная черточка у губ Макса, пепел седины, а еще печаль долгая во взгляде — все это знаки... Нет, не говорила про дату (он умер в 1932-м), но шепнула, глядя на его любимого пса: «Тутошние пакостники отравят вашего песика...». Макс захохотал вулканически, а так и случилось: чабаны, сожрав двух овечек, свалили на пса — и затявкали все, особенно коммунисти-ческий активистик...

Кстати, Макс обожал фотоаппарат — и снимал свой чудо-дом, гостей дома, горы вдали дома, брызги морские, летящие в дом... Кто-то шикнет: зачем вспоминать баловство, если есть его акварели? Да ради нее — Шан-Гирей... Фотокарточек с нею почти дюжина, но, говорят, Макс сделал чуть не сорок. После смерти Макса вдова перетрясла архив: к черту рыжую! — кричала она — вместе с шоколадными ляжками!

Нашелся доброхот — Валя Маленко — архивист с курячьей шеей из Феодосии: тайный поклонник Елены Александровны Шан-Гирей — он упас ее образ на снимках — белое облачко, как он выражался, облачко над Коктебелем.

Вот — перед нами ликующая компания на веранде: волхвующий Макс в снежной хламиде (алые пятна обжорства не сигналят в коричневых тонах старого фото), его Маруся (с надменными губками музы), Ася Цветаева, Сева Бормотун (поэт-марсианин — рекомендовался), Эжени Герцык, Андрей Белый, подпираемый плетеным креслицем, — с водянистыми, как крымские медузы, глазами, и Лёля с бочка — про таких особ пишут мемуаристы — «неустановленное лицо»... Неустановленное, зато прекрасное.

А снимок на шаланде? Лодку абордировало человек двадцать: гогочут, таращатся в камеру, но царит, разумеется, Макс (слегка испотевший), почему-то злая Маруся, художник Жорж Дандулин (Макс его выставит с дачи за то, что лез по винограду в спальню к Лёле) и Лёля — в колониальном платье беззаботной барышни, которая не кропала стихи, не выходила на этюды, не заламывала рук над роялем, не шептала строчки Ницше — так в чем ее колдовство?

Да когда входила — все вдруг делали — але-оп! — головы поворачивали на нее, поперхнувшись, — а что она? Надменничала? Думала: я королева солнечная? Нет, просто «магнит-девчонка», как хихикнула Ася Цветаева. К слову, их обеих в профиль запечатлел Макс: та самая фотография, где Ася демонстрирует греческий нос (спрятанный за нашлепку подорожника — прыщичков загарных остерегалась), и прижавшись к ней — щека в щеку — Лёля, с улыбкой ундины — ей улыбка шла не меньше, чем бриджи.

А разве не хороша она на отдельном портрете: Макс уговорил Лёлю позировать в качалке — а когда согласилась наивно — толкнул лапищей — качалка полетела, делая у-ух! — полетела Лёля в ней, хохоча, но не забывая, впрочем, благовоспитанно придержать у коленей порывающееся спорхнуть платье...

Я люблю еще снимок другой: Лёля смотрит на Кара-даг — редкая возможность убедиться в леонардовской линии ее профиля и быстроте локонов, похожих на водопад Джур-джур. Но откуда печаль у новорожденной Венеры? Да от того, что видела (как видят глазастые непогоду), когда приключится смертное с тем, на кого смотрит. «Что она, ведьма, выглядывает?» — подшептывала Маруся Волошина. «Зрачки ее — колодцы — тянут в себя» (это восторги Андрея Белого — он любил положить ей голову на колени и тихо плакать).

Лично мне по душе Лёля — слегка кокетка. В шляпке с противосолнечным козырьком — лицо спрятано, и только губы шаловливые говорят что-то: может, шер ами* ? Лёля лежит на берегу, перебирая пальчиками пену морскую (Макс, чтобы сделать кадр, измочился по пояс в хламиде).

Или вот Лёля иная — щекой прижимается к стволу старой оливы — ветви слетают на ее плечи, а после на руки, сплетаются с наготой, бронза ее кожи доказывает правоту библеистики, а не Чарли Дарвина: уж Лёлю Бог точно слепил из пасхального цвета глины. «Других он лепил, ги-ги-ги, из дерьма», — еретичествует Ася Цветаева. «Кого-то из мыла» (тоже мнение) «Нет, Лёля, — гудит Макс, — из пены морской! И шасть прямо к нам на веранду...» Только Валя Маленко молчит — в темноте полуночной веранды он упивается облачным очертанием Лёли: кабы только щиколотку тронуть губами... Не знает он, что она видит, как кошка, и потому кладет ему на губы горячую ладонь...

 

 

5.

Найдутся люди земные, спросят: жила-то Туфелька Золотая на что? Не актриса, не передовик производства, не рационализатор (как доярка Дуня Паздук, внедрившая в 1930-е механическую дергалку вымени), не супруга вождя — с какой стати стучать каблучками, кружить головы дуралеев?

Или все-таки Туфелька — куртизанка, которой за улыбку отваливали больше, чем иным ударницам матрацного труда? Вспомните хоть Немировича-Данченко, сувенирами которого Лёля уставила четыре полки: там пудреница с гагачьей пуховкой, ангелочки в обнимку — намек понятен? — музыкальная шкатулка, наигрывающая бразильскую песенку (даю сразу перевод): «Уэх, как жарко, донна Хелена! В твоих объятиях забыть себя! Пусть стонут чайки, донна Хелена! Но мне приятней любить тебя! Красоток черных ласкают в Рио, а я ласкаю, уэх, тебя!». Пора перевести дух? Нет, вспомните еще батальон вазочек с восковыми розами («В память о первой встрече, — пришептывал Немирович, — когда я увидел розу в снежной Москве!»), всякую мелочь вроде золоченого мундштука (Лёля, вправду, в ту пору курила — предпочитая вишневые пахитоски), зеркальце с лицом Джоконды за стеклом («Фи!» — поморщилась Лёля) и даже — вот лис, пронюхал! — фарфоровая Золушка, которой паж надевает башмачок...

А что получил? «Когда был жив дедушка, генерал Шан-Гирей (да врала Лёля — генерал был смертельно ранен еще в Русско-турецкой, до ее рождения), он просил меня перед сном поцеловать в обе щечки три раза — по-православному — а иначе заснуть не мог (потушила свет)... Пцоп... пцоп... пцоп...» Мхатовцы гоготали: Немирович двадцать минут просидел в темноте! — вожделея: сейчас, сейчас... случится... («Неожиданные поступки только украшают истинную женщину» — пункт восьмой «Золотых правил».)

Лёлю тем временем Антуан (рыцарь верный) мчал по Кремлевской набережной в «Метрополь» — в зал ресторана под сияющей нежно-изумрудной крышей «Морского дна» — «Плю бель витраж де вотр азиатик Моску. Мэ плю бель брийант де се витраж се ву Лиолиа, нес па?» — «Тю э жантий, мон шери»* * — (и потрепала по щечке).

 

 

6.

Ну, конечно, смеялась, пригубливая вино, дразнила завсегдатаев ресторанных: разве конферансье Гаркави не посылал ей записку «Божественная, позвольте вываляться в пыли у Ваших пяточек»? А Юра Олсуфьев — художник и фантазер (смеем думать, что Лёля воспринимала его серьезнее, чем «жениха» Боречку Скосырева), итак, Юра не упрашивал научить танцевать? (Впрочем, его всегда, сопя в щеки, отпихивал Немирович.) И неужели маршал Тухачевский не смотрел на Лёлю в «Савое» своими чуть водяными глазами? — не все же о новых танках мечтать — и поднимал в ее честь шампанское в молчаливом тосте...

Дразнила спутниц их дешевых — достаточно было повести бронзовым плечиком, с которого упадала покорная чернобурка (нет, не угадали, не подношение Миши Айвазова, берите выше — самого Микояна), впрочем, предпочитала огнёвку — потому что это шан-гиреевский цвет: пьяное пламя...

Кстати, Зинаида Райх предложила мену: боа-огнёвку из Лёлиного гардероба на свою шубку из красного волка. Лёля не согласилась. Дело не в том, что красный волк — не волк, а крашеная кошатина, просто знала — тут другая интрига. Севушка Мейерхольд четвертый, кажется, раз уговаривал Лёлю поступить к нему в театр — увидел, как Лёля выстукивает чарльстон в «Метрополе» с Роланжем — «Мои пр-римы, — чуть каркал гений, — так тан-нцевать не мог-гут. Елена Александровна, — качнул головой, — соглашайтесь. Я сделаю вас звездой!» Даже щеки у него размалиновели. А Лёля? Щурилась. Милостиво кивала. И Райх затаила: ясно, какие танцы привиделись муженьку. Хотела выцарапать у Лёли боа, а после тыкать Севушке в лицо: «Ты не понял — она торговка! Впри-прыжку за моей кошкой — сама кошка драная!».

Да это мелочи. Вглядчивых другое интересовало. Если чаровница из «Метрополя» — не прима мейерхольдовская, то почему такие шу-шу, когда она (ах, улыбка, ах, чертовка) входит, бамкнув зеркальной дверью? Ну, разумеется, спутники под стать: Антуан — двухметровой породы с синими глазами, а еще брильянтик на мизинце, или Мишенька Айвазов — пусть семенит ножками, но благополучие излучает, как парфюм, — денги, фрюкты, лебяжий пюх — или Константин Мельников — архитектор: да за его усики, за его белую шляпу — любая удавилась бы... И правильно. Разве не хорошо выпить чаю в плетеных креслах на крыше его дома в Кривоарбатском? И смешно же, когда щекочут коленки!..

А Капабланка? Весной 1935-го москвички (ни бум-бум в шахматах!) сахарно сплетничали, что Капабланчик-смуглянчик профукал партию с Ласкером только по той причине, что... не смотрел на доску! головой крутил! Искал в зале жену свою (кстати, русскую, из белогвардеек) Оленьку Чагодаеву? Черта с два! Оленьки и близко не было (в Петровском пассаже скупала оренбургские шали, у бывшего Елисеева — черную кавиар кастрюлями), а была другая — незнакомка в кремовой шляпке — ну да, Лёля... Лица из-под шляпки не разобрать: лишь поманивала Капу нижняя полоска губ со смешком — неужели не разглядел королеву московскую?

Ласкер нудел в мемуарах: Капабланка изумил — всегда джентльмен, он вдруг бахнул стулом, выпрыгнул, «мерси а во парти» не сказал — и скачками, скачками орангутаньими по лестнице!.. Если бы Ласкер увидел слезинки в глазах Капы, то уж наверняка простил... А Капа на Волхонке стоял и смотрел, как чудная bella donna северных стран с золотыми прядями (шляпку — порх! — на сиденье) машет ему из авто. Это неженатый Ботвинник ее увозил — и гордился, что станет учить Лёлю шахматам — наивненький, да? Она вспомнила на Арбатской площади, что не купила тетушке капель дуремьяновых («И такие бывают?» — удивлялся Ботвинник) и, шляпку нацепив, исчезла.

 

 

7.

Но если бы Лёля только стучала каблучками, вряд ли ее вспоминали бы теперь. И даже ее красота (да, я осмелюсь произнести эту ересь) — еще не окончательный повод для бессмертия. Загадка-то не в том, что рыжие искры волос шлепали по губам кавалеров — и они пьянели, — прищелкнет пальчиками — пчик! — и скачут за Лёленькой на четвереньках... А в том загадка — какие светляки летели у нее в зрачках или, если без метафор, секреты парапсихологии.

Валя Маленко, например, просто фиксировал в дневнике: «Мы сидели у Макса на веранде, было ужасно душно. Макс с багровым и потным лицом (хоть выжимай) объяснял, что это Кара-джил (черный ветер), который идет из сухих крымских степей, и дождя не будет месяц. А море делается похоже на зеленое болото. «Ха-ха, — какие ужасы, — все обернулись изумленно на Лёлю, это она заговорила, — а я захочу: и дождь пойдет!» Макс расхохотался, а Бугаев заскулил «Лёленька, помилосердствуйте... Мы измучились из-за жары... Зачем насмешничаете...» И вдруг — да, сначала она выставила руку — белую, как у Афродиты, ломкую, как у ириса — из-под крыши веранды — и мы услышали, сразу услышали шу-у — быстрый ветер — а после — пям-пям-пям — полило! Дождище! «Лёлька — глазастая, — говорила Маруся потом, — первая тучку приметила. У нас тучки прячутся на Кара-даге, а потом — прыг — и выливаются». Только Макс вечером в темноте Бугаеву шептал: «Борис, ведь ты видел — никакой тучки не было. И потом не было! А падало прямо из чистого неба!».

Смешнее «пустяки». К примеру, никто не удивился, когда Лёля «спасла» Марусю Волошину (свою ненавистницу) — у Маруси унесло в водопаде Джур-джур оба ботинка — а Лёля протянула из рюкзака запасную пару Марусиных туфель. «Как хорошо, милочка, что у нас один размер», — загудела Маруся (туфли собственные не признала!) Все засмеялись. «А босичком? — как я», — Макс скинул сандалету и поставил ногу на прожаренные камни — вя-я! — взвизгнув, запрыгал. После в беседке шептал Бугаеву: «Ты ножки их (многозначительно) видел? У Маруси — размерчик тридцать девятый с половинкой. А у Лёли?» — «Да Господи! — догадался Бугаев — ну не тридцать же девятый у Золушки?!».

Сначала списывали на предусмотрительность (немыслимую в поклоннице фокстрота). Мелочи — а все-таки приятней с зонтиком, чем, как прочие, бежать мокрыми курицами под ливнем: но кто же знал, что синее до ломоты небо и прокаленное солнце сгинут вдруг — все замажет черными полосками — и за-хрипит гром? А вот Лёля, получается, знала.

Или, к примеру, случай с удушьем. Йод или бинт у всякой найдется в походной суме — но пилюля с эуфиллином! — у Лёли нашлась — и посиневший было Валя Маленко (наглотался ядовитой пыльцы) вздохнул наконец чисто.

Предусмотрительность... Да не про то, что каждая может предусмотреть. Когда Маяковский вызвался обучать Лёлю на бильярде (приобнимая за плечи), — Лёля, улыбнувшись, истерла в карманце мел в порошок — ах, хорошо — в глаза похотливцу!.. А про то, что судьбы могла разглядеть. Алисе Коонен скажет: откройте — поднимет ей рукава — кожу. Коонен смутится. Откройте руки — станут крыльями, солнцами, маяками... Во всех ролях с обнаженными руками выходила после Алиса...

Пригласительный билет Антуана Роланжа на самолет «Максим Горький» изорвала — он думал, ревнует, что без нее. А когда бухнулся 18 мая 1935-го самолет, когда урны с прахом отнесли в Новодевичий — почти понял. Спросил: знала? Лёля растянула ему щеки — вот глупыш: женщины — дурочки: что могут знать?

В 1947-м многих уберегла от денежной реформы. Месяца за четыре шепнула: тратьте! Хватило ума послушать. Да черт с ними, с деньгами! Жизнь-то подороже. В октябре 1941-го, когда начальство улепетывало из Москвы, Лёля брякнула: «Оська победит!». Говорят, ее арестовали. Ну и отпустили, конечно. Старший чин распекал шушеру: «Вы что?! Не слышали — Иосиф Виссарионович победит!».

Понятно, за ней наблюдали. Еще с 1930-х вились люди в кепочках. Был дан инструктаж: смотреть и слушать («в ресторанах икру не жрать!»), слушать и смотреть («официанток не сискать!»). Вот поэтому и входила в «Метрополь» Лёля — бамкнув дверью зеркальной — в боа-огнёвке, с улыбкой слегка насмешливой — ей ли, княгине Шан-Гирей, не знать, что мышата, цокочущие за ее шлейфом, превратились в коней гривастых, в серых яблоках? И даже кучер-крыс на облучке: плывущий жиром с глазками приблескивающими... Что, фамилию назвать?

 

 

8.

Если бы — думали они — «объект Венера» (кодовое обозначение Лёли) сама согласилась на них... кх-а... ну вы понимаете... Если бы в ней проснулось чувство... кх-а... долга. Спросите: в чем трудность? Поприжать — и любой добровольно... Только уже знали (проконсультировавшись с Вольфом Мессингом): способности парапсихологические Елены Александровны Шан-Гирей — дикие, как лошади степные, — и летают, куда взбредет. Она сама — птичье перо в вихрях воздуха... Борису Скосыреву говорила, что, если он обвенчается с другой, судьба принесет его в Москву против воли — так и вышло. Но ведь не хотела Лёля, не хотела, чтобы он приехал в арестантском вагоне...

А история с Галочкой Фридман? Ну уперла Галочка подарок Антуана Роланжа для Лёли — королевы фокстрота — туфли крокодиловые с двумя жемчужинами! — но разве Лёля мстительная, разве была рада, когда у Галочки ноги распухли? — ни дать ни взять свекольные две котлеты!

На «Мосфильме» болтали, что половина кинопленки «Встречи на Эльбе» (1949 год) с Любовью Орловой оказалась загубленной опять-таки из-за... Лёльки! За неделю до съемок на даче у Орловой праздновали именины Гришеньки Александрова, пили крымское, глотали крымских мидий — компания небольшая — Игорёша Ильинский, Фая Раневская, Боренька Ливанов, Андрюша Файт (он смешил пробками, наколотыми на вилки, — ну Чарли Чаплин!), еще грузинчик, который всегда в эпизодах играл Сталина, какие-то красотки из Художественного театра («Люблю эффектную мебель», — шепнула Орлова), ну и Лёля, разумеется. Виноват был Гриша. Шампанское, что ли, запузырилось? Для начала Гриша пообжимал коленки молчаливых красоток (они жеманились и делали «вух, вух»), потом стал разглагольствовать о конкурсах красоты, которые, жаль, ах, жаль, у нас не проводятся. «Впрочем, — хитренько улыбнулся Гриша, — с победительницей всё ясно. За тебя, Люба! Виват!»

Дзянк! — весело стукнулись бокалами все. Не думаю, что Лёля обиделась — у нее никогда не было идефикс со своей красотой. Ей хватало полтазика хладной водицы утром — и солнечную улыбку на весь день. Кстати, пункт первый из «Золотых правил Шан-Гирей». Что тут удивительного? — буркнут скептики. Вся Америка улыбается. А вы, например, хоть знаете, кто научил Америку улыбаться? Ведь когда соскребывали скальпы с индейцев, не улыбались еще? (Во всяком случае, не солнечно). Научил модельер Жаклин Кеннеди — русский малый Олег Кассини. Где бы он был, если бы Лёля за ним не приглядела в начале 1920-х. Есть его воспоминания — и там главка о Шан-Гирей — «она ласкала, а может, пьянила своей улыбкой». Только стоп! А то выболтаем прочие пункты. К тому же варианты правил расходятся, мне, например, по душе — «танцующая улыбка».

Вернемся к Орловой. Что дальше-то? А-а-а... Скандалище. Липкие сплетни. Москва исшушукалась. Слышали? У Орловой в новом фильме — тени фиолетовые у глаз — утопленница! А рот — слышали? — темной ямкой — старушачий! Нос, извините, — хрящ оглоданный! Слышали, Фаечка поддела? — «Лю-юбонька, — и крокодилья улыбка Раневской, — я и не зна-ала, что ты жидо-о-овочка... Или игра пры-ыроды?»

Уф. Сначала валили на главную гримершу Асю — пьет, как сапожник! краски ворует! вместо первой красавицы намалевала бе потрепанную! Александров топал ногами, Ася рыдала. Потом — на пленку. Из собачьего, — кричал Александров, — помета вы пленку нам состряпали! Подавайте пленку иностранную! (Но-но, объяснили, но-но...) А если в самом деле с Любочкой что не так? Жирок выполз с бочков. Складки злые над губками — а сами губки — Бог мой! — подвяли.

Тут кинулась Орлова к ворожее Лёле: что делать?! Да ничего. Лёля умела успокаивать. В Серебряном Бору поплавать. По соснячку на велосипеде. Да влюби в себя Володьку восемнадцатилетнего («Лёля!»Орлова даже разрумянится), влюби — Лёля была строга, — но Гришеньке не изменяй! На велосипеде — ха-ха-ха — умчишься от оленя юного. Вот откуда прославленные фото Орловой в взившемся платье-колокольце... По-девчоночьи (в сорок семь-то лет!) обнимает руль, закусив губки и пшеничную прядь. Ее запечатлел печальный Володька Золомофейтер.

Да, губки подвяли — но неужели Лёля стала бы подленько интриговать против Любочки? Силу парапсихологическую тратить на женскую чепуху? Никогда. Ветер гневный налетал не по ее воле — особенность неприятная (осторожно докладывали те, которые к Шан-Гирей были приставлены). Потому следовало быть крайне осмотрительными.

Вспомним, Лёля не желала (тем более не ворожила!), чтобы маршал Буденный (хоть хрыч казарменный) на приеме у американского посла, выйдя в сад Спасо-Хауса, на рыжей дерьмяшке поскользнулся, герой, изгваздался. Ну да: дышал сивухой Лёле в лицо: «Ты, красуля, совсем спелая для меня!». Прибавлял (это слышала Олюша Бокшанская): «Когда, красуля, прыгнешь ко мне на матрацик?». Но при чем тут спаниэльчик Мими, который пахучие кучки валил под кусты без всякой парапсихологии? Бокшанская, впрочем, уверяла — Лёля потянула Буденного за ус, шикнув: «Ты, дедуля, сейчас пойдешь в сад нюхать флер-д’оранж... И вернешься кра-си-вый... Тють!»

Но кто верит Бокшанской? Разве с ней соглашались, когда она растелефонила басню про лучший (чем тот, что напечатан) вариант полета Маргариты на метле? И читал его, актерствуя и присверкивая глазами, Макочка (Михаил Булгаков), когда на вечерний чай под абажуром зашла она — Лёля. Никто не видел, а Бокшанская видела, как Лёлька влила караимского ликерца в чашку Маке. Но, спрашивается, почему капли не подействовали? Почему ниточками к себе не привязала? Шиловской милостиво царя писателей — Маку Булгакова — отдала?

Ах, глупенькая Бокшанская. Как ни весело было, когда Мака учил Лёлю попыхивать папиросками по-писательски (хмуря брови, пальпируя подбородок, разогревая уши, ощипывая вихры), как ни щекотно, когда в полутьме прихожей — вспомни шалости студенческие! киевские! — клал ладони свои на Лёлины плечи, нет, прижимал лопатки под платьем — как ни счастливо, когда его твердые, груст-ные губы трогали щеку, прощаясь, и даже — по взаимной неосторожности — губы его вели «до свиданья» по ее распунцовым губам — но знала тогда пророчица Лёля, что счастье Мака найдет в хохотунье Шиловской. Даже шепнула Маке: «Будешь ждать, милый, двадцать шесть лет... Потерпишь?». Ну еще бы не потерпеть, раз в земле будет лежать... Лёля гладила ему лоб — и не говорила такого. А он смеялся — думал, Лёленька намекает на супружеский союз, а она — о печатании его «Мастера». И о том, что на эти двадцать шесть лет любительница кавалеров Шиловская станет монахиней. Разве может она, Лёля, в таком случае пожелать что-нибудь для себя? Даже Маку Божественного?

Недоброжелатель Лёли — журналист Марк Дотошник теперь бестактно иронизирует: «Что же наша красавица не воспользовалась пунктом шестым из «Золотых правил неотразимой женщины»? Там ясно сказано — «Почему бы не сразить его домашней наливкой? А пирожное парфе он не слопает? Где, боже ты мой, ты научилась так готовить? Мясом! Мясом кормите мужчину! Он добреет. И размякает. Он любит вас». Не произнести ли короче: путь к сердцу — через желудочный сок?»

А ведь это были дни (нет, ночи), когда Лёля — плакала. Не было бравады, когда утешала подруг: «Я знаю, девочки мои, что такое слезки в подушку... И люблю ваши слезки больше, чем алмаз «Шах».

Дотошник и здесь не дремлет: он тиражирует слух о похищении Еленой Шан-Гирей... алмаза «Шах»! Да, из Оружейной палаты, да, из Алмазного фонда...

И зачем ей «Шах»? — если Борис Скосырев (он прослышал, что к Лёле захаживает красавец-художник Юра Олсуфьев, обещает устроить экскурсию на Сухареву башню, показать кости колдуна Брюса) переслал с дипломатической почтой («Дг’инные носы пог’ицейских меня г’аздг’ажают») через Антуана Роланжа нежно-желтый алмаз «Флорентиец» — тот самый, что до сих пор, к-ха, числится утерянным...

Ищите, ребятки...

 

 

9.

Впрочем, чем Усатый не шутит... Почему не расплатиться с Лёлей жирным алмазом? — хоть «Шахом». За сверхоружие — парапсихологический луч — цена умеренная. Но как он действует — этот луч? Вот что Усатого интересовало. «Направыл люч на Лаврэнтиа — и узнял, какиэ мисли у Лаврэнтиа в галавэ. Можыт, он, дарагой Лаврэнтий, таварыща Сталына хочит атравить! — хау-хау-хау — шютка. Или направыл люч на Итлира — и вот Итлир стал лубить ивреев — хау-хау-хау — шютка. Я их сам нэ очэнь. Скажым, стал Итлир любыть Ыльича. Хотя Ыльич — хау-хау-хау — тоже, простыте за слово, — разбавлэнный иврэй. А эсли Сталына? Сталын — не разбавлэнный иврэй. Можыт ли Итлир, абработанный психалагыческими лючами — полубить Сталына — и перейти на иво стороню? Пюф (пыхнул трубкой). Вот — ыстарыческий вапрос. Пюф (трубкой)»

За Шан-Гирей стали приглядывать наверху. Незаметно к себе приближая. Усахаривая подарочками. Бац! — четыре тюка шелковых отрезов от неустановленного доброжелателя. Бац! — свиная морда кассира Большого театра лопнула от счастья, протягивая Лёле контрамарку «на веки вечные». Бац! — полкило икорки, пахнущей свежестью астраханской, преподнесли в мельхиоровой шайке. Бац, бац! — еще полкило, еще полкило. Скажете, она все устроила парапсихологиче-ски — в том-то и дело, что нет... Ее усахаривали анонимно, но с намеком — пусть догадается, чего от нее, к-ха, ждут... Должна догадаться — гипнотизерка! Бац! — провели телефон в ее комнатушку в Нащокинском. (Ламанова весьма удивилась, когда услышала голос Лёлечки в трубке). А заодно (потирал лапы кучер-крыс) прослушивать удобнее (телефон на дополнительное ухо настроили)...

Ясно, как случилось, что дворянка Шан-Гирей оказалась в штате дипломатических переводчиков? И не в сером жакете с серым лицом стояла у стеночки, шепча в начальственное ухо, а с брошью на демоническом лифе, с насурмленными бровями, с улыбкой плутовской, но ведь медовой! Котяра Молотов первый понял, что улыбка, а еще слегка усмиренные колером пылающе-рыжие пряди и глаза-огни, от которых душа — ха-а! — обмирала в ладонях «скромной переводчицы» — это и есть сверхоружие. Какого еще рожна?

Марк Дотошник утверждал, что пакт Молотова — Риббентропа — дело рук... Шан-Гирей. Риббентропа очаровала — вот он клякнул подпись не там, где надо. На Лёлю, на Лёлю немец обалделый смотрел. Ну и конечно — алмаз «Шах» сиял у нее на челе... Только подвирает журналишка, потому что всегда на Лёле был медальончик семейный с Девой Марией и иконкой махонькой, — на счастье Валей Маленко преподнесенной в коктебельские дни...

Валя Маленко тогда же щелкнул смешное фото — Лёля, дурачась, держит губами виноградину — делает губами «о» — и хочет хохотать, но нельзя выронить ягоду — машет рукой на своего папарацци! — почти школьница, девочка, плясунья фокстрота... Если б еще услышать, как напевает любимый романс. Напрасно его приписывают Вертинскому. Божественный Вертинский был, правда, влюблен (да нет, не в Лёлю — из-за Лёли ему глаза чуть супруга не выцарапала) — был влюблен в романс, но сочинила-то Лёля:

 

Жили-были туфли-лодочки...
И они поплыть мечтали.
Как кораблики и лодочки
В
синие морские дали.

 

Но хозяйка их любила танцы
Т
анцевала туки-туки-тук!..
И зачем за морем африканцы,
Если дома — туки-туки-тук!..

 

Ну а туфельки не унимались:
Океан мечтали пересечь,
Даже если сутки не снимались,
Даже если сутки не присесть.

 

Плачут лодочки, а все-таки танцуют,
Им бы кораблями в море плыть,
И пока хозяйку их целуют,
Им про танцы хочется забыть.

 

Только в пыльном ящике, за дверью
У
лыбнутся после стольких мук:
В нашей жизни знали мы веселье —
Танцевали туки-туки-тук.

 

 

10.

Заладили, — зашипят скептики, — парапсихология... гипноз... Риббентропа очаровала! На тучу грозовую — фук! — дунула... Странно, про левитацию ни гу-гу... А скажите просто: обаятельная стервочка — ваша Лёля... Если б не революция, скандалёзы с ней дальше Царского Села не расползлись бы. Во фрейлины, кажется, прочили? За каким-нибудь генералом померла бы Лёля с тоски... Старшая, например, сестра Лидия Шан-Гирей вышла за вдовца-генерала Бориса Энгельгардта, а в Гааге, в 1913-м, сбежала с актеришкой Жаком Фукэ — иллюзионистом, чревовещателем, человеком-оркестром, живым арифмометром, дрессировщиком блохастых мартышек, кумиром перекормленных детишек, ко всему прочему — шпагоглотателем... Улавливаете родство душ с младшей сестрицей?

Фукэ бросил Лидию во время гастролей в Нью-Йорке: уж больно аппетитная рыба заплыла к нему — Барбара Хаттон! Миллионерша-чудачка, владелица домика... в пятьдесят этажей! Разве могла с ней сравниться Лидия в шубке из ветхих русских горностаев? Только Лидия сыграла реванш: за ней поскакал князь Алексис Мдивани — бывший муж... Хаттон! А в порт-монэ у него — вексель на право владения сорока девятью этажами из пятидесяти... Ну и по мелочи: яхта, авто с шофером, четыре племенных рысака, каминные часы из кабинета Наполеона, рисуночек этого, как его, Гог Вана...

Но у Лёли-то в Москве не было векселя на сорок девять этажей. Приходилось, — ядовитничают скептики, — крутиться. На фокусы, как Фукэ, тоже мастачка. Разве что (ги-ги-ги) благоразумно не давала их фотографировать. Одно дело — ажитация, другое — фотодокумент для людей разумных.

А и вправду жаль, что Валя Маленко напортачил — не сфотографировал Лёлин «фокус» со стаканом, тогда, у Волошина. Вообще-то она аттракциончики не демонстрировала, но тут уломали. Лёля в углу веранды, закрыв глаза, опустив голову, — почти молилась (или дремала?), чуть качаясь вперед-назад — как долго? ну минуту, ну две, достаточно, чтобы все распалились — вдруг подняла голову — в глазах желтые светляки — вскинула руки — хлысч! — ударила ладонь об ладонь! И с запозданием услышали все — бинк! — это стакан на этажерке, в другой половине веранды, лопнул на две половины, молоко разлилось и — пяк-пяк-пяк — закапало. Между Лёлей и стаканом было расстояние в двадцать шагов.

Аплодировали... Волошин рычал, прижимая к сердцу половинки стакана (Маруся ползала по полу в поисках невидимой лески, которой Лёлька дернула стакан), а Валя Маленко — простофиля Валя! — всех обрадовал, что снимок... засвечен. «Разве случайно?» — шептал Волошин ночью Бугаеву — у того с восторга даже гастрит мягчал...

Скульптор Мухина позже, в Москве, просила Лёлю повторить. Говорят, придумала граненый стакан как раз для этого — пусть попробует моего крепыша, — но Лёля смеялась: неужели поверили? Это басни...

А что напоила Риббентропа допьяна (прочтите в любом источнике, что он не мог влезть в самолет) — басня? Не подливала шампанского? Локотками не играла перед глазами очумелого немца — да еще с золотыми застежками? И переводчицей не была при коте Молотове? Ну а (случайно открылось) в Тегеран в 1943-м он ее, конечно, не брал — и имя Елены Гареевой в списке делегации — совсем не Лёлин псевдоним? И Назыму Хикмету (надежда литературы свободолюбиво-турецкой) глазки не строила?

Каждый знает — не только по-французски Лёля или по-английски пританцовывала — на всех языках запросто. Теперь расшифрованы записи разговоров в посольствах, которые терпеливо осуществляли в 1930-1950-е сотрудники государственной безопасности — при тогдашней пещерной технике!

— Кырлык мырлык аганун Тедор Миха-гизи Тостоэвски курхама на тюркиин аганун (Как это ни удивительно, но Федор Михайлович Достоевский оказал влияние на современную турецкую литературу), — Назым Хикмет уставился на Лёлю черносливинами.

— Берлэ-кэрлэ, бэрлэ-кэрлэ (Почему бы и нет, почему бы и нет) — Лёля изящно поднимает мускат за его здоровье.

— Мэхы гырлы саагун Назыма — уга-га-га! — Хыкмыта? Ихала угурина бигэрлы? Уга-га-га! (А что вы скажете о творчестве Назыма — ха-ха-ха! — Хикмета? Который стоит перед вами? Ха-ха-ха! ) — и он медово притирался к Лёле, встопорщивая усы.

— Сирака, — и улыбнулась жемчужинками (С пониманием).

А разве появление Лёли в платье а-ля Чио-Чио-сан, с павлиньим пером в тюрбане, с пошуршивающим веером, не стало фурором 1938 года в дипломатической Москве? Надя Ламанова сотворила это чудо: воротник из золотой парчи, синие звезды из бархата, а на плечах и спине — малиновки, стрекозы и, разумеется, сладостная сакура. Но когда из уст московской чаровницы излетело родное чириканье Поднебесной, тут уж вспотел от обиды сам переводчик Зяма Кац (лучший знаток мандаринского в ту пору).

— Сян-гяо сянко-пуи ан-цзао цзи ин хий бяцзи Греайя Гарцибо? (Не правда ли, красавица Грета Гарбо смотрится эффектно на фоне китайской жизни в своем последнем фильме?)

Китаянки захлопотали ресницами:

— Бай-синь, бай-сянь (Очень даже, весьма даже.)

— Ми-сяо сян фу проугресь, елейтрийсесь, ай-хай-хай, вайтейр клойзейт ин сяо мяо Конфуйдзи. (Но шествие нового века с его прогрессом, электричеством и, простите, ха-ха-ха, ватерклозетом не отменяет вековую мудрость Конфуция.)

— Бай-синь, бай-сянь. (Очень даже, весьма даже.)

— Фи-ха сяо фунь со — бай-синь, бай-сянь? Ай-хай-хай (Но признайтесь, миленькие, у китайских девочек есть что-то еще кроме умения повторять «очень даже, весьма даже»? Ха-ха-ха)

— О-а-а... о-а-а... (Китаянки крутили шеями и веселились глазками.)

Ах, Лёля, даже для эфиопов нашлось у нее доброе словечко:

— Хаади гээзи амхарах абиихин Искендер Пуськин инха Аддис-Абеба? (Правда ли, что установка памятника великому эфиопскому поэту Александру Пушкину в Аддис-Абебе дело ближайшего будущего?)

Черные яйца глаз эфиопа зажглись счастливым светом:

— Хуляха Искендер Пуськин идхаа дипломатикик инфиха Москоба (Это позволит рассчитывать на дипломатическую помощь Москвы.) Их прохихес, элехтрихен, идхааль демохрахиа. (Таково неумолимое шествие прогресса, электричества и народной демократии.)

Разумеется, Лёля купалась не только в мареве Востока. В строгом платье с некрупным брильянтом на застежке ажурно-белого воротника, с чуть бледным лицом (уф, научитесь пользоваться пудрой — как будто намекала она раскрасневшимся от коктейлей самкам), с губами холодными, но, вероятно, жаркими, если коснуться их — как вода Балтийская обжигают (скидывая соболью накидку, которую молитвенно ловил камердинер) — она появлялась на Поварской, в Шведской миссии.

— Дерг стагин унг мельме длигинд москауга астрела? (Мне кажется, у московской звезды есть шведская кровь?) — встречал Лёлю посол Гунд Густафсонн и лобызал ей ручки.

— Инги фьордом ан Стахальма дерг ярла кривиай орва Михель Леэгэрмонт «На Севере диком стоит одиноко сосна» — «Ан Норвик вирга верда магри» (Представляя Стокгольм, я вижу не только фиорды, но слышу всегда чудесное стихо-творение русского поэта Михаила Лермонтова «На Севере диком стоит одиноко сосна»), — улыбалась Лёля. — Инги дерг маги инд хагаге (Вероятно, все дело в родстве душ.)

— Игиги, фрёген Хелен, игиги (Согласен с вами, госпожа Елена, согласен), — посол начинал раскрасневаться от аперитива.

— Иг хуго! (Кстати!), — оживился посол. — Инг хого маго свериген водочика инг свериген мхира (Попробуйте шведскую водочку, настоянную на почках шведского мха).

Лёля пригубила.

— Хиг? А! а! а! а! (Здорово? Ха-ха-ха.)

— Унде бигаен свериген пчик-пчик (Лёля щелкнула пальчиками, вспоминая слово) свериген... шуточка... (Да, это, пожалуй, хорошая шведская... шуточка.)

— Хухундер (Шуточка.)

— Мерси. Пцюп (воздушный поцелуй).

Впрочем, не всегда получалось дипломатически-безупречно. Московской стороне пришлось попотеть, расхлебывая скандальчик с Бернардом Шоу. Но разве не виноват он сам, когда на банкете в «Национале» вздымал тосты за дальнейшее процветание коммунистического строя, наколов золотой кружок севрюги и жуя салат из раковых шеек? «Ни — кха (не в то горло) — кха — никогда я так сы — кха — тно не ел, как у вас в стране во время — кха — мифического голода!» Его белая борода стала желто-радужной из-за севрюжьего масла. «А заводы? Кха-бха-кха (Сплюнул.) Сорри. А заводы? Повторяю я. Их величественные тьфу! (Сплюнул.). Сорри еще раз. Величественные трубы более величественны, чем Их британское Величество! Вау!» (борода вправо-влево, зорк глазами — неплохо пошутил?)

Присутствующее общество — Бухарин, Радек, Сольц, Станиславский, Немирович и Бокшанская (хотя Немирович гастрономически помигивал Лёле), Мейерхольд и Райх, Олеша, Пастернак, Ильф и Петров, Булгаков и Шиловская, Эйзенштейн, Корней Чуковский, Федорук (набирал силу), Курябко (называли пролетарским Львом Толстым) — кивали, шумели, поднимали тосты в ответ — и вдруг услышали чудный голос (с бархатной хрипотцой):

 

Ай флейдон стив тон стасен фуэл
Ильстен пон тайк,
Ил студэ фил ин флайер пэлл
Пинстен пон майк.

 

Буль-буль-буль-буль-буль-буль-буль
Буль-буль-буль-буль!

 

Заплодировали, застучали вилками, ножами (Федорук, взяв стерлядь за копченую талию, пустил ее в пляс по скатерти), а Лёля — это же она запела — весело поднялась и стала пританцовывать кэк-уок прямохонько перед Бернардом Шоу. Все только удивлялись потом, почему у английского классика при пении английской песенки лицо стало бледно-спирохетовым, а в уши взбрызнул цвет клубники?

Только это не английский (подтвердили Пастернак и Чуковский в ответ любознательному Федоруку). Уэльский? Шотландский? Или попросту кокни — жаргон лондонской улицы? Уф. Спасибо, в распечатках граммофонной записи из архива госбезопасности есть текст перевода (вот какие были специалисты!):

 

Какой-то дурачок болтал
О
чень громко,
Ну а сливной бачок мычал
Даже громче.

 

Буль-буль-буль-буль-буль-буль-буль
Буль-буль-буль-буль!

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

1.

Перевернули страницу? И чхать на старикана! Повторите за Антуаном Роланжем, который обхохотался из-за песни. Кого волнует Бернард Шоу? Мелькнет борода с обложки — и тру-ля-ля... Теперь увлекает другое: поединок, к примеру, Коко Шанель и Лёли Шан-Гирей. При жизни не встречались, зато теперь встретились. Вертлявые вумен в редакциях используют эту наживку: бац! — с обложки смотрят два профиля — с милым носиком Шанель, с глазами-огнями — Лёля. В маленьком черном (ну разумеется) платье — Шанель; в синем платье цвета крымской ночи — Лёля. А платье цветущего сада? Такое у жмотины Шанель видали? А Лёля опоила этим платьем пол-Москвы...

Перейдем к прическам. Даже дурнушки знают: пышной прической подманишь мужчин. Ахахах!.. Но Шанель придется потерпеть. Витаминов не делали во Франции в ее пору (сейчас-то волосы у красоток прут, как взбесившиеся джунг-ли). Шептали про полизанный паричок. У женщины — залысины! (И при этом у Шанель кустистые — бр-р! — брови.)

А Лёля? Ее волосы — ветер, волны, травы морские, россыпь звездиц, танец пламени, искры... Как привольно разлетаются на глянцевом просторе бумаги, глаза насмешничают, с шоколадным оттенком губы говорят: да? Караимское колдовство...

Но разве, — съязвят ортодоксы моды, — Лёля внесла в от-кутюр что-то сравнимое с выдумками француженки? Сумочку на цепочке — раз на плечико! — руки свободны, чтобы принимать от мужчин подарки. Или мужчин щекотать, если, извините, медлят с подарками. А парфюм? Шанель номер 5 — легенда... Главный аромат века! Гла... Да не трещите про них! — посмеется Лиза Лухманова (внучатая племянница Шан-Гирей и сама, между прочим, с глазами колдуньи и каплей горного хрусталя на каштановых волосах). Всякая мымра, жаба, халда, доска, страхолюдина, чувырла, вобла безгрудая (это всё Лиза, всё Лиза ядовитничает), всякая грымза, каракатица, бабища в бараньем перманенте, кошелка — талдычит, что Шанель номер 5, бесподобная Шанель — это ее парфюм, любимейший!.. А внутрь (глаза Лизы поджигаются) дерябнуть не хочешь?

 

 

2.

Уф, далее. Достоинства фигуры? Против воли обращаемся к деликатной теме телосложения. Шанель — куколка, рядом с которой задохлик (господствующий мужской тип во Франции) чувствовал себя Гаргантюа. А Лёля? Дело не в том, что выше на шесть сантиметров (пардон, я открываю секреты), просто Лёля — воспитанница Института благородных девиц: никуда не денешь осанку. Кстати, у Шанель левое плечо кривовато (последствия сумочек с цепочкой!) А косточки, выпирающие на больших пальцах ног? Да, стыдная тайна Шанель. Напротив, пальчики Лёли — совершенны, как симфонии Чайковского. Кто не мечтал к ним припасть, словно к конфетам?..

Не придумала Лёля парфюм? Хорошо. Но разве ваниль пополам с поцелуями на кожаном диване вас не взволнует? (Вот аромат!) А ландыши на лесной поляне после дождя? (Вот аромат!) Воздух зимы, когда снег плывет водой на губах?.. (Вот, японский бог, аромат!) Кого винить, что химическая промышленность для дамских капризов не могла поспеть за фантазией Шан-Гирей? Сама за столиком колдовала... Я уже не говорю про «Золотые правила». У Шан-Гирей постасканных приемов не встретишь, а вот у Шанель — извините... «Влажный взгляд женских глаз пробудит в мужчине электричество» (Шанель). «Пожуйте собственные губы перед свиданием» (Шанель — ну, конечно, этим советом пользуются все континеты — чтобы губы наполнились краской). «Гуляйте, гуляйте по паркам, мои милые, — кислород заберется в ваши щеки, но побольше еще нагибайтесь рвать цветы — гибкость стана — не последнее дело в истинной женщине, а букет, который она составит, — портрет ее мечты» (вы угадали — это Шан-Гирей). «В конце концов, доброе сердце — лучше косметики» (и это, разумеется, Шан-Гирей, пункт одиннадцатый «Золотых правил»).

Да, дело не в парфюмах, не в сумочках. Хотя старомодный ридикюль без цепочки в последние лет десять побеждает у истинных гурмэ. Дело в дуэли двух женщин из-за Уинни. Как фамилия? Да не стесняйтесь — Уинни Черчилль!

Шанель проиграла.

Но вот подробности.

 

 

3.

Началось с устриц. В Европе с устрицами, ой, было неважно. Но вы устриц в общих чертах пробовали? Не говорите, на что устрицы похожи (разглядывая, кха, стоймя). Пусть война, пусть конец света или безответная, к примеру, любовь — сидишь в халате нечесаная, — но и в такие моменты Шанель привыкла глотать полдюжины устриц, запивая винишком. Со свистом — в чрево. С каждой, — учила Шанель, — я хорошею... Пчав.

А если из устрятницы поднимается дух, от которого квя-кя-кя в урильник?! Торговец (усы моржовые!) не только не извинился, когда устрицы (в пятнах возраста!) были брошены в харю, но сложил в короб, бормоча «другие откушают».

«Война — моветон, — изрекала Шанель в гостях у своего поклонника барона Ганса Гюнтера фон Динклаге, — женщины становятся феями за коробку сардин, ну а за устриц (сглотнула) вообще горы перевернут. Я имею в виду — умненький Ганс, догадался? (Шанель щипнула барона за щеку — барон выдохнул) — горы постельного белья».

И завязалось. Нет, не взаимные чувства и не спасение великодушным бароном осла-племянника Шанель из-под ареста («Зашем молодой шеловек кричаль в парижском бистро, что у немок толстый же и немцы началь войну, чтобы видеть худой же парижанок?»), а завязался план международно-политический.

— Умненький Ганс, ты никогда не думал, что мужское рычание в алькове (щипнула за щечку) — не единственный олимп моих достижений?

— Ниет, не думаль.

— И не стыдно! Как будто не знаешь, что с 39-го года я не занимаюсь модой! Не то что платьице, заколку нарисовать не смею! Кто купит? Если в Цюрихе мне подсунули устриц с ароматом подмышек, могу представить, с каким ароматом устрицы в Париже! Человек, способный жевать подмышки, способен надеть роброн прабабушки, в складках которого выводятся мыши! Я решила прекратить эту войну. Она мешает мне придумывать платья, сумочки, туфельки, все наши женские секретики (дзинь — нажала Гансу на нос), которые держатся вот здесь, здесь и здесь (водила рукой Ганса поверх своего бюста, впрочем, другой рукой прикрыла ему глаза)...

— Но я не думаль, чтой тебиа интересовать политеш. Я полягаль, фюрер политеш тебиа впольне годится. Не хотим же ми, немцы, съедать весь французеш сир и выпивать французеш вейн? Ми готови справедливых мир. Яволь?

— Но только принесу этот мир (пцип — и красные губки остались на щеке Ганса) я! — хрупкая женщина... Дамы на рыцарских турнирах бросали платок — и схватка прекращалась... Я встречусь с Уинни Черчиллем на нейтральной территории и скажу ему... нет, я лучше грустно вздохну а-ах (Шанель шевельнула бровями) и только тогда скажу: милый, я устала от войны...

— Восхитительний Коко, у мениа один сомнений. Сэр Уинстинь вряд ли ехать на встреча с топой сейчас, когда война...

— Ах, Гансик, дурачок! Поросенок Уинни бегал ко мне в Париж, когда вы доблестно топали по полям моей Франции...

 

4.

Журналисты скупо пишут об этом, а профессиональные историки делают вид, что не было ничегошеньки. Какой такой план «Модельхут»?! («Модная шляпа»). Фантазии шлюшки! — разбрызгал слюну достопочтенный Джошуа Бауфингер из Харварда (специалист по Второй мировой), впрочем, пришлось извиниться. Мало ли треплют историки... Ткните в биографию: встреча с Черчиллем была назначена в ноябре 1943-го в Мадриде. По версии официальной — Черчилль отправился предостеречь Испанию от выступления на стороне Германии, на самом деле — клюнул на Коко.

Как не клюнуть? Коко пошла с козырей: платок фасона «легкомысленная девушка», жакет с карманом-бомбой (пухлые пальцы Уинни сами вбегут туда, чтобы пощекотать обладательницу, заодно проверяя наличие немецких шифровок и сердечных записок), брошь с вызывающе-алым агатом, румяна из новорожденной клубники, абрикос для свежести рта... Не забудьте про шляпку с пером какаду...

А у Черчилля? Слабые карты! Естественная у мужчины во время войны тяга к релаксации (при отсутствии Клементины — холодно-моральной второй половины). Затем, приятные, хе-хе-хес, воспоминания. Разве журналисты не видели фотографию 1936-го? — Шанель провожает Клементину на пороге парижского магазина, а Черчилль с весело-свинячьим лицом успевая мурлыкнуть Шанель на ухо. Не исключено, хе-хе-хес, про свидание. Клементине отчитается, что расспрашивал о новом способе повязывать бабенку... тьфу! бабочку. А фото на охоте в Бленхейме (сладкая осень 1938-го): Черчилль хвастает ботфортами, ягдташом, тирольской шапочкой, сворой биглей, но прежде всего — добытым парижским трофеем — смешливой Шанель а-ля мальчишка-стрелок в лосинах и куртке из буйвола...

«Мальчишка» знала, где сияют ее главные козыри: у сердца! (Правильнее сказать — соскальзывая с него...) И к мадридской сиесте изготовила бордовые розы из шанхайского шелка на дрожащих чашах... извините... на сладко дрожащих чашах... извините... бюстгальтера! Уф.

«Камышовая кошка начала охоту на Поросенка. Докладывайте подробно-сти Вегетарианцу. Шашлычник и Колясочник ни о чем не догадываются» (из шифровки фон Динклаге). «Камышовая кошка» — Шанель. «Поросенок» — Черчилль. «Шашлычник» — Сталин. «Колясочник» — Рузвельт. «Вегетарианец» — Хитлер (предвкушая успех, хихикал).

 

 

5.

Но есть вещи посильнее бюстгальтера. И это... Масоны? Нет. Это расстройство — да не нервов — желудка! Уж от чего оно в Мадриде взыграло с Черчиллем, теперь, спустя десятилетия, не угадаешь. (Документация в архиве запечатана правительством Британии до 2045-го). Отсюда простор для версий. Кто кивает на бифстеки с кровью. (Клементина вас предупреждала.) Ладно — с кровью, а синие пупырышки, ваше превосходительство, подозрительными не показались? (Прожарка не спасла бы.) Кто — на треску, по-старушечьи желтую не от коптильни (как трубил шеф-повар), — от возраста. Еще обычай мавров — хавать такую. Тьфу! В конце обеда стакан вина с букетом недопромытых пальцев, которыми давили виноград? Или судомойка? Чистюля, оттиравшая пятно на фарфоре не солью, а крысиным ядом.

Устрицы! Махонькие, но прошибают до четырнадцатого пота... Встухли. Заморщились. Молчат, ни писку. Но как вползут по пищеводу... Подбрыкивание, гул с протяжным пу-у. Обмирание. Блаженство только (обойдемся без приличий) верхом в ватерклозете. А все равно зеленый вкус во рту. Слюна гнилая. Мутота у горла. Мечтаешь, чуть расставив ноги, в испарине — выдать ртом счастливо-облегчающее фр-ры-ы! Еще разочек? Фр-ры-ы...

В мемуарах свиты о самочувствии премьера в ноябрьские дни 1943-го в Мадриде сообщают глухо. Да, не до веселья, Черчилль расстроен. Ну не ловко? Подчистили словечко, смыли смысл! Не Черчилль, а желудок Черчилля расстроен! В решающий момент бывает. Насморк Наполеона при Бородине. Взыгравший у Ганнибала после Каннской битвы гастрит. Не говоря про замороженные ятра Великого Могола (через Гималаи лез напролом, пришлось вернуться, дабы отогреть в пустыне).

Англосаксы удовлетворенно констатировали провал плана «Модельхут». Сенкью ойстерз* . А если все-таки рука Москвы? Пилюли с желтым — пам, пам, пам — но на холодной курице приметно. В салат с кальмарами под видом специй? Присыпкой на пирожке...

Что же Шанель? Из авто (лицо за вуалеткой) увидела в окне английского посольства вместо счастливо-поросячьего Уинни — фельдшерицу-клистирницу с лапой мясника!

«Вдруг Поросенок симулирует?» — спрашивал в шифровке Ганс. «Проверьте, кто из женщин имеет право доступа в свинарник». Списочек дамский давно готов (Шанель почти обиделась — за девочку считает). Усатая библиотекарша посольства (вероятно, служила при Сервантесе) и кастелянша, из-за рака без женских потрохов, а горничных-щебетуний пропустила — больше одного потиска им не светит, кто еще? Клистирница, ха-ха? Все знают: сестра, делающая кардиограмму, — соблазнительна, но с клистиром! Уинни, конечно, восхитил простушку солдатским юмором: «Же у меня размеров государственных».

Динклаге гнул свое: «Британский боров — симулянт». Ну конечно! Все дни в Мадриде сэр Черчилль не выл в ватерклозете... а ел за четверых! Бифстеки с полтарели слизывал. Устриц с душком плющил в железном животе. Пил за восьмерых! Голый бар в его покоях после отъезда вызвал скандал — в покраже обвинили клистирницу — не мог болящий нахлестаться! Ни грамма не болел? Уес. Хворь смертную изображал — сам Шекспир вызвал бы на бис! Дыхание с хрипом (Уинни всегда хрипит, если упрячет кусок бифстека за щеку), вислые щеки (они всегда вислые), а еще — багровая ярь на этих щеках! Мерси сигарам паровозным... Температура — огого! (Пустить термометр в чашку чая способен даже малоумный школьник).

«Мой милый Ганс, на десерт забыла рассказать, что медсестра, картинно скинув беленький халатик, танцует фламенку, а после на загорелых бедрах — ах, богиня! — крутит сигары... Так делали сладкие испанки во времена Проспера Мериме...»

 

 

6.

Ох, изумилась бы Шанель, узнай, на какой верный след (милой ножки!) выводил нюх Ганса.

Зацепку дал посол сэр Сэмюэл Ховар. Сэр Сэмюэл обмолвился о галлюцинациях сэра Уинстона во время желудочного расстройства (кишки горели!), сэр Уинстон хватал фельдшерицу за руку и называл ее Хелен. «Ваше превосходительство, меня зовут Плюмми. Плюмми Бонкс». А он сызнова: «Хелен». Пуще того: «Хелен, я могу рассчитывать на ужин? Фу-у! Ужин мне сейчас не под силу. Увы. Но хотя бы полистать роман Диккенса вечерком у камелька?».

— Как вы полагаете, — спрашивал сэр Сэмюэл у Шанель (попутно наслаждаясь игрой световых бликов на ее щеках), — мне упомянуть об этом в разговоре с супругой сэра Черчилля? Все-таки лучше это сделать другу (глаза сэра Сэмюэла просветились заботой). Тут подмешаны интересы государственные. Вас, мадам, мы, хма-хма-хма (воспитанно посмеялся), знаем, а вот госпожу Хелен не изволим знать.

— А-а-у-у (зевнув, прикрыла рот ладошкой — отвлекающий маневр). Не стоит придавать значение (взгляд честных глаз). Мало ли Хелен на свете белом. Детское воспоминание (ну не хитра я, великая Шанель?). В болезни, особенно в горячечном бреду, детские воспоминания наружу. Мне говорил об этом, хо-хо-хо-хо (смеется чаровательно, показывая ловкий язычок), доктор Фрейд... Кстати, доктор Фрейд отменно готовил салат из восьминогов, вы не едали?.. А еще носил манишки с отливом в крэм-брюлэ... Он сознавался: на женщин сей цвет воздействует бесповоротно... Тепло и сладость — хо-хо-хо-хо (язычок) — вот для женщин лучшая блесна... У него был недостаток: черные гаваны (ах, надымит, ах, надымит, бывало, в кабинете) запивал не ромом с черным сахаром (я такой люблю), а зельтерской водой — сконфуженно — хо-хо-хо-хо! — подавлял икоту, глядя на родную пробля... — уф! — на родную Вену. Закажете, милый Сэмюэл, нам венский кофе? Бедный Уинни, он вынужден поститься... Во всех (посмотрит обжигающе) смыслах...

А в этот час в Мадрид жужжали шифровки фон Динклаге: следует установить — пункт первый, — сколько Хелен в ближайшем окружении премьера? пункт второй — кто из Хелен оказывает сильнейшее влияние на премьера? Их девять — ответствовала Шанель — но все они опасны не более, чем зад (зачеркнуто) полицейского, который сторожит британское посольство. Впрочем, проверьте Хелен Брокли (рыжие веснушки настораживают). Еще — Хелен Мафлуэй (мечтательные глаза). Но, правда, есть Хелен Стаховски (тугая попка) — машинистка в личной канцелярии премьера — она всегда нервирует Клементину Черчилль. Вдруг не без оснований? Тем более Клементина одряблела...

А сэр Черчилль, сжимая лапку фельдшерицы Плюмми Бонкс, сэр Черчилль, несчастный, вспухший — представлял в полутумане лик женщины, почти Мадонны, не внесенный покамест в картотеку ни одной разведкой мира. (После, конечно, фотографию добудут.) Губами выводил: Хелен, ты придешь?

Смеющиеся ямочки, кудряшки, золотой шиньон, сбегающий на спину (бронза караимов!), и платье цвета ночи — так грезил Уинни в Мадриде (кстати, потерял двенадцать килограмм). Но не Хелен Брокли, которой раз он шаловливо показал козу (разметавшись на девичьей кровати, она мечтала до шести утра о перспективах прыгать в первых леди), не Хелен Мафлуэй, которой неделю плел про пре... — кх! (вот курево!) — пре... — кх! — прерафаэлитов (хоть бы хны! — мороженая рыба!), и даже не Стаховски, из-за которой премьер в беловике парламентского спича ляпнул — а та, бесовка, розово смеялась, играя челкой и роняя карандаш, чтоб лишний раз нагнуться показать, что ей к лицу — штанцы.

Нет, Уинни представлял не этих полудурочек, а другую Хелен. Он знал точно: так ее зовут. Поскольку, перечеркнув дипломатический этикет, после встречи в Кремле со Сталиным (август 1943-го) к русской переводчице шагнул:

— У вас язык английский — королевский... Позвольте, разгадаю, в чем секрет... Ваша бабушка — англичанка?

— Ноу. Она принцесса татарская.

— Хю-хю-хю! (Черчилль лопался). Но ваше имя? Я могу узнать хотя бы имя?

— Елена.

Фамилию выспросил у секретаря. Диковинная. Шан-Гирей. Посмотрим, что жужжит о Шан-Гиреях Британника... Ого! Страница раз... страница два... три... План дворца в Бахчисарае... Страсть к итальянке из фамилии Бальдини в Судаке... Нет, сама к нему питала... Спускали из башни святого Джорджи на вервии из ее волос цвета утреннего солнца... А переводчица у папаши Джугашвили? Тоже солнцеволосая... Страница пять... Шан-Гиреи умели очаровывать... Блистали в Петербурге... В Париже Адам Шан-Гирей завел двенадцать кобылиц... тьфу! (замятая страница) двенадцать полюбовниц, а также, по слухам, спал с супружницей Буонапарте... Таким макаром работал на российскую разведку? Есть версия... Любезный демон с шевелюрой огненных кудрей (цитата из Буонапарте). Страница шесть... Умеют выжидать... и прятать месть под маской... Сусанна Шан-Гирей отправила к шайтану турецкого султана Мехмета-Абу-Муля, подарив долгий поцелуй с вином отравленным, — сама же ножкой наступив на хрипящего в чалме, выполоскала рот... Хм... Восток... Приняла тайное крещение от патриарха греческого, заглядевшись в его небесные глаза? Есть версия... Женщины из рода Шан-Гиреев — ведуньи!.. (Вот словечко — хм) Угадчицы будущего... Софи Шан-Гирей в Берлине головы кружила офицерам в 1870-х, указывая пальчиком на тех, кому судьбой смерть на дуэли начертана... А в 1879-м Натальей Шан-Гирей увлекся император Александр Второй. Слушок пустили — бакенбарды отрастил из-за нее: любила императора за них щипать, а он шалел от счастья! Понимаю... Профессор Зогеншпатель лепил с Елизаветы Шан-Гирей образ Венеры для музея в Мюнхене. Кричал ученикам, что грудь подобной совершенной формы не сыщешь в наш унылый век... А бедра, бог Юпитер, что за бедра!.. Генерал Николай Шан-Гирей сражался под Казанлыком, не замечая оторванной руки... Протез изготовил доктор Карл Шпякефельд из Кенигсберга. Любимой шуткой генерала стало руку механическую незаметно отстегнуть и подложить в салатник на банкете... Андрей Шан-Гирей гнал турок до Константинополя. Его брат Феодор сделался монахом на Афоне. С магометанством Шан-Гиреи распрощались без сожалений. Единственная память — нелюбовь к свинине. (Зря.) Христиане без формализма. Мария Шан-Гирей — монахиня в Дивееве, знала святого Серафима. Он — шептали — передал ей тайну левитации. На каком слоге прервать молитву умную — и пяточки от землицы оторвутся. На сантиметр... На два... На пять... Летим!.. Летим, сестрица!.. Легче, отче, ветра... Страница семь... Медиум из Северо-Американских Штатов Дэниэл Хьюм просил руки у Александры Шан-Гирей. Отказала. Из-за нее он принял православие. В роду Шан-Гиреев передают колечко — там выгравирована криптограмма, караимский заговор. Пошепчут, и чего хотят — бывает. Миром вертят, как шариком крикета... Хма... Цитата из какого-то поэта. Balmont? Вероятно, англичанин. Но такого я не знаю...

 

 

7.

Мерси, Британника, и — к черту! Кидает за спину — семьсот страниц обиженно свистят... Гораздо лучше, припрыгивая на диване (свиная кожа — лучшая из кож — татары врут!), жадной лапой вытащить из пакета фото, которые по протоколу были сняты тогда, в августе, в Кремле. Сначала — Черчилль плюс Сталин. Сталин — с улыбкой держателя закусочной в Тифлисе. Когда с ним рядом, чуешь животом — через секунду сунет в тебя вилку. Тэбэ с пэтрюшкой? Дальше — Черчилль плюс Молотов. Он лучится, как сытый кот, приязнью вместе с жирным маслом. Вместо глаз — по стеклышку. Дальше — Черчилль плюс Пиндракадзе. С мордой гинеколога, который устроит вам аборт (а что с того, что пол у вас мужской?) Клещичками стучать — хобби. Нет, дальше, дальше — пошарить внутри пакета: истащить оттуда себя на фоне Царь-пушки, Царь-колокола... Ну где же Царь-девица?

Ба! Наконец-то... Он сжимал пухлыми пальцами ее, он (разумно замкнув дверь на ключ) любовался, любовался, сопя носом пса-пса-са. На фото — дружный коллектив бандитов, двумя рядками холуи (в почтительном полуизгибьи), пара наготове шлюх (машинистки, чьи пальчики ласкали мужские чресла чаще, чем клавиши железных грохоталок), гуси-толмачи (понятно, тянут шеи) — и между ними (жаль, басня «Жемчужина в навозной куче» сочинена не мной) — с взглядом почти не насмешливым (Смольный институт приучал дирижировать эмоциями) — Хелен Шан-Гирей.

 

 

8.

Одного фото мало! Другие ни к чему — их вон. Старательная Клементина подберет, в фолиант подклеит. Уинни (промокнув щеку Клементины) дал поручение военному атташе собрать хоть что-нибудь про Шан-Гирей. Нет, не досье. Премьера мелочность не украшает. Разве ему интересны клички и размеры ляжек прожеванных ею дружков? Жених — белогвардеец Boris Skossyreff? И где сейчас — не ясно, похоже, у немцев ангажирован в качестве шевалье плаща-кинжала... Но был еще другой — Юрий Олсуфьев — обратите внимание, тоже дворянской крови. Плевать на женихов! Любимые цветы? Шепнули: белые, ваше превосходительство, розы любит белые. А в саду, что сразу за ее домом, — синие, как ялтинская ночь, ирисы поют... Ему не важно! — закричит премьер на секретаря, — что госпожа Елена Шан-Гирей предпочитает кошек, а собак не терпит... Он сеттера ей в подарок не повезет. Впрочем... (сладкая губа плывет) персидского кота? Такого, чтобы шерсти, как в овце...

Нет, у него покамест просьбы скромные. Альбом (да, скрытой камерой! да, пошпионить! Поди как трудно! Вам, что ли, жалованье неаккуратно платят? Вам икра в «Метрополе» не в кишку? Белые ягодицы московской хохотушки поутру вместе с собой под одеялом — не в радость?), итак, альбомец с фотографиями Принцессы Крымской (вот и еще для Лёли псевдоним). Кстати (он вывел носом тру-ту-ту), всегда отговорится для той же Клементины нуждами государственными: нам необходима рука в Кремле... Пусть ручка... Мы вербуем... Не ножка все-таки...

Секретарь дохнет интимно: «Ваше превосходительство, указанная особа славится умением танцевать...» — «Что вы говорите?!» — «Любые танцы... Вальс, фокс, румбу, польский краковяк... Про танго со смешком, что время подобающе ногастых женщин не пришло... А еще в 1939-м все были поражены, как в Кремле на Новогоднем празднике она исполнила танец-фольк в русском духе — с платочком и с шальными каблучками. Говорят, никто не знал, кто это. Хорошо с ней знакомый режиссер Немирович-Данченко отмалчивался и, переигрывая, спрашивал: «Ну чудеса! Впервые вижу! Кто такая?». Исчезла вдруг, как появилась. За ней помчался маршал Буденный, но не догнал, а будто бы вернулся с туфелькой, которую она на лестнице обронила. После за ней Лаврентий Берия слежку установил. И от него же каждую неделю ей присылают розы (в поселке подмосковном Белая Дача есть секретная оранжерея для круглогодично цветущих). Любовь Орлова (их киноактриса, звезда) про курьез с туфелькой узнала и подарила Принцессе Крымской туфли из парчи из собственного гардероба. Но они (хе-хе), как оказалось, Принцессе Крымской великоваты...» — «Аль...— хрипнет Черчилль, — ...бомчик приготовили?» Секретарь кивнет: «Позвольте нам еще с неделю поработать...» — «Не рассусоливайте. Жду в мурашках...»

 

 

9.

Но разве не юностью пахнуло, когда альбом возлег на стол? Атташе в шифровке отчитался: удалось добыть фото и за предвоенные годки. Ведь жизнь в сегодняшней Москве совсем не так ярка, как до войны, и даже птица райская — Шан-Гирей играет не всеми красками... Хотя есть исключения из правил — к примеру, ее шарады в английском посольстве... За такое фото можно жизнь отдать: глаза горят и щеки, а челка, как у девчонки, сбилась... «Вы-хы (Уинни задыхается от страсти) запыхы... записали, какую шахы... шараду она предложила нашим остопыхы... остолопам?» Секретарь в смущеньи: «Ваше превосходительство, фиксировать разговоры вы не рекомендовали... — Черчилль чернеет — ...но тем не менее (секретарь с достоинством) нам известна шарада — pigtail...» — «Хырошая». Набросится на фото дальше. Каких там только нет!..

Вот Лёля лирически бредет бульваром — осень, морось... Вот — курит папиросу в мундштуке. А прищур янтарных глаз? Неужели видит, что в акации напротив, обняв шпионский кодак, шпик ловит кадр? Или жалеет, бедного, который мокнет не из тайны сердца, а за деньги?

Секретарь шепнет: «Снимок не вполне удачен. Она агента вычислила. И не хотя того — испугала. Предложила чай у себя дома. Сказала, потрепав ему вихры, — вы, бедненький мальчишечка, измокли. Следили за теткой перезрелой. Чай с печеньем вас вознаградит. А если захотите (татарские глазенки поиграли) остаться до утра, ведь комендантский час, — я монашенка, и у меня остаться не зазорно...» — «Шлюша! (Уинни не выдержит.) А ваш перец что? Небось закобелял за ней от счастья? Какой-нибудь Nastiony ему мало?!» — «Нет, ваше превосходительство. Он сказал, что спутал ее с кинозвездой Любовь Орловой» — «А она?» — Секретарь покашлял. — «Ну, рожайте!..» — «Дала пощечину. И приказала снимки засветить». — «Откуда тогда снимок?» — «Чудом спасся». — «Валяйте дальше» (Уинни запыхает сигариллу).

«Вот эту фотографию (объясняет секретарь) мы позаимствовали у одного из ухажеров. Как видите — Пушкинская площадь, снова бульвар, и, прислонившись к постаменту памятника Пушкину, наша героиня. Внизу подпись — Natalie» — «Какая, к ляду, Натали?! Ее зовут Элэночка» — «Тут, ваше превосходительство, тонкая игра. Ее поклонник намекает, что она прекрасна, как Натали Пушкина — жена поэта и, конечно, как заведено у всех поэтов — муза». — «Фах-фах-фах... (Черчилль — сигариллой) Что за ухажер?» — «Писатель» — «Имя?» — «Алекс Толстой». — «Но ведь он — не Лео? В смысле не автор «Войны и мира»? Я удивлен...» — «Ваше превосходительство, тот умер, извините, еще при батюшке-царе. А этот — писатель, как утверждают русские, хороший. Но, кажется, у нас его судили бы за плагиат. Общеизвестного Пиноккио он выдал за свое, лишь изменив фамилию — Baratinoff». — «Писатели вообще... (Черчилль задумчиво) летят на нее как мухи на конфитюр. Вы не находите?» — «Ваше превосходительство, вы правы, как всегда. Пожалуйте, взгляните на следующее фото...» — «Что за педик?» — «Хе-хе... Шутить изволили. Неужели не признали? Это Ромен Роллан...» — «И что же он пристроился так близко к Лиоличке? Он вдовец?» — Секретарь мотает головой, но сквозь вышколенную рожу проступает мысленная гадость «но ведь и вы, ваше превосходительство, не вдовы. А ваша Клемми, между прочим, регулярно пользуется услугами лучшей массажистки, чтобы с бедер, животика лишний жир...»

«Ты оглох?» — «Простите, сэр, задумался». Черчилль трубно: «Я спрашивал, почему педик Роллан льнет к Принцессе Крымской?» — «Кха... Ваше превосходительство, это продолжалось недолго. Когда он подстерег ее в фешенебельном отеле Москвы — в «Метрополе», она сыграла злую шутку — смущается де пить кофе с ним прилюдно, и назначила свиданье в люксе...» — «Ну а он?» — «Прискакал, как гимназист». — «И-и?!» — «Злые язычки взболтали сплетню до коктейля. Звезда словесности стоял посреди люкса, слушая, как за ширмами трудятся — судя по звукам — молодой самец и...» — «Кто же?!» (Черчилль вновь чернеет). «Некий Антуан Роланж — дипломатическая пустышка из Люксембурга — а с ним — исландская селедка без имени — в смысле машинистка из посольства Исландии в Москве. Костлява, но огонь-особа». — «А госпожа Лиоля?» — «Да она шагу туда не ступала. Впрочем, Антуан — ее приятель. Сделал, как она просила, — люкс на ключ не запирал. Ядовитая фразочка Принцессы Крымской про Роллана в тот же вечер облетела Москву: «Жэм ле зекриван, мэ жё нэм па ле trambambakhtel’ » — «Хю-хю-хю-хю! (Черчилль задергал головой и бросил сигариллу на пол). Но — хю-хю — вы можете перевести это чудесное trambambakhtel’?» — «Нет. В словарях слово отсутствует (глаза секретаря сияют восхищением)». — «Слушайте, Джеймс! (Черчилль мечтательно) Да она — эта наша Принцесса Крымская — гениальна» — (ну уж ваша) — «Да, сэр».

В те же дни Ганс фон Динклаге растревожился, узнав: британские шифровальщики шлют из Москвы километровые депеши. Но дешифровать не удается! Выходит бабья чепуха, но где политика? где направление удара Второго фронта?

Ти-ри-тири-тири (выстукивал радист в Москве) «Объект предпочитает полусладкое, не брют...» Ти-ри... «Но шоколадки — детям...» Ти-ри-ри... «Не выносит чернобурку, ей к лицу русская огнёвка...» Ти... «Ее балеткам из красного сафьяна завидовал Большой театр...» Ти... «Страстно любит виноград...» Ти-ри... «Но объедаться черной икрой считает пошлостью...» — «Уверена, толстые мужчины легко перевоспитываются с помощью танцев...» Ти-тири... «Русская кинозвезда Любовь Орлуша убеждена — объект ежедневно принимает ванны из козьего молока — подобной золотой кожи нет ни у кого в Москве — Орлуша требует себе таких же ванн...» Ти... «Сестра живет в Америке...» Ри-ри... «Горсть изюма — лучший завтрак...» Пти-ри-ти... «Химической завивкой никогда природную красу волос не портила...» Ри... «Родинка на левом плече естественного происхождения — не макияж...» Пти-пти... «После посещений объектом театров в открытом платье москвички рисуют родинки на плечах...» Ти-ри-ри-ти... «Французские романы читает ради бонмо, а не поцелуйчиков...» — «Не прене-брегайте кольцами на своих руках — они как специи к хорошему блюду» — «Коже воды холодной нечего бояться...» — «Кулинария — магия для женщин, а вовсе не проклятье Евы...» — «Хлопать в ладоши в танц-классе лучше, чем на партийном съезде...» Ти-ри... «Религиозна, всех уверяет, что никакая она не ворожея, а прихожанка церкви Ильи на стрит Ostozhenka...» — «Ее афоризм в Москве стал знаменитым — быть женщиной — шар земной вертеть...»

 

 

10.

Эх, кабы приказать (Уинни ерзал в свином кресле) — и выкрасть из Москвы! Дипчемодан (с дырками для кислорода) — транспорт для возлюбленных. Замочки клацнут, крышка вверх, дама зажмурится от света, как конфетка, тут прогудеть: «Позвольте вашу ручку...». Рожу раздерет? — хм... Или, наоборот, сразу в ванну — пыль по приезде смыть не хорошо? Принцесса Крымская (Уинни это счухал) — с авантюрной кровью. Атташе нашифровал про аттракцион в правительстве: дедуньку Калинина — Принцесса Крымская скромно в соседний с ля фуршетом кабинет призвав (дедунька сам, слюня, ее молил об этом), поставила сначала на колени (он, козлик, рад!), велела снять очки (жаль, что ли, стекол?) и хю-хю-хю! (Уинни смех зажать невмоготу) — исхлестала по щекам брошюрой Маркса!

Да, не следует попадать в ее силки. Но легко, что ли, не раскудахтаться от счастья? Три альбома у него! Нет, четыре!.. Спасибо атташе (орденок вкрутим).

Вот Принцесса Крымская верхом — хей-хоп! Аллюр английский... Хотела вспомнить дворянские деньки? Жокейская шапо, ботфорты, очертанья икр! и выше — очертанья лядвий! Го-ло-во-пья-ни-тель-ны, как снег в горах Швейцарии. А фото за рулем авто? Кто дал поиграться? Она (выстукивал шифром атташе) автомобиля собственного не имеет.

В круглой шляпке на палубе трамвайчика речного — смеется, машет, сжав копеешный букет... Сфотографировал ее тогдашний вьюн, который вился в майский день за ней (эскимо? два сидра? круглик с крэмом? К вашим ножкам бросить пароход?).

На горбатом мостике через тухлую речонку (Yauza? Ну tatar jargon* !) — улыбается так, как могут только женщины, улыбка шепчет: «Ну, миленок, на большее — ни-ни...».

Поймал фотограф минуту быстролетную: Лёля рюмку прижимает к щеке — но смотрит при кокетстве с укоризной. «Делал кто снимок?» (Черчилль нервно) «С рюмкой? (Секретарь голосом эксперта) Упоминавшийся Антуан Роланж» — «Как скрали снимок?» — «Школьный номер. От всех дипквартир в особом сейфе у атташе есть дубликаты...» — «Слава Королю! Фыхи-фух... фыхи-фух... (кофейную сигару запалил)»

Фото в зоологическом саду. Нет, не на фоне птичьего базара и не в возке, который катят пони. Не у слоновника, что вышло бы смешно. Принцесса Крымская предлагает жирафе булку. И башка-кирпич пятиметровой животины лежит у Лёли на плече.

А как вам (секретарь позволит игривость в интонации) это? Лёля гасит мяч! Теннис в Москве коммунистической цветет. Юбочка на ней кружится, будто не на корте — на балу. «Хи-фу (дымит сигарой) Резкость фото хороша. Вижу: лицо в испарине... Кто делал?» — «Собственная, кхи, фирма. Наши на скамейке пили воду газированную...»

Там-там-там — на стол выкладывает стопку из той же серии: со свисающим с плеча полотенцем Лёля — в раздевалку, нагнулась (боже мой, изгиб спины!), чтобы затянуть шнурок, а руки на бедра, и что-то быстро говорит партнерше, бежит, бежит на корт после перерыва (такие щиколотки вы не целовали!), усталая, сидит, закинув голову (боже, шея!) — и лучшее в подборке фото — бабушкиным гребнем расчесывает волосы под лучами солнца... И в прядях свет московских куполов...

Плюс фото в гамаке — в Сокольниках. Москвички любили там понежиться. Фото из-за спины — читает книгу — можно разобрать автограф (Michael Bulgakov? — нет, такого мы не знаем), устав от чтения, — танцует на сцене летнего театра — ну, конечно, белый ветер платья, лицо сияет в пламени волос, дух перевести (пчик! — снова фото) с бокалом веселого шампанского, но Уинни залюбуется другим — в Нащокинском (в Москве пылающее лето! Асфальт ползет, как каша по тарелке) при открытых окнах — герани поливает (на снимке два пятнышка — вода на объектив попала — соглядатай гулял внизу и тихо чертыхался от жары)...

Танцы снова... На снимках — то шарф пьянеющий (перещеголять Айседору Дункан?), то роза на челе, то голый локоток... Счастливая спинища кавалера... Антуан Роланж? Он самый. А рядом — пончик семенящий? — Мишенька Айвазов? Он. Подагрик с желеобразными глазами — Андрей Белый? Именно. Красавец шоколаднощекий? Капабланка. Грустный рыцарь? Тухачевский. Добряк и слегка еврей? Самуил Маршак. Или вот — еврей не ярко выраженный? Леонид Утесов. Мизантроп с клубничными щеками алкоголика? Юрий Олеша. Споткнешься о фамилию, он — кто? Кажется, писатель. А красавец с женолюбивыми глазами? Звезда их оперы — Серж Лемешев. А следующий — щеголь-щеголь-щеголь? Певец кафешантанный — Вадим Козин. Поставьте мне потом его пластинки. Глядите, вуаля денди, по виду ясно — желали отравить... Архитектор Мельников, создавший дом — космический корабль, а оказалось, клетку золотую... Шушукали: он обнимал колени Принцессе Крымской, когда та загорала на крыше его дома. А супруга? Супруга, ках-ках (кашляет, простите) — запила. Вероятно, vodoсhku? Литрами — бенедиктин. Французский, настоящий? (Черчилль ревниво) Или паленый сталинский? Не-ет (секретарь с уважением), истинно французский. Ле Корбюзье лично коробами присылал. Он, к слову, за Принцессой Крымской приударял в Москве. А она? Не в силах рассказать в подробностях... Гри! (Черчилль малиновеет) Поманила пальчикам Ле Корбюзье (ну как она умеет — с грацией балета) и жаром губ дохнула в ухо... Что? Ваше превосходительство, не в силах... — Ы-ы! — Она сказала «стручок иссохший». — Хю! Хю! (Черчилль замахал руками, вдарил по сигарнице — сигары у-ух!) — Хю-дальше... Что за седовласый с величественным взглядом хитреца? Так это, ваше превосходительство, великий Станилавский-режиссер. О нем и в Англии молва большая. Его же убежавший ученик — Майкл Чехов (родня Энтони) — сегодняшнюю славу Холливуда выковывает на столетие вперед. Но как вальсирует сэр Станиславский — барином плывет! В такие годы! А лапища его, замечу я, на выемке спины Принцессы Крымской расположилась с удовольствием. Еще бы! (Черчилль взгляд взметнул на секретаря прощупывательный). Ну-с, все-таки продолжим. Кто там еще? Я вижу: снова дипломаты: неужели из арабов, посол египетский? — я не ошибаюсь? Простите, ваше превосходительство, это их поэт-экспериментатор — Пастернак. Складно, как уверяют русские, передает Шекспира. И стихами? (Черчилль умиленно). Да. Подумать только. Но он на празднике и не танцует, почему? Только захлебывается от водопада комплиментов Принцессе Крымской. Кха-кха (мудро посмеется секретарь). Именно. Он не танцует: хром, как лорд Байрон, но скрывает. А этот — кто? Какой-то кит на палубе — но очень весел и, надо думать, прожорлив за дюжину китов? Наш знакомец прежний. Он увивался за Принцессой долго-долго, музу вылепить хотел из нее — Алекс Толстой, между прочим, перебежчик из стана белых эмигрантов. Вербовать не думали? Цок (цокнет отрицательно) Он бестия — надует. Но лапать Шан-Гирей он не дурак! Но так она пустила шуточку: в вас, Алексис, столько килограмм, что не замечать нельзя, как борова, пока не разберут на части. — Хю! Хю! Не в бровь, а в рыло! (О себе подумай — секретарь не произнесет, конечно.)

Фото без танцев, просто рядом с ней, с разговором — привзяв ее божественную кисть — Мейерхольд (Зина Райх пылает) А склоненный к Лёле через стол — и выговаривающий для нее остроту? Ну конечно: Михаил Булгаков. Еленочка Шиловская простила («Я знаю, Лёлька, ты не клеишь кавалеров ради спорта. Но, между нами, скольких мусьё знала ты как женщина?»)

А это, Джеймс, неужто наша красавица еще и петь горазда: с гитарой (сколько струн? раз, два... семь), при поклонниках у ног, а женщины, обратите, Джеймс, внимание, стараются зависть пригасить — а им, бедняжечкам, не удается. Жаль, я не благословил вас записи ее разговоров вести, а то, наверное, и песней насладился...

Ваше превосходительство, только прикажите... Как?! (Черчилль сарделей-пальцем шутливо пригрозит.) Ослушались премьер-министра?! (Пауза) Молодцы! Запись с собой, я полагаю? В качестве ответа — на стол поставит портативный патефон, чух-чух-чух (зафурычит) и волны побегут, слов неведомых, но чудных, с перестуком по коробу гитары, со смехом друзей счастливых, вздохами завистниц, кашлем (ну всегда в старых записях сидит такой кашлюн):

 

Ну-ка, грустный мальчик, улыбнись!
Потанцуй со мною хоть разочек!
А потом, пожалуйста, травись,
Но пока танцуй без проволочек!

 

Есть средство одно от печальных дум:
В нежный твой ротик — рахат-лукум...

 

Ну-ка, милый мальчик, веселей!
Попадешь со мною на крючочек!
Мне вина, пожалуйста, налей,
Ты станцуй еще один разочек.

 

Ну-ка, быстрый мальчик, раз-два-три,
Ты меня вокруг себя крути!
Что увидишь ты в шальных глазах?
Осторожней, милый мальчик, ах!

 

Ну-ка, дерзкий мальчик, подожди,
Не бросай меня на полпути!
Не беги в буфет, чтоб есть лукум,
Не спасет он от печальных дум.

 

Rakhat-lukum — Черчилль понял и без перевода. И осенило! Почему бы не назначить местом встречи «Большой тройки» (Фрэнки, Уинни, Джози) столицу восточных сластей — Тегеран?

«Хусть, — Черчилль выхрипнул секретарю на ухо, чуть не подавившись лакричным леденцом, — Клемми с улыбкой после утреннего конкура вошла в кабинет без стука, — хусть атташе хыяснит: хринцесса Хрымкая хоедет в Хегеран?» — «Ми-илый, — запела Клемми (ее зубы, между прочим, Черчилля всегда настораживали), — ты шепчешь государственную тайну? Где наш друг Джози прячет знаменитые khmeli-suneli? Мхи-мхи-мхи (задрыгала плечиками и секретарь синхронно, Черчилль помассировал щеки). Или кому наш недруг Хитлер отливает душу в тихом разговоре? Мхи-мхи-мхи... А состав вегэтарианских пилюлек херра Хитлера наша разведка не выяснила? Как, только овощи жуя, не потерять силенки ни ... Мхи-мхи-мхи... В школьной хрестоматии рифму поставьте «силенки для войны куя»...»

 

 

11.

Но в Тегеране случилось что! Мог мухобойно хлопнуться Второй фронт!

Потомки вспомнили лишь спустя полвека. И, как обычно, первыми за океаном. Стив Житомирски. Культовый автор нью-йоркских интеллектуалов, — в статье «Песня, которая изменила ход истории» («Нью-Йорк Таймс», ноябрь 1993 года) впервые назвал имя Лёли Шан-Гирей англоязычному читателю.

Читатель узнал, что в 1943-м в Тегеране перед лидерами «Большой тройки» среди корифеев мировой сцены — а это Марлен Дитрих! Ида Кремер! Вадим Козин! (в статье Стива досадная опечатка — Козинаки) Морис Шевалье! — была неизвестная русская певица (извиним Стиву неточности — ясно, Лёля не певица, хотя пела великолепно), итак, русская, которой избранное общество руко-плескало больше всех, — а она мелькнула, как ветер (образ заимствую из статьи Стива), и нет ее...

Репортер из Мельбурна Джоан Кенгор подхватил: дело в болезни Мориса Шевалье. Французский голос прилетел в Тегеран — но, вопреки сообщениям в прессе, не пел. Жара персидская подкосила (жара в ноябре?). Да хватанул оранжада со льдом — здравствуй, ангина! Пахнуло скандалом. А если французы, раз-обидевшись (народ, извините, нервозный), переметнутся в лапы мсье Хитлера? Где тогда десантировать Второй фронт? Концерт союзников нельзя без французских песен! Вот Лёля споет и станцует — никто не поймет, что не француженка. «Нотр нувель этуаль?» — изумлялись французы. «Бьян сюр**,  милые мои, бьян сюр», — веяло со стороны русской.

Но только дело не во французах, — а в Уинни. Он хотел потянуть резиночку с открытием Второго фронта, но, увидев Хелену, залип в ее сети. Она поет, улыбается, накручивает рыжий локон на палец, а Уинни ерзает, краснеет, хрюкает в кресле, гогочет, роняя пепел сигары и довольно фукая носом. И ведь еще каблучками — стуки-постук! стуки-постук! — даже ладошкой поманила Уинни...

 

Comment ca va, mon ami?
Tu es content, mon ami?
Comme d’habitude, mon ami,
Je dite pour toi: belle ami!

 

(Как дела, мой дружок?
Ты доволен, мой дружок?
Как всегда, дружок,
Я говорю тебе: хорошенький дружок!)

 

Да! — Черчилль ожидал ее появления в составе делегации: поэтому в первый день переговоров был рассеян до неприличия, что вызвало даже колкость Сталина: «Пахожэ, гаспадин Чирчилль нэ хочит думать о ходэ ыстории, а (умная пауза) хочит думать о лихковэсных матэриах — таких, как этат рахат-лукум! (пальцем указал на тарелку, смех, переходящий в оживление, Черчилль ссылается на трудности акклиматизации и недавно перенесенный в Мадриде недуг)». Но, даже собравшись, Черчилль не преминул прошипеть атташе: «Did not you promise Crimean Princess’s arrival?»

И вдруг — концерт для поддержания тонуса участников переговоров! Концерт, который чуть было не отменился из-за сипящего Мориса Шевалье... Кто, кто выступит четвертым номером (соблюдая иерархию воюющих держав)? Второразрядный шансонье? Только испортит дело. Да и не найти шансонье в пыльном, гадком, кишечно-желудочном Тегеране!

Занавес, повизгивая на ржавом колесике (взи-взи-взи), разъедется в стороны, свет возжется, и Шахерезада в белом тюрбане с алым пером на золотых котурнах запоет с теплой хрипотцой:

 

Et je murmure а tes oreilles
Les mots d’amoure, les mots pareilles
Et mon ami — c’est belle ami,
Chaque bel ami… c’est mon ami

 

(И я шепчу в твои ушки
Любовные слова и похожие слова
Мой дружок — это хорошенький дружок,
Каждый хорошенький... это мой дружок.)

 

Она закружит, закружит, скинет — бац! — тюрбан, вспыхнет медью волос, поймает черный цилиндр, брошенный Морисом Шевалье, пойдет поступью лошадки кабаре (Марлен Дитрих сощурится недовольно — она узнает свой номер коронный, но легкость-то откуда у этой ведьмы рыжекудрой?), а главное — кокетливым пальчиком будет показывать на Главных, называя поименно — бледно-зеленого Фрэнки, багровощекого Уинни, желтомахарочного Джози — «разве мужчины, когда хрупкая леди берет их за подбородок, не шалеют? Сознайтесь, милые» (пункт девятый «Золотых правил»):

 

Et Franklin c’est mon ami (пальчиком!)
Et Winston c’est mon ami (пальчиком!)
Et Joseph c’est mon ami (
пальчиком!)
Et Adolf c’est mon ennemi!
(погрозила кулачком!)

 

(Франклин — мой дружок,
Уинстон — мой дружок,
Иосиф — мой дружок,
Адольф — мне не дружок.)

 

Все договоренности подмахнул — чирк! чирк! — Уинни. Судьба Второго фронта — чирк! — была решена. Да только — чирк! — разве об этом Уинни думал? О фуршете — протиснется — чирк! чирк! — к Принцессе Крымской — взглянет в ее ночные глаза и — чирк! — выпьет шампанского из одного бокала...

 

 

12.

И? Прискакала Лёля на фуршет? Дудки! На секунду не объявилась.

Первый раз в жизни Уинни решил: женщины, господа, хуже херра Хитлера... Вслух объявил, а покамест присутствующие подгогатывали (включая переводчиц-крокодилих), вылил шампанское в горшок цветочный — и угощался весь вечер водочкой. «У водки вашей, tovarishсhi, — громко объявлял, — у водки вашей, товарисчи...» — а договорить с горя не мог.

Ну а Лёля? Дразнила? Желала оплести покрепче? Пусть попостится под сорокаградусную... Нет. Просто улаживала другую скандалёзу: с Марлен Дитрих... Вообще-то Лёля покойно относилась к любым взбрыкам — приятельство с Любочкой Орловой научило. Ну покричала Марлен после песенки Лёли, ну топнула ножкой (скорее ножищей — при ее габаритах), ну покидала шмотки в кофр, чтобы демонстративно умотать из Тегерана, ну взвизгнула про плагиат — нечего (пип!) с цилиндром (пип!) отплясывать! И что с того? порхнула бы ладошкой Лёля: пусть дитя эстрады ломается...

Но плохо вы Лёлю знаете: она разгадала, что слезы Марлен повод нашли, а причина совсем иная. Как не помочь?

Лёля столкнулась с Марлен, улыбкой поздоровалась (как Лёля умела!), припомнила стишок про Плюха-Плиха — Марлен ей по-немецки помогла — припомнила, как в детстве ноту «до» и «си» мешала (приврет, конечно) — Марлен и засмеялась супротив воли — «Ах, колдунья!..» — через пять минут подружками мчались по базарам тегеранским на виллисе (шофер — кадык курячий — от красавиц, как от виски, запьянел!)

Так появились двойные фотопортреты в архиве Марлен. У лавочки с кувшинами — две золотокудрых веселушки — Дитрих и Шан-Гирей — в колониальных нарядах: пробковый шлем, бриджи гёрл-скаута, сияют гольфы и колен какао...

Еще фото в американском посольском садике: щека к щеке, тянут зелье из кальяна — просто дурачатся... «Я одна буду звать тебя сладкогубая...» — прохрипела Марлен (а взгляд с наволокой!). Лёля, впрочем, благоразумно отмолчалась на двусмысленный комплимент.

Фото за бильярдом: лучший ракурс, чтобы прихвастнуть фигурой — Марлен держит кий полунагими руками, а Лёля — Господи! Фокусница — шар бильярдный прокатила по руке — с плеча в ладонь! Грохнули аплодисменты. И обе богини милостиво согласились сфотографироваться с офицерами. Знаменитый снимок. Сразу улетел на разворот журнальный — цвета табачных листьев фотография — и видно, как Марлен ерошит кудри безымянному счастливцу, а Лёля — нет, не фамильярничает Принцесса Крымская — лишь два офицерика незаметно клонятся к ее ножкам — не увидят таких, уж простите, никогда...

Но, спрашивается, отчего пожелала нащелкать двойных портретов с Лёлей гордячка Марлен? Не из-за артистических же талантов неведомой русской? Тем более Лёля убедила: фокстрот с цилиндром стибрить не намерена... Да и не певица Лёля: лишь переводчица... Была для женской дружбы причина иная. Амур... А как у женщин по-другому?

Благодаря Лёле, благодаря гипнозу или полю магнитному — как хочешь назови! — но Марлен получила туда, в Тегеран, телеграмму от Хемингуэя — которую ждала семь месяцев и которая пробилась в Персию, несмотря на режим секретности, принятый в дни совещания «Большой тройки».

А вышло просто — «Ну, — спросила Лёля, взяв Марлен за запястье, — расскажи, что мучает твое serdechko?» — «Этот дьявол...» — «Ха-х, — улыбнулась Лёля, прикрывая веки, — этот дьявол сейчас — там ведь сейчас (посмотрела на часики) полдень? — глупо лежит в гамаке — между прочим, вокруг чудесный сад с пальмами, — а мисс Марта — так ведь ее зовут? — смотрит на него из окна гостиной и трещит как балаболка по телефону...» — «Да-а! — закричала каннибальски Марлен. — Но как ты знаешь?!» — Лёля махнула рукой. — «Лиоля, ты разыгрываешь меня! Он должен быть в Лондоне! Он мечтал убить бандита Хитлера! А сад похож на его сад во Флориде... Посмотри, пожалуйста, в гостиной, там, где чешет языком эта шалавка, нет ли статуи негритенка, который — ну прости меня, это милый юмор Эрнестика, — придерживает хвостик, то есть крантик, то есть мужское свое, прости меня, достоинство... Метровый, нет, полутораметровый негритенок, в углу...» — «За столиком с сигарами?» — «Уес!» — «Да, вижу. Уютная гостиная». — «А-а, — выдохнула Марлен, — эта гостиная во флоридском доме, где он первый раз меня поцеловал. (Всхлипнула.) А потом шептал, что встретил (всхлипнула) свою Музу...» — «Хм (Лёля потерла виски), госпожа Марта воркует по телефону с некой (Лёля наклонила голову — тише!), с некой Сабриной, которая... которая... плохо слышно... у них аппарат, что ли, сломан? которая обещает познакомить ее с Билликом, а он (Лёля потерла виски) — тьфу, какая гадость! — еще тот жеребчик!» — «Бедный Эрнест...» — зарыдала Марлен. «Бедный — не бедный, но поднимается (Лёля чуть ведет вверх руками) с гамака — а разве у него есть признаки ревматизма?» — «Да, он всегда жаловался и любил (Марлен смутилась), когда я массировала ему...». — «Да. (Лёля снова прикрывает глаза) Он идет в дом, наливает содовой — уф! (Лёля дернула рукой) — чуть не разбил стакан...» — «Он всегда был неловкий, но... (в голосе слезы и сахар) милый...» — «Да (в голосе врачебная нотка) милый. Он пишет на листке. Он зовет Джонни. Это ваш дворецкий? Джонни садится на байсеклет (Лёля изгибает волной ладонь), заворачивает за угол, проезжает два дома, вот почта (глаза Марлен как мятежное море) — ха-ха-ха-ха — у вас очень смешной почтмейстер — тип-тап-тип-тап-тап — выстукивает телеграф, хо-хо-хо (Лёля осклабилась, нарочито показав зубы, даже поскрежетала) — я уважаю американскую инженерную мысль — только что кашалот — представляешь? — хо-хо-хо — пытался перегрызть на дне океана кабель — кстати, Эрнест сейчас налил себе большущий стакан виски...» — «Я всегда ругала его за тягу к спиртному... С его (матерински) слабым здоровьем...» — «Да, его не украшает багровый нос... И синие прожилки на щеках...» — Взгляд Марлен исполнен ветхозаветного гнева. «Но мне нравится (улыбнулась Лёля) его жизнеутверждающий нрав. Вери мэн». — «Это от ростбифа с кровью. Я готовила ему. Два раза».

Бзы-ынь! Бза-ань! В дверях — перс-почтальон — «Тейлегамм».

«Дарлинг Марлен вскл Ты всегда знала тире я сумасшедший я стукнутый я маньяк тчк Но иногда это благо тчк Пока Марта разводила трепотню телефону (40 долларс прошлой неделе тире гонораров не хватит даже хемингуэевских вскл) зпт я понял тире не могу тебя тчк Когда ты приедешь Лондон зпт я поцелую тебя смело зпт развратно зпт но долей нежности тире в твои лепестки-губы зпт от которых вспоминаешь самое лучшее мире двоеточ рычание океана зпт бег гепарда саванне зпт молитву снега Килиманджаро многоточ Кстати зпт дурацкую Флориду я мотанул за любимым ружьем моим оленебоем тчк Я сделаю прикладе вензель МД тчк Лучше МД форевер вскл вскл вскл А я теперь великолепно стряпаю луковый суп вскл».

 

 

13.

Присушила Эрнестика для Марлен? Ну да. Хотя знала Лёля: Эрнестик между дивой с копной золотых волос и, допустим, рыбалкой — всегда рыбалку выберет. Загорелую спину пляжной подружки променяет на друга — спиннинг. Как иначе добыть тунца? А красться с ружьем по лесу? Никогда, — кричал Хемингуэй, — никогда взвизги девчонки не заменят мне взвизгов дикого вепря! И разве мужской пот охотничьей куртки — пот крепкий и искренний! — не святотатственно сравнивать со стерильным бельишком гигиенической горожанки?! Застежки патронташа — с застежками (тьфу на вас!) бюстгальтера! Ладные копытца серны с изделиями под прославленным названием «женские ноги»! А шею журавля с шейками глупоголовых машинисток, которые крутят ими вслед за кареткой пишущей машинки! Я не говорю о глазах. Глаза лошади в тысячу раз выразительнее, чем глаза Джоконды.

Фух... А Лёля его — на счет уан-ту-фри... Как не сделать доброе для Марлен? Пальчиками пчик! — кавалер потрусит за хозяйкой. Ав-ав...

Но откровенность за откровенность... Медовая Марлен, облизываясь телеграммой Эрнестика, принялась за душевное неглиже подруги. «А у тебя, Liolia, что таит serdechko?» Щуриться гипнотически Марлен умела не хуже Лёли. «Не поверю, — продолжала развеселившаяся Марлен, — что хрюша Уинни тебя всерьез интересует. Если искать мужчину, то ваш горилла — дядя Джози — гораздо привлекательней. Хотя лично я не выношу рыжую шерсть на груди. А он правда грузин? Ha-ha-ha! Скажу по секрету: я ни разу... с грузином... Был пуэрториканец... (Глаза мечтательные) Аргентинец... (Глаза лирические) Бразилец (Глаза плотоядные) Кубинец был... Ha-ha-ha... Сплошные песни. Утомлял... Мексиканец. Ha-ha-ha! Не снимал сомбреро даже в постели. Мы (вздохнула) расстались. Еще был кучерявенький... м-м-м... Помесь... Плантатор на Тринидад-Тобаго. Он свою Марлен (скромно улыбнулась) называл «колибри». Хотя вообще-то... Ha-ha-ha! Меня ниже на двадцать сантиметров. Маленькие — самые чувственные... А грузина (грустно) нет, не было. Был армянин — а! (Беспечно ручкой.) Миллионерчик из Сан-Франциско — Майкл Эйвансиан. Не слыхала? Мне нравилось — фры-ы! (фыркнула с удовольствием), — что у него усы пахли миндальным орехом. Нет! Ha-ha-ha! Он не торговал сластями. Же-ле-зо-бе-тон-ные кон-струк-ци-и! — вот чем занимался. По-моему, чушь, ты не находишь? Ha-ha-ha! У тебя тоже армянин?! Держала на сексуальной диэте? Ha-ha-ha! Завалил фруктами? Бедняжка. Ради тебя выстроил новый ресторан в Москве?! Скажите, пожалуйста! Погладила лысину? Liolia, я не могу поверить, как ты можешь быть жестока! Не кружишь головы? А как это назвать? Неужели твой (шепотом) белогвардейский офицерик стоит многолетней верности? Знаешь, что женился? На француженке, у которой сердце минусовой температуры?! У него так плохо с деньгами? Хочешь, я пошлю швейцарский чек? Есть деньги? Фэй! (вспорхнула руками и цопнула Лёлину алмазную брошь цвета лимона) Это — «флорентиец»?! Тот самый, который стянули в 1919-м?! Твой Boris выиграл на бильярде?! А-а-а (пропела Марлен и погладила Лёлю по щеке, вглядываясь по-фрейдистски), скажи мне, ты в самом деле любишь Boris’а? Ты не разыгрываешь меня? (Хихикнула.) Как ты сказала? Память о Юрочке Олсуфьеве тебе дороже? Был художник, да? Реставратор? Я не понимаю. Художник — кроме, конечно, моего приятеля Пабло Пикассо (хихикнула) — это голодранец. С ним ты не будешь счастлива. Он еще и самый смелый в мире? Любой вояка перед ним мозгляк?! Фэй, Liolia! Я тебе не верю. Если бы я увидела, то сошла с ума? Таких, как Юрочка, красавцев в мире больше нет? Ha-ha-ha! Он умер? Фей! Прости, не знала. Но надо жить. (Мудро улыбнется.) Признайся, serdechko, тебя кто внес в список делегации? Котяра Молотов? Ценит умение твое лечить мигрени? Скажите пожалуйста! Только я приметила, как он смотрит — хочет, милочка, полакомиться тобой! (Призадумалась.) Впрочем, после рюмочки ликера все мужики такими сволочами... Ты не находишь?.. Кобелищи... Дворняжка ножкой дрыгнет — бегут счастливые: вяу! Ум только у нас — у женщин... Мы правим миром... Папироску?..»

 

 

14.

Недооценивала Марлен рыцарей-мужчин. Они на подвиги способны. И писать стихи. А дела научные? Не будем за примерами ходить: Альберт Эйнштейн сфотографировался с языком иссунутым только для того, чтоб рассмешить королеву неприступную — русскую богиню (еще и с белосахарными плечами и лукавинкой в глазах) — Маргариту Коненкову. «Я, — говорит Альберт, — на репутацию ученого плюю, если вы останетесь лягушкой по отношению к сердцу моему!» А что с ним было бы, если хоть раз Лёлю Шан-Гирей увидел? И подумать страшно.

Сам, между тем, скульптор Коненков пригарцевывал к Лёле: туда подбородок повернет, нет, обратно — всю перемазал мокрой глиной — а в душик не желаете? — Нет, дедушка, я не желаю в душик, потому что я не хочу огорчать вашу бабушку — разумеется, не сказала, а просто смеялась — дедушка хитрюшка, но ведь и Лёля не простодушная кума?..

Искусствоведы расплачутся от счастья, когда узнают, что влюбленный в Лёлю архитектор памятник воздвигнул ей превыше (русская поэзия, прости) Пушкина. Так в 1939-м над площадью, где Пушкин-изваяние глядит себе под ноги, вознеслась на башенке фигурка балерины, ножкой выделывая па-де-де. Болтали: прототип — прима Большого театра — Уланова. Но вы сравните фото: нос у каменной балерины не пуговкой, как у Улановой, а гречески прямой — нос Шан-Гиреев всех... А ямочка на левой щечке? В бинокль видна отчетливо. Впрочем, теперь не разглядишь: балерину демонтировали по приказанию Лаврентия Берии еще в 1952-м. «Эта вазмютитэльно, што любёй пряхёжий, дажи биз гасюдарственного пиляжения мёжит заглядивать нашимь балэринам пёд юпки!» Лаврентий сам пытался Лёлю приманить. Но Лёля посмеялась. «Бляврентий» — ее бонмо порхало по Москве.

К чему ей Берия? — среди поклонников в те годы, к примеру, композитор Серж Прокофьев: он посвятил Лёле вальс-фантазию, причем экспромтом, в первый день знакомства. Лёлю позвали в гости к Сержу общие приятели — кажется, Гилельс-пианист или сначала Галочка Фридман, которой Гилельс увлекся («предпочитаю толстушек — они похожи на рояль»), составилась компания две или три машины и — покатили! — с песнями и шуточками не для детей...

 

Приветствуем тебя, Николина гора!
Где можно в неглиже девицам загора!

Девицам загора!..

 

На даче у Прокофьева веселушка Лёля растормошила ожиревающую Фридман бадминтоном, а Гилельса упросила свист изобразить, еще там был ныне забытый актер Сашок Рыбченок — жонглировал, по просьбе Лёли, нераскупореным шампанским (пять бутылок — кокнул две), американский журналист Боб Стивенс и красавица-супруга (впрочем, рядом с Лёлей смотрелась как из каучука Барби) — Стивенс потчевал сигарами размером с револьвер, а супруга после грузинского вина всем объясняла «как диелать секс, чтоби не било диетей», из-за забора (благо рост петровеликий) таращился на тарарам — Серж Михалков. По милости Лёли его к пирушке допустили.

Вечер увенчал Прокофьев музыкой, Лёле посвященной, она же, в благодарность, станцевала с автором. Тут пожелали с Лёлей летать по газону все кавалеры. Серж Михалков локтями прочих оттеснил, вальсируя, выпытывал у королевы бала желтенькие сплетни: а правда ли, что дедушка Станиславский мечтал украсить вами труппу своего театра? — я бы (Михалков извивался сладко) мечтал — а правда ли, что переводчицу нашего вождя Зою Зарубину вы поймали на ляпсусе в английском и спасли переговоры с Рузвельтом? — а Черчилль, правда, только из-за вас Второй фронт открыл, ведь он к вам не равнодушен — я его, ох, понимаю! — но в Ялте его ждало фиаско с вами, да? — Тю-тю! — смотрела Лёля строгими глазами. — Какие вольности от гимнописца (круг вальса вокруг елочки), какие сети для доверчивых (круг вокруг березки), а если женушке по-дружески скажу?..

Черчилль, видите ли, не давал покоя. Эхо его ухаживаний докатилось до москвичек. Лёля отмалчивалась. Ну не дурочка Шанель она, чтобы поклонников, как жуков сухих, прикалывать в коллекцию. «Я и мои мужчинки» — нет, это не про Лёлю.

Ко всему она смотрела на Уинни не без уважения хотя бы из-за стойкости его в сердечных чувствах. Уж Лёля знала, что вытерпел Уинни в 1944-м. Не в немцах дело! Немцы — фуй! Тут другое: каково, урывшись в бумаги государственные, мечтать лишь об одном — о столике с коктейлем у океана и в легкомысленной одежке — взлетает к небу на качелях Шан-Гирей... В ее очах тропических — смех да счастье... Поют на ветках птицы какаду...

 

 

15.

А вместо этого пришлось терпеть атаки взбесившейся Шанель! (Так выразился Черчилль — он в дневниках, увы, не толерантен.) Мадам Коко решила взять реванш за конфуз в Мадриде. Пусть — вились вокруг подпевалы — вы не повинны: желудочно-кишечный тракт и саму Афродиту сделал бы бессильной в обольщении... Афродиту — да! — шерстяные брови Коко шевелились гневно. — Но не Шанель!

Именно тогда, — сообщает Стив Житомирски, — Шанель блеснула афоризмом: «Мужчина мечтает приобрести весь мир, женщина — своего мужчину». Простите, но фраза не принадлежит Шанель! Это цитата: всякий культурный укажет на «Анну Каренину». Глава двадцать вторая, абзац первый.

Для Уинни освоила Шанель новую походочку: с подвихливаньем, с подплясываньем... Из ящерицы — туфли. Кулон с Вестминстерским аббатством (душой я с Англией!) привесила с таким расчетом, чтобы точно над сисечками, тьфу! — на вырез платья. А неужели ж скрученные на заказ сигарки цвета кубинской ночи сердца не воспламенят, когда Уинни, дремлющий в жирке, увидит лапку, держащую мундштук янтарный на отлете и губки в колечках дыма? Уэх...

А тут еще квохтанье антихитлеристов! В августе 1944-го французики во-шли в Париж и (ну не вредные?) принялись за перевоспитание Шанель. Вы думаете, мы без ваших юбок прожить не сможем? Как бы не так! Без вашей водицы туалетной испотеем все? Ошиблись! Франция не продается! Вы, мадамка, повинны за связи с немцами, к тому же половые!..

Уинни милый в черный миг пришел на помощь: он объявил, что женщин обижать — некомильфо, в знак солидарности приобрел в ее салоне фетровую шляпу с перышком бекаса. «А ты не хочешь, — мурлыкала Шанель в тыквенную щеку Уинни, — меня на лодочке покатать по озеру Женевскому? Я, например, давно не загорала... Мы, женщины, тоже были на войне...» Уинни хрюкнул, растерявшись от напора. «Хрюдумаю...»

Дальше, впрочем, сделал глупость. Ну не сдержался, так с мужчинами бывает: он из порт-монэ (кожа хряка) достал фотокарточку... Принцессы Крымской! Он сказал, что это... кх... имени не назову... кх... секретно... словом, кандидат в агенты Англии... ты, сердцеведица, Коко, скажи, что думаешь об этой незнакомке?..

А-а-а! Если бы Шанель могла завыть! Рычать! Хрипеть! Лягаться! Просто плюнуть! Если бы могла Уинни скинуть в озеро Женевское (но толстые, увы, не тонут!) Но лишь с царственным (ее словечко) спокойствием (чуть шевельнув бровями) произнесла:

— Ты можешь мне оставить фото хоть денька на два?

Уинстон колебался.

— Ну же, свиненок. На день я реквизирую портрет. На нем не просто красавица с тайной искрой взгляда, заплетающая в сеть мужчин (у Черчилля проснулась икота — куак!), не просто Афродита (куак!) наших дней, но сама Судьба (куак!), — и я, мой Уинненок, должна в ночном гаданье (куак! куак!) при свече понять, нет ли тут бездонного колодца для тех, кто не боится с ней хотя бы и заговорить...

Купился Черчилль, господа, как мальчик.

Запершись в отеле, наедине с портретом, голая (помчалась в душ — ярость притушить — не помогло) Шанель — мяла, кидала, топтала, грызла Шан-Гирей. Тушь уплыла от слез, а декольте шкварчало (на нервной почве). Веки висли, как белье на гнилой веревке. Пудра облетела, и щетка темного пушка над губой вылезла по-тараканьи.

Как не уволокли в психушку? Карл Лагерфельд (наследник госпожи Коко) вспоминает, что только впрыскивание в ягодичку спасло. Какое средство? Хе-хе (улыбочка Лагерфельда). Рецепт не афишируем. Впрочем, себе он тоже впрыснул порций шесть. А результат? Да поглядите его фото. Поглядели? Хм... Ну и? бывает, да?

 

 

16.

Уверен, если бы Лёля встретилась с зареванной Шанель, то замирилась бы. Ну не полосовать же маникюром морды? Все биографы Шанель восстанут: Коко ни разу соперниц не прощала. Тем более к вашей Лёле снисходить смешно! За Коко Шанель — империя женских штучек, а у Лёли? — дюжина побасенок — се ту... Так высказывался Лагерфельд в последних интервью. Но (на папарацци только не бранитесь) есть фотография Лагерфельда с глупенько открытым ртом — он разглядывает снимок Лёли в гамаке в Сокольниках. И подпись — «Давно ли женский пол вас изумлял, маэстро?». Приятные, надо полагать, ощущения скушал Лагерфельд, когда «Шпигель» вынес на обложку (майский номер 1995 года) коллаж: лицо Шанель с туловищем мокрой курицы, Черчилль-хряк и Лёля, вырастающая из Венеры Милосской. «Кому сдался с потрохами непобедимый Черчилль?» — вот статья. После протестов Лагерфельда шлепнули еще коллаж: Лёля в виде Свободы, а Шанель — Полицейский, у которого поводок с Лагерфельдом-павианчиком (между прочим, сходство до неприличия — проверьте). Даже тогдашний английский премьер Джонни Мейджор подал голос, особенно он возмутился фото, где на голом Черчилле верхом — в узорчатой одежде рыжих прядей божественная Лёля Шан-Гирей! «Скачки в Ливадии» — вот журналистский матерьяльчик.

Стив Житомирски вернулся к теме, выстрелив серией эссе о женщинах — охотницах за головами знаменитых. Там, разумеется, классический американ-ский список: конфетка Мэрилин Монро и Кеннеди (оба братца), «курносая Мадонна» Холливуда Грейс Келли и Ренье III — князь Монако, затем Джулия Фуллз — красавица с раздоенным бюстом — и диктатор Сантагос, при ней ставший тихим как овечка, пятнадцатилетка Лита Грей и Чарли Чаплин, далее к американочкам сервированы в добавку дивы прочих наций — смешливая Клара Петаччи и Муссолини, Марта Клюге с мерцающими зелеными глазами и Карл Лилиенбаум — нобелевский лауреат, сохранивший девственность, как он признался, до пятидесяти трех лет, т.е. до встречи с Мартой на лужайке перед своей лабораторией (на следующей день после объявления Нобелевского комитета), волшебница с Таити Миги Тотогама и Гоген, Катя Прингсгейм с зовом в очах и Томас Манн, плюс для читательниц с моралью — жена Де Голля — Ивонна Вандру...

Но не забудьте про десерт — боярышень русских! Гала (вообще-то Леночка Дьяконова) и Сальвадор Дали, а рядом ею брошенный Поль Элюар, со сладким ядом Лиля Брик и Маяковский, с ними в рифму — морозные лучики у глаз — Ольга Ивинская и Пастернак, страсть Ленина — Инессочка Арманд (на вид — холодная, а там — ну извините), тенями — жены Сталина, отдельно — одиссея по мужчинам его Светланы, вулкана из любви, но бомбой посреди десерта грохнуло и на Британских островах эхом отозвалось эссе о тайной владычице сердца сэра Черчилля — Хелен Шан-Гирей, Лиолечки, как называл ее он в дневниках секретных. И добавлял, что ветер Чингисхана, ее прапрапрапрадеда, — он видит в красных змеях-волосах...

Вы скажете, — язвит Житомирски, — что охота на Уинни была безрезультатна? Да хотя бы бриллиант «Куллинан» (преподнесенный в ялтинском дворце трясущимися пухлыми руками нашей героине) — не доказательство? На экскурсии по Тауэру премьер-министр, симулируя одышку, склонился над бронированным стеклом, — а после, уж простите, камушек исчез. Когда пропажу обнаружили, свалили на немецких парашютистов.

И не узнали бы, но в Москве в мае 1946-го, на годовщину Победы, Лёля была в Английском посольстве на Софийке. Смеялись, танцевали, шампанское лилось... И на челе у переводчицы сиял брильянт — «Сон Африки» (он же «Куллинан»). Все хором поперхнулись, когда порхнуло — «Куллинан». Ведь «Куллинаны» — принадлежность династии Британской. Корона, яблоко державы, скипетр, цепь на ляжку. Его что, выковырили агенты Коминтерна? Свели в шутку. Но целый вечер желали притиснуться поближе к Лёле: глазами жрали «чудо-двойника».

Пустили версию, что отличился троюродный брат Георга V — принц Майки Стаффордширский (хотели Черчилля отмазать!). Майки был в Москве с визитом еще в 1932-м, столкнулся с Незнакомкой солнцеволосой (ясно — Лёля) в фойе Большого театра, упросил отужинать, а проводив до квартирушки в Нащокинском, прошепелявил (извините, дикция), что на память преподнесет камушек ни на что в мире не похожий. И это — «Куллинан»! Но, пытали скептики, принц Майки больше не наезжал в Москву? Верно. А разве маршал Тухачевский не был в Лондоне на похоронах Георга? Был. И в чемодане дипломатическом разве трудно транспортировать блестящий сувенирчик для Незнакомки? Нисколечки. А ревность? Ведь и Тухачевский в Лёлю был влюблен. Ну знаете: мужская солидарность в подобных операциях возможна... Но хороша же ваша Незнакомка, коли принимает краденое! — пусть от принца. Есть и здесь ответ. Лёлю известили: если подарок не станет украшать ее чело, принц Майки наглотается фосфора от спичек, нет, выпьет йоду литра два, нет, содержимое десяти игольниц всыплет в рот — пока одна из самых длинных ржавых дыхание не замкнет — нет, лучше обдышится из газовой плиты, нет, средство для клопоизморения употребит в количестве слоновом, да нет же, просто спрыгнет в Лондоне с моста — пожалуй, с Тауэрского, самого большого. «А плавать я, сударыня, хоть англичанин стопроцентный, не мастак» — в письме признался.

Скажите: ну найдется правдолюбка, которая отрежет на ни-ни? Не для того же всесильный Иегова придумал женщину (что в первоначальный план никак не вписывалось), чтобы моралью действовать на нервы? Без нее хватает. А улыбаться, с кротостью смотреть на господина сердца своего, чуть наклонив (природная игривость) голову к плечу, задумчиво крутя свой дивный локон — вот женщина! вот — чудо... И, отбежав от статуи своей, прежде чем дунуть — раз-два-три — женщина, живи! — сказать, чтоб глаза открыла, Иегова из чернильницы небесной две капли прихватил — одну на щеку — пусть все любуются: Адам, звери, рыбы, птицы, даже мураши, а другую — чуть сбоку живота: для мужниного приватного владенья. Иначе, — Иегова хохотал, — какой же смысл, друзья мои, жениться?! Тогда адюльтер подойдет...

Мы отвлеклись. Вернемся к Черчиллю. Итак, не он одарил Лёлю «Сном Африки»? Получается, желал на дармовщинку? Букетик тухленьких мимоз передал Лёле через секретаря? Шарфик из дьюти-фри? — на том спасибо.

Нет, господа. Англичане не сознаются. Но на экскурсии в Тауэре спросите гида (голоском невинным): что же «Куллинан Десятый» не на витрине? Вы увидите, как гиду поплохеет. А вы добьете: «Куллинан Зеро»? Исчез в 1936-м. История про принца Майки — не болтовня. Пусть Стив Житомирски с «Анной Карениной» напутал, здесь — он вынюхал всё точно. У Лёли вышла пара «Куллинанов»! Один (подарок Уинстона) посверкивал на лбу, другой (подарок Майкла) покоился между ключицами. На вопросы въедливых пела просто: «Ах, Господи, милые стекляшки. Жора Давыдыч из цеха бутафорского в Вахтанговском наколдовал, чтоб вас повеселить, дружочки...»

 

 

17.

Но вижу недоверие поклонников. Ей — брильянты? — чепуха! Лёля к ним равнодушна, променяла бы «Куллинан», «Шах» и даже «Флорентийца» (подарок Бори Скосырева) — на венок из полевых ромашек. «Разве не счастье, — огорошила Ромен Роллана, — босиком идти по пыльному проселку?» — «Счастье... к-ха... — почти готов был согласиться классик, — в том случае, если нет... мозолей...»

А деньги? Не совсем (вспомним способность к чудотворству) она питалась Духом Святым? И даже если на Страстной неделе (как уверяли московские треплушки) жевала лишь просвирки с кофием (ну капля конфитюра, ну еще рогалика попо), то в остальное время в аскезе не замечена была. Плиткой шоколада хрумпала с утра в постели. Кстати, привычку эту у нее Ахматова переняла. Она жила у Лёли в Нащокинском в 1934-м. Обе валялись, болтая, по постелям, пачкая губы шоколадом до полудня, без угрызений совести а-ля пролетариат. И что такого? Ликерец колдовала Лёля на козьем снежно-белом молоке. Молочница с утра у двери им бидончик: «Детонькам болезным хорошо...» — «Ага» (Лёля в ответ чуть зевала). Да, многие звенели: ну разврат!.. А наряды? Хм... Умение носить плюс чувство цвета. Лисья шубка шла к пламенной прическе. Простой платок, подобранный к глазам, заставил разбеситься Шанель (раздраконит фото). Сюда же безделушки от бабушки покойной. На Сухаревке, на толкучке Лёля могла из хлама вещь купить такую, что Лувр бы окочурился от огорчения. Не знают остолопы, что в музее на Волхонке «Вакх пирующий» Рубенса — подарок Шан-Гирей. А продавалась черная холстина... В придачу на Сухаревке купила ягодную брошь. Как талисман на счастье в руку сунула Олеженьке Кассини (ему в 1920-е ой худо приходилось). Отбрыкивался, умолял оставить. В итоге — брошь сделала ему успех в 1960-м. Жаклин Кеннеди, брошь увидя, захлопала в ладоши! — Вау, русский! Вау, фокусник!

Хорошо. А жила-то ваша Туфелька на что? Пожалуйте... Имя короля молочного Данона слыхали? Данон преаккуратнейше перечислял в Москву проценты от патента на мечниковскую простоквашу на имя... Шан-Гирей. С чего? Пролистните историю продукта. В лабораториях Парижа мудрый Мечников простую квашу не для старичков желудочно-запорных изобрел (как дудят наив-ным), а для цветущих щечек... Шан-Гирей! В Европе Лёля первой придумала намазывать такие маски. Завидовали: кожа, боже мой... Данон рискнул еще лицо прекрасной Лёли, срисованное по фото Ренуаром (последний взлет таланта перед смертью), использовать на баночках йохурта. Улыбка Лёли ценою в миллион...

И не забывайте наших. Мишенька Айвазов к Лёле в Нащокинский фуры фруктов пригонял. Когда весной для горожан гнильца от прошлогодних яблок, безнадежный лук, желто-вздутые огурцы, пирамидка каменно-непрогрызаемых орехов — он, Мишенька, маг застолья, — але-оп! — в корзинке с мокрым пятнышком — клубнику, с намеком, что вывел «Лёлин сорт». Она — возьмите ягодку! — неуловима, легка, как вы, и сахаром поет... Но главный у нее секрет — нет способа остановиться — попробовали? ну еще! — не приедается и только мажешь губы, как будто бы апрель расцеловал. А дальше — вот, пожалуйте, черешня, сначала бледная, как барышня Тургенева, с кислинкой из саратовских садов, потом — с иссиня-черным переливом (иголкой особливой косточки извлечь?) в туесах из Туркестана — ею Лёля обкормила всех подруг. Но, впрочем, — Лёля могла быть и капризна, — предпочитаю черешню крымскую, цвета мёда с солнцем... Такая будет! (Руки к сердцу зажимал.) Туда же абрикосы, персики, дыни, груши, смоквы... Забыли сливы? Вот и не забыли.

Веселая гора младой картошки — в те годы картошки не боялись: знали, что полнота к лицу прекрасной даме. Вдогонку — краснорыбица нырнет (нарочный от Айвазова, упыхавшись, в пергаментной бумаге пятномаслой). Рыжики с духом лесов, лисички, крепкие, как Русь, боровики... А огненного цвета колбасы вяленые вас не развеселят? За ужином, ведя беседы, к примеру, о тайнах космоса, куда глаза все проглядел Циолковский, приятно бутербродов десять изжевать с такою колбасой.

Вина подать какого? Да крамбамбулю. Это для мужчин. Арбузного вина — для женщин. Они ведь — га-га-га! — размякают от такого. Что, знаете ли, женщинам к лицу...

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1.

Танцульки... песенки... амуры-шуры... долька апельсина в рот Прокофьеву... Букеты пьяных роз под снегопадом (да, было — Пастернак принес и загудел смущенно, натолкнувшись на караул рыцаря с веселой челкой — ну ясно, это Антуан Роланж). А Лёлины дразнилки над Бренсоном де Ку, американцем? Фотограф, путешественник, толстяк в плаще амбарного размера, в шляпе крэм-брюлэ... Мужчина интересный, но женатый... Нельзя, мой милый Бренсон (потрогать мясо жирных щек), нет, нельзя... Ему какой-то синеглистный чин дал разрешение в 1931-м объездить всю Россию. Фотографировать? Пожалуйте... Начните (кажется, совет нетривиальный?) — с Мавзолея... А дальше — комбинат искусственного вскармливания младенцев без отрыва их матерей от производства шарикоподшипников — фотосюжет, за который поклонится вам в ножки «Нью-Йорк Таймс»...

Но Бренсон только Лёлины ножки лелеял (мысленно — я, черт возьми, женат!) и летопись создал ее портретов. Вот — Лёля кутается в шаль (чуть недовольна — еще бы — Бренсон заатаковал). Вот — чиркнула по фото красной челкой (он сам раскрашивал черно-белый вариант), передернула плечами (я, черт возьми, женат!). А разве не отвалили тысячи долларов в наше время за Лёлю в профиль на фоне золотых бликов ее окна? — В сплетении традесканции (нет, бабьих сплетен! — так Лёля называла тот цветок), в апреле, в Вербное (на подоконнике кувшинчик с ветками в пушках), даже шляпку не успела снять — из церкви только что вернулась... Не любите вы фото, где вальяжно Лёля обнимает спинку дивана и ноги опирает на подушку? А котика чмокает в морду (но я, все черти мира, я женат!). А фото — смеется Лёлечка по-холливудски... Мы не узнаем, чем Бренсон ее развеселил. Или (как утверждает Лиза Лухманова, племянница внучатая Шан-Гирей, и разве ей не знать секретов тетки?) Бренсон буркнул, что если Лёле он совсем не мил, пусть ножиком зубатым разделает его на отбивные — на сковороду — пши! — американец больше не женат...

 

 

2.

Но за всем этим мы не должны забыть о парапсихологии. Тот же Бренсон разве не разинул рот, когда у церковки святой Софии, на набережной Москвы-реки, он сетовал, что ноябрьский день унылый, на небе тучи правят бал, а как было бы хорошо, чтобы закат вызолотил Лёлину прическу — вчиара я говрил необходимость съемки, пследний диень бил осени биез тюч, а ви, Лиоля, чудовисча упиама... ви говрили, милы, буди тысча днией, гдие, Лиолечка, ваша тысча? Гдие? — и не без раздражения вертел ее то боком, то анфас, — как вдруг поднялся ветер, тучи порвались — крах-тах-тах! — гроза сухая, и солнце — все равно что масла шмат — всё небо заняло. Между прочим, отчет об аномалии погодной попал в газеты...

А случай в 1939-м? Фокус в Филипповской булочной погромче, чем с дореволюционным тараканом в булочке к царскому столу. Теперь это известно из донесения Берии (входит в подшивку материалов дела «Луч» — речь, конечно, идет о парапсихологическом луче, которым владела Шан-Гирей).

Москвички закатили бенц: хлеб деревянный! каменный! — на завтрак?! Ладно зачерствел ввечеру — переживем. Позорища такого не видали при Николаше...

Двери Филипповской сверкнули — вошла богиня в лисьем манто, в перчатках цвета ночи, с сумочкой фасона «гарсон либр» (ну разумеется, Лёля) — хлеб желала купить подовый, пышный (глупостями не занималась — за фигуру не билась: фигура всегда была брильянтовая) — стихли почему-то все (заколка с камушком на шляпке удивила? или шаловливый взор очей? «мерси», порхнувшее пичужкой?) — потыкала вилкой в хлеб, произнесла «хм-хм» — а дальше... хлеб стал мягким! Горячим с корочкой! Печной парок дышал!.. Публика взвыла и — смела с прилавков...

Шиловская (к славе Лёли, признаемся, чуть ревновала) всем растрещала версию земную: главный булочник в Лёлю тоже ведь влюблен... И уж конечно, булки всыпал с жару.

Но чего никто объяснить не мог, так это странностей Лёли, когда пополз слушочек по Москве о сносе храма Христа Спасителя. Лишь только ей об этом говорили, она махала ручкой — че-пу-ха... Но как?! — уже забором окружили! А Лёля — ни-че-го... Да Джугашвили гавкнул — храм снести! Лёле хоть бы хны: вы лучше потанцуйте «Кукараччу» или «Машеньку у самовара», а? Когда все газетенки объявили, что сноса не миновать, что начато формирование бригады инженеров-взрывников, — Лёля смеялась, Лёля танцевала (из ее окна тревожный купол Христа Спасителя был виден), платочком татарским водила в воздухе, щеками выдувала — фу-уй! С ума рехнулась — кто-то бормотал...

Тогда не разгадали: фокус-то — в платочке. Фью-фью платком выделывала — рисовала знак змеи, круг, снова знак змеи. Всем инженерам-москвичам (а знатоков взрывания в Москве статистики насчитывали семьдесят восемь!) Лёля платочком пакость за-пре-ти-ла. По-разному они отбрыкивались от начальства. Одни, услышав голос в телефоне, старательно пускались кашлять, дохать, хрипеть, свистеть на коммутатор, захле... — простите, инфлюэнца — ...бываться. Другие — тряпку с уксусом на лоб. Приказ правительства! Да, да, да, да, но не в таком ответственном же деле стать торопыгой! — а если бомбочку неверно рассчитать, то пу... бу... говорю — бухнет до Кремля!.. А кто-то честно клялся: я бы рад, но зашипят старушки-пережитки, найдите хоть другого иванова... Вдруг враг-кулак из-за угла прибьет? Немало тех, кто в храме с видом деловитым стучал по штукатурке тюк-тюк-тюк, чесал в затылке логарифмической линейкой, в папироску дул — нет, дело сложное, а если в Дом культуры опиум для народа преобразовать?..

Ну ладно, — скажете, — просто совпаденье — хоть раз не струсили ваши москвичи... Но разве это что меняет? Нашелся в Питере умелец дорогой, Юлиан Слепуха — юркий инженерчик, с портфелем диэтика — шмыг в Москву (старательно гонял чаи в купе особом), храм завалился без сопротивленья...

Лёлины друзья в то утро были у нее: в окно смотрели на поползший храм, на треск, на перелом скелета, на стон камней, все плакали. Кроме Лёли! Сидели вкруг стола, зацепенев. И не заметили, как Лёля повела ручкой патефона, взяла платок татарский и, взмахнув, сказала «че-пу-ха» и почему-то шепотом «парша на роже» и снова «Кукараччу» в пляс. Но Лёлечка! храм снесли... Нет, ошибаетесь. Не тронули ни камня...

Теперь мы знаем (Лиза Лухманова архивы перепотрошила) — Юлиан Слепуха прокоптил до девяноста двух. Лишь на лице слегка плывущем (сидячая работа и пайки) всегда сияли красные кружочки, шелушки, алый бисер, зудни, пша... Как меченый (за спиной шептали). Коллеги-умники с советами — может, помет куриный излечит? Крапиву изжевать в кашицу с одуванчиком напополам, на струе бобровой дать пропреть — тогда слегчает! Детскую мочу (не позже восьми месяцев младенца) — могу снести бутылочку от внучки — а цвет, Юльян Семеныч, я скажу, — прозрачнее слезы, хоть пейте! А если (скре-скре-скре по подбородку) пемзой кожу оттереть? И сверху — пластырь, не боясь, из перца? Желудок чистить пробовали? Теперь доказано: шизофрения тоже от желудка... Лечебные грязи? В Евпаторию: личиком в корыто на полчаса — здоров! А средство из Германии? — в основе пчелки делают а-а.

Гм... физиономия такая, что на улице его стеснялись. Ведь говорят же детям: «Не смотри!» — а сами: смотрят, смотрят... К нему однажды аспирант из Пироговки... Фотографировать для медицинского журнала! «Юлиан Семенович, вы и нас поймите. У вас редчайший случай парши пенджабской сине-красной, в Европе заболевание последний раз зарегистрировано в 1718 году! Разве для науки не подарок? Ведь постепенно с внедрением в быт мыла и нижнего белья пенджабская парша исчезла. К тому же это преимущественно вирус свинопасов (и на ухо) — пшу-ша-уших шо-шо-шой шон-шак (вступающих в половой контакт) шо ши-ша-ши (со свиньями). Да что вы! — мы вас не подозреваем!.. Клятва Гиппократа!.. Да мы заплатим!.. Мы вылечим!.. На фото верхнее лицо отрежем — никто вас не узнает!.. — на фото нижнее лицо нужней. А наука?.. Для опытов органы завещают!.. Вы должны гордиться!..»

Да-а... вот Лёля что могла наслать. Впрочем, сторонники рациональных версий сообщают, что инженера-взрывателя в 1937-м (ну разумеется) лишь куда-то (ну понятно)...

Гулял еще слушок: икону «Спас сорокинский» Лёля вынесла за две недели до взрыва и спрятала на чердаке в Нащокинском. Нет, спорили, не «Спас сорокинский», а икону Якима — Анны в объятиях любви — и не из храма Христа, а из монастыря Зачатьевского, и снова говорили — нет, — не икону, а посох игуменьи спасла...

А вот еще слушок: в том платочке, в кирзовых сапогах и телогрейке (а Лёле всё к лицу) она шаталась по строительной площадке, где разбирали кирпичи от взорванного храма Христа. Что делала? Да работягам (начали заигрывать с дивчиной!) сказала (голос задиристый, как ветерок с Москвы-реки): «Вы, что ли, дурики? Вы чёй взрывали? Вон — зенки-то разуйте — храм стоит!» Махнув платочком — кольцо змеи и круг, и снова круг — нарисовала в белых снегах живого храма красоту.

В психолечебнице старательно кололи всем работягам по ягодице в день...

 

 

3.

Ху-ху-ху... какая чудотворица... — смеялся Марк Дотошник, — а если в самом деле всё могла, то почему войну не предотвратила? Удивительные эти люди — экстрасенсы, парапсихологи, святые... Когда не просят, чудеса прут, как каша. А молит целый свет — они молчок...

Но только с войной Дотошник пальцем в небо. Дело даже не в том, что 28 мая 1941-го в Москве... снег пошел! (Я уверен, Лёля так «предупреждала» москвичей.) Но главное — теперь-то каждый знает про проклятие Тамерлана, а вот тогда, в июне 1941-го, лишь Лёля знала. Если совсем точно, то 14 июня Лёля с подругой (ну, конечно, Галка Фридман) и Антуаном (как всегда, при ней) пришла на шумный праздник к Игореше Грабарю (на именинном пироге семьдесят свечей!), там, кстати, пела свои «Туфли-лодочки» и «Кукараччу», и «Во поле березоньку», оправдывалась перед Наденькой Ламановой из-за того, что не надела крымских шаровар (горячий шик!), убегала, чуть не разлив шампанское, от Немировича, пила на брудершафт с Фаечкой Раневской (по всей науке — со сладким матюгом!), потом еще водила хоровод и показала, как у аргентинок кладут на бедра руки кабальеро, напоила (раз рюмка, два) соглядатая, чтобы жизнь не портил никому (с зрачками закатившимися он спал среди мольбертов), а Бореньке Ливанову, артисту, напротив, запретила пить («Не остановитесь, я вас запрезираю. Нет, лучше пряник, Боря дорогой. Я после вас поцелую в лобик — но только трезвого, мой Боря дорогой») Неудивительно, что в два часа ночи он уезжал к себе трезвый очень злой. Я не к тому, что Лёля разыграла (или, в самом деле, ее в объятиях вообразил?), а к тому, что здоровье ближнего ей небезразлично. И даже — вот невидаль! но весь бомонд Лёлю упросил — спела после привычного репертуара песенку блатную — дворянке Лёле и такое по плечу. Тем более, праздник был в Замоскворечье, а Зацепа (что в песне) оттуда в двух шагах, и как подмигивала после каждого куплета, вы бы знали!

 

На Зацепе цыпу подцепили
И
на цыпу цыкнули: ты, цыц!
На Зацепе цыпу оценили
В
тыщу поцелуев на счет цыц.

 

Цыца-цыца-цыца-цыца-цыца!
Ты целуй еще меня, целуй!
Цыца-цыца-цыца-цыца-цыца!
Дай мне в губы сладкий поцелуй!

 

На Зацепе жареный цыпленок
К
люнул в же цыгана на счет цыц.
Ты вали отсюда, мой миленок.
Здесь целуют цыпу на счет цыц.

 

Каблучком выстукивала — цыца! — и браслетами — ах, цыца! — на запястьях — и на стул (руку подал ревущий от восторга Грабарь) порхнула! — тут все двинулись, загудели, поплыли, понеслись... Немирович, упав на колено, руки распахнул — сердце швыряю к ногам возлюбленной! — «Не перестаю удивляться, отчего она не выступает у нас на театре», — трубил Ливанов (с болью смотря на пустеющий бокал собеседника) — «Золотой голосок», — пищал кто-то пухленький в бархатном пиджаке — «Зо... зо... зозолотые ту... тутуфельки» (художник Нестеров, как известно, заикался) — «Я уговорю ее, тпр-ры-фы (в клетчатый платок), позировать обнаженной, — скульптор Барщ, — что-нибудь на тему «Заря новой эры»! Уверен, после «Булыжника — орудия пролетариата» это станет хрестоматийным произведением». А Лёля туфельками, туфельками стуки-постук, стуки-постук:

 

На Зацепе много есть лавчонок,
Мы на цыпоньках туда пойдем.
Ты кусай замочек, мой волчонок,
К цыпе золотишко отнесем.

 

Цыца-цыца-цыца-цыца-цыца!
Ты целуй меня за золотой!
Цыца-цыца-цыца-цыца-цыца!
В губы, в мои губы, ведь ты мой!

 

На Зацепе домик есть с решеткой,
Там, цыпуля, сухо и тепло.
Надзиратель там с большою плеткой,
Только, цыц, я вовсе не трепло.

 

Заревели генерал-басом, с шампанским повалили к Лёле — дзинь! бам! — целоваться, — хоть ладошку, хоть туфельку — «Хам!» — кричал кто-то (это бойкую брюнетку облапили за неимением лучшего) — «Плегче» — Ливанов протрубил, Немировичу плешь из рюмки окропили — лишь поэт Егорий Метро-строевский в сторонке чирикал в блокноте: он-то знал (до утра в Нащокинском под окнами Лёли вышагивал): никому с Золотой Туфелькой не миловаться:

 

Цыпа мне в ответ зацокотала:
Я теперь с цыганами дружу,
Губки на добро я раскатала,
На танцульках весело кружу.

 

Цыца-цыца-цыца-цыца-цыца!
Жареный цыпленок дорогой!
Цыца-цыца-цыца-цыца-цыца!
Сунешь ножик в ребрышко, ты мой!

 

 

4.

Тпр-ру... Так про Тамерлана забудешь. Продолжаю. Чтобы отдышаться, Лёля плюх на диванчик — и сразу двое огонек ей поднесли — она тогда курила папироски в янтарном мундштуке (мерси — направо, мерси — налево). Справа — грузный, видный, русак словно при батюшке-царе. Мишель Герасимов? Очень приятно. Наслышана, вы кудесник черепов. Берете косточки и — бац! — портрет как с фото! А, правда, физиономия, то есть, простите, личико татарское вышло у Жана Грозного? Я не удивлена. Но все-таки (пальчиком погрозит) мне кажется, вы слегка фокусник, признайтесь? Без обиды. Меня ведь тоже фокусницей зовут. Да, переводчица. Где-то надо использовать мой Смольный институт. А вы? (К кавалеру слева с лицом южанина.) Маля Каюмов, кинооператор? Ну пригласите (глаза прищурила), я в кино приду. Какие больше мне по вкусу фильмы? Конечно, про любовь, ха-ха-ха-ха... Теперь вы археолог? И замечательно! А где копать? (Нахмурилась.) Могилку Тамерлана? Железный хромец, так его рас-так (последнее вполголоса — национальных чувств не щекотала). Но Маля, милый, и Мишель, как будто вы не знаете, что с этой могилой лучше — ха-ха-ха — быть поосторожней... Я понимаю (круглит глаза), вы — передовые... Ну, разумеется, суеверий болтовня... А все-таки не лучше ли другого покамест из могилки извлекать? Этот Тамерлаша был дяденька ох неугомонный. Туда-сюда скакал, на месте не сиделось, шило в ж... — кх! — не шило, а саблей — вжиу-жи!.. Нет бы, как мсье Улугбек, на звездочки глядеть и на чинару, стихи слагать, красавиц баловать... Нет, дорогие, Тамерлан не из моего романа... Так и передайте... Товарища Калинина я лично знаю... Товарищ Масрубаков? Хм... Познакомьте. Летите завтра в гости к Тамерлану? (Вздохнет печально.) Мальчишки глупые (последнее — не вслух).

Что с ними было сделать? Как с другим — рюмашкой. (Парапсихологам не чужды методы простые.) Малю Каюмова к себе Галка Фридман в Кривоарбат-ский («Мне парень нравится», — басила и перышком в авто уволокла). А Михал Михалыча Герасимова? С ним сложнее. Он язвенник (вот вам богатырь), к тому же и глазастый. Смекнул, что есть у незнакомки с лисьим взглядом какой-то к Тамерлану интерес... Но Лёля и к нему нашла отмычку...

Мишель, вы знаете, я с французскими корнями? Ага. А череп — вы не поверите — мсье Нострадамуса? Вы зря смеетесь. Девичья фамилия прабабки Де Нострадам...

Го-го-го, какой разнос в высоких кабинетах устроили двум жертвам ворожбы! Каюмова грозились расстрелять за аморалку (он же не сказки к Фридман заехал почитать). Герасимова строго допросили. Какие-такие черепа из личных склепов французских эмигрантов? Вы с ума сошли. Международное — мать вашу! — положение!

Четыре дня обоих приводили в чувство. Втолкнули в самолет (Маля Каюмов кислый полетел, Герасимов нахохлившись, молчали), 20 июня могилу Тамерлана вскрыли. Спустя два дня — война.

И что же, Лёля не старалась? Теперь, кажется, известно, что Маля сразу к ней в Москву рванул: в ногах валялся, прощения молил (его погладит). Что делать? Ах, Маля, ничего. И, наклонясь, шепнула: в могилку Тамерлана спать обратно. До маршала Жоржа Жукова дойдите, но Тамерлана всуньте на покой...

 

 

5.

Ну да: святой Матроны Московской мало вам. Подавай Лёлю иже во святых!.. Ху-ху-ху-ху... Святая, а плечом играет, как блудница... «А знаете ли вы, что Шан-Гирей...» — так начал Марк Дотошник разоблачение. Но прежде он плясал, изыскав картотеку московских «курочек» 1930-х. Вот компромат на Лёльку! Картотеку похерили еще в 1956-м — прочистили архивы уголовки. И вдруг вам нате: пачка бланков!.. Даже фото скромниц (лишь личики, увы, не телеса). А кликухи? — музыка!

Ариша для мальчиша. Муся Котик. Сало Скипидар. Жар-Сися. Особые приметы? Ну ясно, что не шрам аппендикса (иначе аппетит отобьет). Вот цвет помады — приятная примета. А цвет белья — пикантная примета. Причесочка (прикусывать свой локон любит та, а пальчиком накручивает эта). Сорт папиросок («Герцеговину флор» губами чуть пообжимает). Сорт конфет (с винишком, чтобы язычок щипало). И способ (страницу от малолеток заслонили?)... кх-а... взаимно... Тут в первый ряд Руфа Цыганка с земляничным ртом. С помадой звездо-алой Любанюша. И Соня Голышок. А Маня Попрыгунья? — тоже вкусно. Олежек Сурминский (тьфу, из другого списка — а жаль, ведь бледнощекий тенор). Мадам Бомбадур (понятно, с ягодицами). Таня Спица (понятно, чересчур костей). Лерунчик Фокусница. Ульяша Щечки. Профессор (ах, хитрости какие знала! — расскажем, если старше тридцати). Верушка из Кисельного (Васька Красный, т.е. Джугашвили-младший, от нее шалел). Людочка Свистулька (оседлав, высвистывала Интернационал — ну это, знаете ли, смело, хоть ритмично). Гася Синеглазка (руководители заводов ценили за умение класть ручки на больные головы от цифр). Канарейка (рецепт выкрашивания волос под перышки хранила строже, чем междуножье). Зинуля-обнимуля. Царица Ночи. Рая Хохотун (кто полненьких предпочитает). Марютка Ударница. По Москве слушок, что ухайдакала Климента Ворошилова до койки санаторной (с травмой физической! инфекция — ни-ни). Портниха (встречала с рукавами-батерфляй). Милка Чернавка. И Милка Прилипала. Балерина (ее удивленно-наивный взор облегчал штурм для грызущихся сомнением семейных). Чертик (за острый нос и острый язычок). Танюша Дынька. Оля-чистота (не потому, что пахла розовой водой, — а потому, что обчищала поутру карманы — впрочем, прощальный поцелуй творил ей алиби). Заря Востока (ах, жгучая косища прям до попы). Иностранка (и как у них, у иностранок, ась?). Клава-всем-даю. Лара-даром. Марфуша-самоварчик. Настя-здрасте. Мариэтта Бублик. Гуля-пуля. Зосенька Оса. Галочка-скакалочка. Люба-пирожок...

Стоп! От Галочки-скакалочки! — от Галки Фридман! — и получил весь список Марк Дотошник в 1996-м (у Галки завидное, при такой работе, долголетие). И сразу же шарахнул статьями: «Аскеты сталинских времен», «Девицы на конвейере», «Ягодки Москвы»... Черт с этими. Он выплюнул — «Святая ведьмочка — Лёля Шан-Гирей». Куда торопишься, газетный зудень? — В списке Шан-Гирей нет! Из псевдонимов никакой не намекает. Но шумел Дотошник: Галочка-скакалочка — подружка лучшая у Шан-Гирей! Галина Леопольдовна Фридман — по другой кличке — Тяжелая Артиллерия.

Посла Финляндии, например, в 1939-м на нее ущучили. (Он сам был дяденька за сто кило). Культурного атташе Чехословакии накрыли некультурно в зарослях сирени в Нескучном саду, зажатого клешнями Галки Фридман. Садовник шведской миссии? За банку крабов, за вспотевшую бутыль, за ласку Гали он нарушил шведский нейтралитет на пользу стран народных демократий. А маньчжур? Легко попался: Галка для него — окно в Европу...

Симпатичное — хихиканькал Дотошник — знакомство утонченной Шан-Гирей с объемной Фридман... Подружек не выбирают, но мы ответственны за тех, что приручили. Так, кажется, Сент-Экзюпери сказал? Ху-ху... Кстати, об Антуане де Сент-Экзюпери. Шан-Гирей (Дотошник выстрел приберегал) с ним общалась тесно в апреле 1935-го! Веселые деньки... Галку к Экзюпери не подсадить: не чех, не финн, не швед, не маньчжур-китаец — французский шевалье. Княгиня Шан-Гирей ему по рангу. Она парижское бонмо вспорхнуть умеет. И танцевать без грохота (как Фридман), без дрожанья бюстом (как Фридман). Джин не глотать, как воду (как Фридман). Не матюгать (хотя клиенты ни бельмеса). Не сгребать ручищами, когда от джина развезет (как Фридман-таки).

Лиза Лухманова букетом роз влепила Марку Дотошнику в физиономию на юбилейном вечере «Литературной газеты». Он щеголял царапанным...

Коллеги по чернильному цеху к ней подпрыгнули: «Так не встречалась Шан-Гирей с Экзюпери?». Лиза пропела (огрызки роз заботливо собрав): «Почему же? Пять минут видались...».

 

 

6.

Да, Лёля и Экзюпери столкнулись у Булгаковых. Что, впрочем, неудивительно. В ту весну Лёля к Булгаковым забегала чуть не каждый день (жила напротив). Маку измучили мигрени. Он сидел, как турка, в чалме из ледяного полотенца (помните, на известном фото?), и сочинить ни строчечки не мог. Валился на диван, чтоб лежа диктовать. Стенографистками попеременно были Еленочка Шиловская и Лёля Шан-Гирей. Пусть не болтают, что у Шиловской от сырой весны кисть ныла — почерк де потому другой. Записывали два разных человека. Как не вспомнить графологию — характеры по почерку определить. У Шилов-ской — чуть более, чем нужно, круглящиеся «о» и «б» с бахвальством, «к» с хвостом, знак вопроса схож с ее улыбкой, но точка твердая даст понять, что своего всегда обладательница почерка добьется. Видна с мужчинами игрунья, русалка сухопутная, прима бала... А у Лёли? — летят чернила фиолетовой стрелой, уносят вдаль на крыльях «в», «д», «з» — на следующий абзац без переноса, слегка танцует прописная «Е», а «Ш» — с нажимом большим, чем другие... Кавычки и запятые посвечивают перстеньками, а восклицательный — как хлыстик у наездницы, хозяйка почерка гарцует на письме. Да, Лёлю скромницей не назовешь, но не в ее привычках себя, как витринный манекен, сервировать и приманивать фольгой конфетной (что у Шиловской больше чем заметно). И, кстати, там, где в рукописи Лёлин почерк, перечеркиваний нет — Булгакову с ней легко. «Будьте покойны, моей мигрени желто-зеленой, — смеялся он, кидая в стенографистку арсенал подушек, — больше нет! нет!..» Увертывалась Лёля, с ним смеялась.

Она еще варила смесь из меда, патоки, корицы, травы крымские, чуть рома... Вы крикните: от такого голова втройне трещит? Да, так кричал Булгаков. Но мигом помогало. «Магия, мерси», — кривлялся Мака, рот раскрыв для десертной ложки. Зеленая старуха (шептал Мака) меня прощает и уходит вон (рукой покажет) в ту дверь... Потом Лёля и без смеси унимала боль: лоб полотенцем обернет, пошепчет в ухо (на татарском?), швыряет полотенце — фью-юх! — в грязное белье вместе с мигренью... Ладони — Маке на лицо — «Так лучше?» — «Да, чародейница» — Шиловская на кухне зло курила или «алё» трещала в телефон.

Как Лёля упорхнет, Шиловская с иронией ей из окна помашет: ты, дескать, Макочку не вздумай хомутать... Но Шиловская сама с красавцами готова шуры-мур. В вечер, что к ним Экзюпери должен был прийти, Шиловская брехню Лёле напела: «Милаша, ты сегодня не нужна. Мака с утра твоей настойкой счастлив, шесть ложек — ха-ха-ха! — ему дала. Потом в Сокольники мы прошвырнемся, поужинаем скромно на двоих. Ты где советуешь? В «Метрополе»? В «Савое» лучшее тортю?..»

Врала Шиловская! Разве не ясно: перед Экзюпери хотела без соперниц расфуфырить. К Экзюпери заранее Лёлю ревновала. Конечно, мы не хотим наветов. Шиловская обожала сердцем Маку (вот глазками — почему бы не других? когда танцуешь в полуобнимку и щеки загорятся, как маяк). И разве чуточку (прикусывала губку) пофлиртовать с французским летчиком (щипала Маку за запястье) нельзя? Смеялся белозубо Мака — ну флиртуй. Но Лёля щебетала по-французски лучше, лучше! В Риге — рычала в дневнике Шиловская — меня не научили так! И, между прочим, фокстроты плясать Шиловская любила, но при Лёле — никогда. Лапшу всем вешала: на пяточке натоптыш, сапожник туфли сделал — жмут. А платья? На деньги прежнего супруга-генерала Шиловская гардероб неплохой приобрела (была лиса на шейку, кружева, чтоб кавалеров волновать, над лифом, а ботильоны из шоколадной кожи? — такие Фридман желала бы украсть). Но с Надей Ламановой, к сожалению, Шиловская была на ножиках. Ламанова как-то вздохнет: «Ну, милочка, повернись. О-хо-хо: да я тебе не разрешу гулять с открытой спинкой. Ты, милочка, на левую лопатку чуть крива...» Болтали, что Шиловская (да, вскипятилась!) ножницы — в старуху! (Мимо, уф.) Болтали — платье на глазах изорвала! Кричали друг на друга по-француз-ски (непереводимо). Но Ламанова все-таки Шиловскую посекла: через месячишко пришлось увидеть на приеме у американского посла Лёлю Шан-Гирей — дышать не смели! с бокалами у рта! Лишь люстра в Спасо-Хаусе дзинь-дзинь... Ах, Лёля, с бронзовой спиною в синих лентах... Шиловская поплакала. И что?

Подругами они остались. Но, повторимся, Экзюпери — не ветчина, чтоб разделить по-братски. Всем, кроме Лёли, Шиловская порассказала, кто приедет: «...Я говорю ему (т.е. Экзюпери), вы к нам в Москву-красавицу в апреле, когда проснется солнышко, ха-ха, когда начнут на ветках растабары воробушки, скворешки и скворцы, ну а москвички — ха-ха — на подоконниках танцуют с ведрами и тряпками в руках — чтобы сияли стекла... Я говорю ему: Москва ведь город, где, милый летчик, любовь летает на сердечном самолете, чуть спотыкаясь на остром каблучке. Я говорю ему, ах, летчик, что вы понимаете в полетах, мой гений-муж придумал для меня мазь вместе с щеткою — порх! — и взлетела. Я каждый вечер над городом парю. Вы разве, говорю, встречали город, в котором могут быть шоферами грачи? Город, куда заглядывают лоси-губошлепы и произносят слова на языке, который знал лишь Соломон библейский, а может, Соломон-лудильщик, ха-ха, из Мокринского переулка на Варварке...»

Но только Мака планы спутал все. Он удивился, что глупеньких навалом, а Лёли-чаровницы нет. Пока Экзюпери смешил всех карточными фокусами (знал сотню!), Мака на кухню — цып-цып-цып — и с мягким киевским прононсом в трубку: «...божественная, стало быть, к нам забеги...» И Лёля не артачилась — пришла. С Экзюпери чуть в дверях не разминулись. Он поухаживал за незнакомкой (манто снимая, прикоснуться плеч). А кашне? — цопнул пальцем с улыбкою любителя небес. «Вы, кажется, чуть не забыли шляпу?» (это Лёля) «А-а! — засмеется Антуан. — Забыл бы — невелика потеря — измятая старушка монплезир». Прощаясь, приобнимет Лёлю — «Вы позволите? Ведь я, наверное, не скоро вас увижу, а может, никогда...» — «Ну что ж (Лёля ответит), хотите, я вам на память шутку подарю — вы будете всех спрашивать, и всегда все будут отвечать одно и то же».— «Хочу!» — «Знаете, что у вас в руках?» — «Как что? Шляпа». — «Ха-ха-ха! Ну какая шляпа... Это, милый Антуан, удав, который проглотил слона!..»

 

 

7.

И все равно шипел Дотошник: «Шан-Гирей к Экзюпери не подсылали? Хорошо. В перины не подкладывали для упрочения международно-интересного положения? Хорошо. Но и про шляпу басни кукарекать доверчивым цыплятам не гони!».

Басни?! Но для того и написана биография Лёли Шан-Гирей, чтобы отделить, так сказать, зерна от, так сказать, плевел. Никто, например, всерьез не утверждает, что звонок Сталина — Булгакову — дело рук Лёли Шан-Гирей. И всем известно, что Сталин сам (ну не хитрюга?) Грише Александрову сказал: «А не создать ли нам камэдыю?» — «И создадим (трях чубом) Йосеф Висрионыч! (молодцевато)» Да, Лёля с Гришей и Любочкой Орловой была весьма дружна. Но мы знаем точно, что ее гипнотизерских глаз Орлова поостерегалась. И не тянула в гости, если хотела первой поблистать (прямо как Шиловская!). Так что шашлыки по-карски Гриша и Любочка уписывали на даче со Сталиным без Лёли. После конфуза с якобы протухшим гримом (когда Орлова набрала годы и килограммы) она иной раз поддевала Лёлю в глаза и за глаза — «Ну (чмок в щечку) как живешь, белогвардейка?» — «С красногвардейками (молвит Лёля) лобызаюсь (чмок) и дружу».

Впрочем, Лиза Лухманова напоминает, что присловье Лёли «побольше смейтесь и поменьше злитесь» порхало по Москве 1930-х. Может, крестной матерью кинокомедии Лёля все-таки была? Будто бы сюжет «Веселых ребят» она между прочим подкинет Ленечке Утесову (он, как мы помним, тоже за ней приударял). Известно, что Игорешенька Ильинский к Лёле в Нащокинский забегал, чтобы пройтись с ней по паркету топ-ти-топ (как он выражался), заучить под Лёлину диктовку модный фокс-американо... А история с мороженым? Поскакивал в те годы анекдот, что тоннами холодного продукта Москва обязана кокетке, за которой вился Микоян. Кокетка брякнет: «Мой поцелуй вас страшно обожжет! Как в таком случае охладитесь?». Микоян (секунды две подумав): «Мороженым!». И наладил производство... Вот только Лёля здесь ни при чем: известно, шутка принадлежит актрисе театра оперетты Танечке Пашуто. Ее портрет в нарочито-народной косынке изображался на ларях мороженщиц — ведь поначалу многие пугались «сахарного льда». А тут, гляди, дивчина лопает пять порций! На том портрете — вздернут смелый носик и подбородок с ямочкой. Никак не Шан-Гирей!

Мороженое — безделица. Мне попадалась статья, в которой автор всерьез утверждал, что «продажа» в 1925 году Эйфелевой башни... на металлолом! — дело Шан-Гирей! И ведь действительно продали. Но при чем здесь Лёля? Она в Париж тогда не выезжала. Правильно, — говорят защитники этой версии, — но мы говорим об афере Виктора Люстига (и смотрят торжествующе). Гляньте в путеводители по Парижу и удостоверьтесь, что мсье Люстиг продал башню... дважды! Второй раз, правда, его накрыли. Зато в первый раз — сошло! Но, повторимся, Лёля-то при чем? При том, что, собираясь в Париж (да, собиралась — Данон засыпал Лёлю приглашениями), объявила будто бы, что не желает, чтобы во время ее приезда внимание туристов по-прежнему сжирала «Железная Дама» — Тур Эйфель* . «Пусть (Лёля потрепала по щеке Виктора Люстига — он был в Москве проездом до Пекина) любуются и парижане, и заезжане только на меня! Виктор, устроишь?» Но разве Шан-Гирей настолько тщеславна? Я уверен: Лёля и «Железная Дама» поняли бы, в случае свиданья, друг друга. Я мысленно вижу неосуществленный фотоснимок — Лёля в парусине платья на фоне Тур Эйфель — и несколько заржавленная Дама взирает с удовольствием на бель-рюс **...

Случается, биографы Шан-Гирей идут по следу, не покупаясь на сенсации, но все равно падают в ловушку. Так, например, произошло в истолковании отношений Шан-Гирей и Владимира Маяковского. Чего тут не нагромождено! И желание оттеснить Брик («Лилю» обменять на «Лёлю»). И попытка — через связи Маяковского — выпрыгнуть за границу. Даже гульбу на автомобиле Маяковского приплели. Спасибо, самоубийство гения не навесили на Шан-Гирей.

Поэт и Шан-Гирей были знакомы? Да. Поэт оказывал Шан-Гирей знаки внимания? Да. Шан-Гирей, в ответ, симпатизировала поэту? Нет. Вспомните случай в Доме печати на Никитском бульваре. Ух, как старался Владимир Владимирович преподать Рыжему Бесенку (так прозвал Лёлю) урок бильярда! Виртуозничал, бил по шарам из-за спины, бил с закрытыми глазами, продувших запихивал под стол, пел Лёле в уши, рифмуя «балабошку» (вид кия) и «Лёлёшку» — кончилось, как мы знаем, порошком из мела — похотливцу в глаза (кто-то уверял, что засунула ему в горло шар бильярдный!). Через пять дней нашел Лёлю — явился с повинной, грустный, тихий, терпел поначалу присутствие рыцаря Антуана Роланжа (потом, конечно, пустит эпиграмму — «Из всех холеных рож / Архихоленый — Роланж» — Лёля этого, на счастье Маяковского, не узнала). А чтобы совсем простила — прогудел ей из Америки — как и положено — стихи — старшее поколение, разумеется, учило их в школе: «Срочная депеша пролетарского поэта Владимира Маяковского его возлюбленной Лёлечке Шан-Гирей, с признанием в минутной аполитической слабости, вызванной эгоистическим пониманием любви». Не забыли начало? —

 

Сердце бьется в апреле

аллегро.

Здесь Нью-Йорк,

здесь мучают негров.

 

И, признайтесь, вас интриговала экзотическая фамилия адресата в финальной строфе:

 

Сначала негров

согрей,

А после спеши к

Шан-Гирей.

 

 

8.

Да что поэзия: поклонник принес Лёле бессмертие в виде... летательного аппарата! Чудак и выдумщик Владимир Татлин в 1932-м (под влиянием обмолвок Лёли, что человеку вольному летать сам Бог велел) создал махолёт «Летатлин» (зашифровал Лёля + Татлин). Он уверял, что махолёт не поднимается в воздух только потому, что предназначен исключительно для Лёли. А ее уговорить туда воссесть непросто — «Она летает, — Татлин жевал папироску, — без Летатлина. Вон — туфли, что в углу стоят. Наденет в полночь и летает над Москвой. Меня вусмерть как-то испугала: сижу-лежу в своей я мастерской — мой дом-скворешник на Остоженке видали? — и вдруг — скри-скри в черное окно — там Лёля в снежном платье и смеется: ну, Татлин, расскажи мне сказку, а то, представь, соседушка, бессонница умучила меня, пришлось накинуть туфли-быстролёты — по облачкам пройтись к тебе...» (Марк Дотошник, к слову, из этого сделал вывод, что Татлин страдал запоями.)

Но обратим внимание: не только фокстротом знамениты туфли Шан-Гирей. А тем, что именно ее туфли натолкнули Булгакова на мысль о полете в «Мастере и Маргарите».

Правда, не обошлось без неприятности. Татлин к Булгакову приревновал, вернее, был за Шан-Гирей обижен: он говорил, что Булгаков придумал про полет Маргариты, любуясь Лёлечкой, но внешность вдруг списал с Шиловской — просто перетрусил (так Татлин объяснял) — иначе Шиловская выцарапала бы ему глаза! «Вы что, не знаете? — Татлин кашлял папироской. — Шиловская ступает тяжело — на пятку! шпорой! Поэтому танцевать не любит. Всё ширк и ширк глазами в кавалера, да вороньи кудельки ему в лицо. А Лёля? Как выстукивает румбу! Летатлин мой рычит и рвется в небеса!.. Ножек ее не видно у земли! А чарльстон на бреющем полете?.. Ракетой реактивной рио-риту!..»

Мака, конечно, отбивался — он к Лёле сам привязан был. «Вы, стало быть, — Мака даже злился, — много, Вольдемар (так называл Татлина), на себя берете». — «Ах, мальчики, — Лёля их мирила, — зря распетушились. Я открою вам секрет: полеты — это вдохновенье. Мои познания во вдохновении скромны — я (ресницами пуш-пуш) только песенки ведь сочиняю...» — «Зато какие!» (Татлин и Булгаков хором.) «Хм. Мерси. Так о чем я? О вдохновении... Сначала ох как трудненько...» — «Да!» (Хором.) — «...но главное — подпрыгнуть, толкнув ногой, чтоб сразу от земли — тут ветер сам тебя ухватит... (засмеется) играть тобою будет, унесет, закружит, вскружит, перекувырнет, к земле опять опустит, снова вскинет, подбросит перышком (засмеется) — воздух — как для деток молоко... Лучше летать в сырую погоду. Нет (беззаботно рученькой), не промокнете... Но в сырую по воздуху взбираться легче — ступая туфельками раз-два-три, но правильней, конечно, туфли сбросить...» — «Как, Лёля?! В них же весь секрет!» — запылает Татлин, а Булгаков захохочет. «По сырой траве босиком разбежаться — кстати, надо холм заранее присмотреть — да, разбежаться — раз-два-три! и шаг и два — ну-ка! и взлететь... Это как плавать или на велосипеде... Равновесие поймал — и держи... Разумеется, коровы (голос потише, чтобы Галка Фридман не расслышала) не взлетают... А, впрочем, если в искренней любви...»

Татлин уверял, что знаменитые слова из «Мастера и Маргариты» — «обещаю вам, что тот, кто набил брюхо краковской, точно никуда не взлетит и даже хуже» — придуманы были Лёлей, а вовсе не Булгаковым. Шиловская (черная и злая) под видом авторской правки их вычеркнула, но сейчас, как известно, они восстановлены.

Татлин еще сокрушался, что щетка в окончательном варианте заменила туфельки — щетка, конечно, более привычное подспорье для полетов, но туфельки, туфельки (в изображении Булгакова) были ох хороши! Повидавшие танцы и паркеты (и лучших кавалеров, разумеется, — медведи с Лёлей не решались вставать в пару), охватывали ножку ловко, быстро — скок в них! — и, милая, стучи — но только не гремели, ведь набойка была подобрана (сапожник Гоги из Хилкова переулка для Лёли расстарался — «такие тюфли мёжно цалавать (подумав) ну и пятачку, канэшна»), итак, подобрана из бычачьей кожи — чтобы не стаптывать, но чтобы не греметь; а цвет? — коричневые, медового отлива, особенно если свет абажура выхватит их из теней, две перламутринки (из шкатулки), две пуговички посверкивали в ритм рисунку — шажок-шажок, чуть на мыски и — кру-у-у! — чтоб ловко развернуться, так что бедро сыграет, а шарф порхнет по ликующему визави...

Неудивительно, что Черчилль нашу Лёлю не покорил — он же неумеха в танцах.

 

 

9.

А Юрочка Олсуфьев, ему вот больше повезло, но ведь не за танцы? — Юрочка вальсировал комси-комса (хоть, извините, и дворянской крови; Черчилль, впрочем, тоже не водопроводчик).

«Вам, Юрочка (Лёля, кружась, шептала в ухо), сначала лучше бы с табуретой станцевать». Но Юрочка не обижался — добрый малый. Лицо героя, бицепсы пловца. «Хотите (он в ответ шептал) одни махнем в Уборы — там церковь дивная, там дивная река. Елена, соглашайтесь, а?» — «Вы, Юрочка, меня коленкой пнули...» — «Княгиня (руки на секунду отпустил и сжал у сердца), в балете я не комильфо. Зато мне известны фокусы сохранения старинного фламандского холста, присыпка-консервант для мелков пастели, сорт кипариса лучший для иконы, секрет пигментов Андрея Рублева и Сандро Боттичелли каково?» — «Сейчас (снова на ухо) плевали на рублевых-боттичеллий. Сейчас (еще ближе) хамье царит, как Чингисхан» — «Но он ваш родственник?» (Юрочка с улыбкой). — «Не из любимых» (Лёля холодна) — «Ну что поделаешь (тум — толкнули Фридман, которую вращал Антуан Роланж), эпоха Чингисханов. Что после драки кулачком махать». — «Я слышала, что эти (снова в ухо) свиньи приказали икону Спаса из Спасских ворот убрать?» — Юра кивнет. «Ах, Юрочка, меня все хохотушкой называют, но даже мне бывает кисло на душе. (Хоп! — от повторного удара с массой Фридман его убережет) Грабарь мне по секрету разболтал, что будто бы удастся хоть в запасник перетащить?» — «А вдруг (Юра улыбнется) я вам не отвечу?» — «Фи. Медвежонок...»

Гости глазастые передавали, что Юра к Лёлечке питает, так сказать... А вы как думали? — кто к Лёле не питает? Но Юра тоже молодец — какая стать! Перед Шан-Гирей все немеют... Но он был разговорчивый весьма... Звал на Москву-реку купаться и ловить плотвицу... Или гулять в Нескучном... Я же не в Абиссинию вас зову (он так сказал). Смазливенький бахвальчик — вот он кто... Вы думаете?.. Художник-неудачник — поэтому в реставраторы пошел... Он Лёле побожился ради ее янтарных глаз (он так сказал) чудо или подвиг совершить (я не расслышала — он мурлыкал тихо). Ну не Арктику же для Лёли покорять? А год назад Мичурин яблочками Лёлю угощал и плел, что исключительно (он так сказал) ради нее их вывел! Противный старикашка... Олсуфьев не такой... Он прихвастнет, но он и сделает... Может, надо Лёле намекнуть, чтобы она от глупостей отговорила? — он и на нас может беду навлечь! Какие беды для поклонников фокстрота? Не говорите — эти — совсем не дураки... Как будто вы не знаете, что Лёле позволено творить что хочет... Вы в «Метрополе» не видали, как шубку Лёли с беличьей опушкой швейцар ловил, как милость, а?.. И в «Арагви» она мне громко: «Здесь очень внимательны (и показала пальчиком под стол) к нашим пожеланиям и даже сокровенным мыслям — ребятки-повара!..». (Речь идет об аппаратах прослушки, которые, впрочем, быстро отсырели от пищи, особенно когда расплескивали харчо или проливали лимонную воду.)

Пройдет неделя-две, и Лёлины подружки, задыхаясь: вы слышали, что Юрочка (гм — никаких имен) Олсуфьев (гм — тем более фамилий) — да, тот самый реставратор у Грабаря (да без имен же!) чтобы Лёлю покорить — икону в Спасской башне (умоляем, тише!) запрятал за двойную стенку (вы не умеете только губами произносить?), в тайник лет хоть на сотню, до паденья (вам что, жизнь не дорога?) престола Сатаны...

А Надя Ламанова прибавляла, что Лёлю видели у Василия Блаженного — у нее — мокрое от слез лицо — да нет, от счастья! — и она Юрочку — вы представляете?! — Ламанова засмеялась — первая поцеловала! — сказав «Милый, бог ты мой». А он был горд, таинствен, печален. Но, в гости приходя, танцевать с нею не решался, курил, присев у окна, за буйной пальмой — а смотрел на Лёлю как! — как Боттичелли — на свою Венеру...

Ну что? Пусть теперь какой-нибудь опровергатель Шан-Гирей скажет, что это басни.

Тогда пройдитесь до Московского Кремля. Перелистайте путеводитель.

Юра был расстрелян.

 

 

10.

Нет, ареста Лёли не хочу касаться (пусть крысиные архивы вскроет кто-нибудь другой). И даже слухов, с арестом связанных, пересказывать не буду. По реке жизни их проплыло немало. Кто говорил, что Горький лично за Лёлю Шан-Гирей похлопотал. Котяра Молотов здесь, во всяком случае, еще не пробегает. Кто говорил — Любочка Орлова. Она ведь Шан-Гирей считала чуть не личной знахаркой — и боялась остаться без ее советов (плюс огуречных масок, плюс простоквашных). Разумеется, не обошлось без фриволе: как будто следователь сам съел бумагу с протоколом допроса только за то, что Лёля пощипала за вихры! В смягченной версии: в одну дверь ввели, но — выпустили через другую. А может, ей Бляврентий пособлял? Он восхотел действовать не нахрапом — мяхка...

Ко всему вспомним, Лёля была знакома с баронессой Марией Закревской-Будберг — вот тоже той эпохи Мадам Икс. Вдруг Будберг все-таки Шан-Гирей завербовала? Но лично я не верю. Знаю, Лёля — по настоянию Будберг — ей гадала. И напророчила, что внук (нет, — Лёля призадумалась, — правнук) станет в Британии премьер-министром году, скажем, в две тысячи... Тут Будберг захохотала! «Лёля — да вы цыганка вправду! Какой же правнук, если не родился внук?! Ха-ха-ха...» Но почитайте современные газеты: Ник Клегг (правнук Будберг) уже скакнул до заместителя премьера, дождемся, что доскачет до конца... (Лёля, обидевшись на Будберг, не досказала — ко благу это будет или ко злу.)

К слову, из обращенных в наши дни гаданий нельзя не вспомнить «Одинокую звезду» — государство, что возникнет, если верить Лёле, на месте нынешних Соединенных Штатов. Об этом Лёля черкнула в письмеце сестре — Лидочке Шан-Гирей, которая с князем Алексисом Мдивани осела на ранчо Биг-Джоржд в Техасе... Прозвище Техаса — Одинокая Звезда! Опять гаданье на прокисшем молоке? Ничуть. Пожалуйста, удостоверьтесь: недавно техасский губернатор всем сказал, что штат их может... отделиться! Началось?.. Проверим.

А Лёлины слова о судьбах женщин в новом веке? Галочка Фридман вспоминала, как Шан-Гирей, крутя букет ромашек, скажет: «Ах, женщины грядущих дней, вы и не можете себе представить счастья, которое привалит вам. С румяными щеками, с блеском глаз (Лёля улыбнулась) и со здоровым благоуханьем из подмышек — вы выйдете перед народом всем, чтобы... штангу поднимать! Разве это не счастье? О котором тургеневские барышни — невольницы ужасного девятнадцатого века — не смели даже и мечтать...»

Разумеется, не все гадания пока исполнились. Или наполовину. Известно, что на панихиде после смерти Булгакова, на сорок дней, — Лёля пришла к Шиловской и сказала, что такая стынь (ее словцо) настанет лет на сорок, что держись — если не все (выговорила по слогам) шесть-де-сят. Лёля смотрела в тихий переулок (мимо заплаканного лица Шиловской) и говорила: «...когда придет, под каким дождем осенним... другой мастер во плоти... где на странице даже капли дрожат так, что боязно смахнуть... а дачная печурка алым зевом дыхнет из типографских букв... на завтрак булки, им изображенные, услышишь их горячий хруст... ликер из зелено-матовой бутыли — он на вкус разве не столь же сахарен, как губы девчонки, что смеется за столом насупротив... печаль? слезы больно... он напишет, чтобы хотелось сквозь его роман или отчего не повестушку (голос Лёли громче стал) прорвать пространство, закричать, войти! — увидеть плоть (усмехнется) экстравагантной героини (Лёля вздохнула) так явственно, как какао на столе... там, на страницах у него, в апреле, солнце слепит сквозь пыль... я чувствую, как в октябрьские деньки запахло листьями — ну это просто осень — и дожди пошли... в феврале морозы изрисуют окна узорами, из слов сплетенных стекол и домов... а когда и он уйдет, то (мысленно пересчитает) лет через двадцать для литературы век золотой настанет... Вы верите?..»

Так, во всяком случае, Лиза Лухманова передает.

 

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1.

А как не верить? Московские гадалки еще в 1930-е Лёлю короновали. Ну, разумеется, формальности в их среде не приняты. И слух о том, что на одну ночь из Оружейной палаты выкрали платье Катеньки Великой для этой церемонии — пережаренная газетная утка. Но почему не поболтать? Помянутый Татлин (на грудь приняв, став синим) объявлял, что Лёля де сама туда слетала. В его рассказе, впрочем, фигурировало не платье Катеньки, а трон Петра-Ивана — двухмест-ный трон, единственный в целом мире, с прогрызенным в спинке иллюминатором — дабы советы молодым царям давать... Булгаков с усмешкой Татлина поддел: «Так, стало быть, наша Лёля толста? Ей подавай трон на два сиденья?».

Но удивительное дело: журналист Артемий Блаженков (между прочим, один из лучших знатоков биографии Шан-Гирей), проглядывая архивы... психиатрических лечебниц за 1930-1940-е, обнаружил лечебную карту рядового Марксена (это имя) Пшеничного (это фамилия), который стоял на посту у Оружейной палаты (и не один месяц!), но вдруг (как он доктору признался, — увидев женское лицо небесной красоты) вынес из сокровищницы: платье императрицы! Но если бы только платье... А еще корону, башмаки из хрусталя, мантию (тут же — раздраконил на портянки), сапоги Петра (сразу и надел — портянки-то имеются), расписное седалище из кареты английского короля Якова (спасибо, не карету целиком), табакерку генерала Платова (а, между прочим, Пшеничный некурящий), бигуди Марины Мнишек...

Очевидная лапша, потому что ни один человек (даже помножив его мышечное усилие на психическое перевозбуждение) столько унести за один раз не в состоянии.

 

 

2.

Из-за подобных слухов считают слухами всё остальное. Бориса Скосырева, например. Или Уинни. Обидно.

По правде говоря, Скосырева (лишь только на его улыбочку взглянув) Лёля сразу раскусила. И воркование про жениха — лишь ее причуда. Но ведь они знакомы были? Да. Условие венчания она определила? Да. То, что Надя Ламанова мучительно гадала? Да. Ну разве не фантастика?! Нет. Вы забыли, что за условие? Забыли. Тогда помучайтесь...

Веселому Борису (Лёля знала) это условие по плечу — он колесил в 1920-е по всей Европе — то в Лондоне видали его монокль и тросточку, то в Амстердаме, то в Палермо — в канотье и белых дудочках, то на Ривьере бился на бильярде и порхал в воздушном поцелуе при виде пляжных мадемуазелек, то заносило в Альпы — хорошо глядеть на ледники через окно гостиницы высокогорной, обсуждая планы-планы-планы в обществе банкиров-тяжеловесов и генералов-геморроиков, горит камин, но греют всех — сигары... Кстати, Скосырев острил, что любит гаваны такие черные, как губы негритянки в темной комнате в ночи! Га-га-га-га! «Я покупаю их в г’авочке в Женеве, у евг’ея, с котог’ым я знаком. (Сигарой выдохнет колечко) Как его зовут? Ме-ме... (Еще колечко.) Дайте вспомнить... (Колечко.) Он ужасно похож на Маг’енького Мука с осг’иными ушами, как будто он объег’ся сг’ив и гг’уш... А-а! Вспомниг’! Зяма Давидофф!» (Писатель, автор болтливых книжонок, Жорж фон Давидофф — ему не родственник?)

Но, руку на сердце, разве легко дымить сигары, когда аржанов ни шиша? Тут поневоле разовьешь активность. Чего только Борис не предпринимал! Популяризатор йоги. Лекции читал о благотворности (записали?) вэгэтарианской пищи. Переводчик — желательно при МИДе — какой державы? А, все равно. Главное — с редчайших языков. Уйгурского, небось, у вас не будет? А булиламбаньянский? — на нем пол-Азии лопочет. Любовь к экзотике всегда дает плоды. Почему бы не учредить компанию по вылову жемчужин в Шри-Ланке? (Купив стекляшек в ближайшем магазине и с морской водой перемешать — для запаха). Знаток пушнины, в особенности — русских соболей (как будто бы в Варшаве кошек мало). Пропагандист туфель из каучука. Ведь каучук снимает напряженье из области (записали?) предпоясничной. Он восстанавливает верхний (записали?) кровоток. А следовательно, дыханье и сердцебиенье. Всего-то двадцать франков (одна подошва). Адепт спиритизма (дух Клеопатры успешно вызывал — Клеопатру жизненно изображала чуть чумазая неаполитанка, которую он загодя располагал в шкафу). Король рулетки в Монте-Карло (о его гастролях попало в газеты — Скосырев был не очень рад). Гроссмейстер (нет, с Алехиным они двигали друг другу не шахматные фигурки, а бокалы с игристым — пригуби это, нет, опусти, молю тебя, язык в то), итак, гроссмейстер, умеющий нанизывать кольца табачного дыма на носок штиблета. И, кстати, первый научный переводчик Кама-Сутры на французский. А у вас, простите, какие варианты для мошны?

 

 

3.

«Г’асходов — тьма!» — повторял Скосырев одиноким американкам на Ривьере. Ну, к пг‘имег‘у, г‘азве я могу отказать себе в покупке чучег‘а сг‘ауса? Хотя у входа в дом г‘учше будет смотг‘еться чучег‘о ог‘ангутанга». А личный повар? — им был донской казак Цубулько — из коронных блюд «кулеш по-нашенски» и «кулеш по-турецки» — американки выли! Еще — шофер — кисло-желтый барон Мантейфель (а что прикажешь делать без полжелудка?) Китаец-массажист с лицом смышленой обезьянки. Садовник Жаке. Довольно обременительная трата, когда живешь в разъездах и руки не доходят — устроить парк.

Но ведь не для того у шер** Boris’а сиял монокль в глазу, чтобы не разглядеть клондайка? Он женился! (Да, мысленно испросив прощения у Лёли Шан-Гирей — в конце концов брак с католичкой можно будет фикцией объявить.) Мари-Луиза де Наваренн — графиня, белокурая, с голубенькими глазками, словом, та еще гадюка. К тому же холодна — как летаргия, костлява — как военный коммунизм. Жить, словом, можно. Зря, что ли, грудоспелые крестьянки идут-бредут вечернею зарей мимо поместья де Навареннов? А само поместье — у-у! (тут надо цок издать губами сладкий) — домина на горе в сорок комнат, озеро с островком (через мост туда приятно с книгой удалиться и выматерить вслух жену), темно-зеленое жабо дубрав, земля гектаров в тысячи четыре, где виноградники, свекольники, пастухи, быки, цесарки и полторы сотни работничков по найму (трудолюбивых и олигофренов).

Свадебное путешествие — в Давос. Удобно, особенно когда пурга. Жену запрешь в отеле (мокнув в лобик), а самому легонько коротать вечер-ночь-утро-вечер-ночь в отеле по соседству с немкой (вернее, между ее двухкилограммовыми грудями).

А мальчишечьи бильярды? Объявился в Давосе приятель по Ривьере — Жан Орлеанский герцог де Жуа — взгляд алкоголика (а чресла с гонореей). «Что не изг‘ечишься?» — «Vanitas vanitatum!» — герцог весело вскричал. «Тогда биг‘ьяг‘д?» — «Авек плезир»**.

Играли на деньги, кольца, броши (герцог взял с ночного столика своей подружки), на бутыль вина (горничная за поцелуйчик принесла), на фокус с углями — проигравший тащит из камина, на фокус с... ночной вазой — проигравший пробирается в апартаменты генерала Жироду (восемьдесят семь лет, потеря слуха и недержание мочи) и тащит вазу из-под генерала (тот поет рулады, ночь), на золотые зубочистки герцога, на монокль Бориса — коварный герцог рассчитал — без монокля Борису не отыграться, на цвет белья у горничной (т.е. узнать) и горничную полностью («Вы меня спросили?» — и, радостно вильнув, к себе ушла), на адрес милашки из Калифорнии (герцог постукал по нагрудному карману, поддразня) — Флоренс Мармон — с веснушками! — с пословицей «важен не дом, а ванная в доме», на плантации Зямы Давидоффа (Скосырев постукал по карману — блефовал) и наконец — к десяти утра — бледнющие, как вурдалаки — сыграли на права Жана Орлеанского герцога де Жуа, которыми его семья владела восемьсот лет! — права на княжество Андорру!

Будь герцог повнимательней — подобной бы ставки не предложил. Он неужели не заметил, как Скосырев похабненько смеется, когда герцог (с каплей трусливого пота на лбу!) вытягивал из-под генерала Жироду ночную вазу? Скосырев знал: ему такое ароматное не грозит. Ведь он проигрывает, когда хочет сам — для отвода глаз. Иначе кто с тобой схлестнется? К своему тайному средству для побед внимание не привлекал. Так и с Андоррой...

Перед решающим ударом Борис щурился, потирал монокль, насвистывая русский марш, поправил абажур (который склонен был давать свет мертвецкий), пачкал мелом пальцы, чтобы кий скользнул «как фаг‘ос жениха в тог‘жественный момент бг‘ачной ночи» (герцог взгоготал), а главное — приоткрыл кругляшку медальона с рыжей прядью, поцеловал, и — кр-р-а-к! — карамболем! — даже Жироду проснулся (мокрым, разумеется, — горшка же нет) — а герцог де Жуа — сражен.

Борис схватил бумаги из прыгающих рук герцога: «Мег‘си, ваша светг‘ость, надеюсь, мне понг‘авится ваше махонькое, но пг‘елестное цаг‘ство» — «Я там не правлю — это красивая формальность» (герцог сипел от горя и от виски) — «А я туда пг‘иеду. И пг‘едложу себя им в ког‘ог‘и. Тут дело не в тщесг‘авии, ваше светг‘ость, а в жег‘ании моей дамы сег‘дца. Она со мной венчается, есг‘и я пг‘еподнесу ей цаг‘ство». — «Какой — буль-буль (добавил виски) — каприз, однако». — «То женщины (Скосырев кротко глаза возвел), г‘азве их понять?» — «Но вы — буль-буль — уже женаты?» — «Фг‘анцуженка — зубная хвог‘. К тому же она вчег‘а засматг‘иваг‘ась на генег‘аг‘а Жиг‘аду...» — «Уа-уа-уа!»

Но поразительно другое: что-нибудь да значит, что королем Андорры объявил себя Борис 8 июля 1934-го... В день рождения Лёли!

Но если знала Лёля, что Скосырев — вертопрах, то почему он стал ее героем? Есть и на это объяснение. Их мы услышим в дневнике Шиловской:

«Сегодня праздновали Шан-Гирей. Она блистала и красовалась, по обыкновению. Но Мака обратил внимание на ее слова — двадцатый век — такая гадость, хоть век только тридцать лет с небольшим живет. Когда век умрет и растает в темноте других столетий — может, лишь поступок чудака позволит улыбнуться при воспоминании об этом веке? Мака сказал, что трудно придумать план беспроигрышный и бескровный, чтобы имя русское в летопись двадцатого века вписать. А вдруг план найден? — усмехнулась чертовка. Мака, как всегда от нее, — в восторге. Тем более, она говорила, что достаточно лишь дунуть — фь-юх — и всё воскреснет... Даже царство с русским во главе...»

Разве не ясно, что, сидя в квартирушке в Нащокинском, Лёля смотрела сквозь тысячи верст и видела, как в садик при андоррской ратуше вошел блондин с моноклем, сбивая тростью с одуванчиков белый пух, и произнес на языке аборигенов: «Милые, теперь я вотр рэй — Борис Прёмье**. Прошу любить и жаловать».

Но царствовал-то он недолго! — кричит, захлебываясь тиражом газет, Марк Дотошник. А долго-то зачем? Иначе скучно.

 

 

4.

Вот и не верьте в парапсихологию. Вы, вероятно, догадались, что в медальоне Скосырев прятал прядь волос Лёли Шан-Гирей. Как не узнать их? — золотых и с переливом красных нитей сентябрьского заката, — Лёля срежет для Бориса завиток (склоняя голову, прикусывая губку — «достаточно? или еще?») в 1923-м, когда он, с паспортом на имя англичанина Адама Смитсона, прибыл в Москву «поднимать г‘азг‘ушенное г‘ажданской войной хозяйство». Разумеется, больше, чем хозяйством, он интересовался кладом миллионера Александра Манташева, запрятанным в особняке на Петроградском шоссе. Под видом электромонтера Борис смог простучать паркет в шести залах (из двадцати восьми — не такая плохая статистика), однако — пюх! — случившееся замыкание заставило его ретироваться (став, понятное дело, снова англичанином Смитсоном, а не монтером Петрухой Застырко.)

Кстати, если Скосыреву улыбчивая Лёля сама срезала прядь, то ведь находились многие... охотившиеся за ее волосами! Нет, не поклонники, а гадалки. Зачем им? Это называется «благодать приять». Еще можно открутить пуговичку, прихватить заколку, просто за ладонь подержаться, нужные слова пробормотав, на донце глаз взглянув... Кстати, и туфли, что стибрила Галка Фридман, похоже, не для танцулек, а для «благодати»...

А Лёля? Позволяла. Умела делать вид рассеянный. У дождливого окна мечтать, чуть барабаня. К тому же сама она в чудотворство своих рук... не верила! Как так?! Да просто: говорила, что лишь зайдет в церквушку Ильи, попросит у «Нечаянной Радости» — и всё случается. «Самое главное, душеньки, помните только, не забывайте, даже если кошки скребут, даже если слезы капают, самое главное — Боженька поможет» (пункт двенадцатый и последний из «Золотых правил неотразимой женщины»).

Гадалки фыркали: к «Нечаянной» — мы и сами ходим (пропахли ладаном — ну Боже ж мой!). Но лишь Шан-Гирей там балуют, словно доченьку свою...

Ну разве вы не понимаете? — теперь возмущается Лиза Лухманова. — И вам, глупышки, надо разжевать? Проверьте, ну не поленитесь, сами! Вот, например, зима и вы к «Нечаянной» летите просить Ее о шубке новой, да! (Ведь модницы до слез вас раздражают, соседка-вамп шикует в соболях!)

Но, выйдя из церкви, не шубку получаете и не дубленку (о чем мечтали тоже), и не пальто из кашемира (сейчас такие носят, ах!), не платье с вырезом (что не по погоде, но можно до лета отложить, как раз есть времечко для похуденья), не туфли (ха-ха, не золотые) — да хоть бы часики! — но нет, не их...

«Нечаянная» вам приберегла — и в этом, девочки, и есть весь фокус — Красавца!.. (Фотокарточку киноартиста вклейте сами. Да хоть бы Лоренса Оливье, нет? его уже забыли? Ну тогда Ален Делона, что ли... Какая разница — красавцу все к лицу...)

Он (слегка сердито дыша в ладони) говорит: любимая, что долго там вздыхала — поставишь свечку и домой ту-ту, ведь такая холодина, метеорологи врут опять: климат потеплел, а я замерз, как цуцик! (Да ничего он не замерз, мужчины — просто капризули — даже витязи под два метра, даже Ален Делон.) Но ты его подхватишь под руку, чуть наклоняя душистый рай волос на мужественное плечо (мужчины от такого всё простят). Он тебе прошепчет: автомобильчик нас пригреет, унесет... Куда? Абрамцево... Малаховка... Снегири... Кратово... Рублевское шоссе... Платформа Отдых... Салтыковка... Клязьма... Жаворонки... Николина Гора... а может, Троицкое? (впишите, что по вкусу) «Нечаянная» вас озолотит...

Но при условии — «Завидовать нельзя, иначе пожелтеют щечки» (да, вы правы, снова «Золотые правила неотразимой женщины»).

Гадалки знали: если у них не выйдет, надо Лёлю умолять. Лидуша с Трубной (славилась способностью на разлучницу мужа расслабление конечностей наслать) шептала жаждущим клиенткам: «Ищите барыньку в лисьем манто...». Конечно, лучше бы у Лёли дар перенять: вот Аза-черноглаза с Арбата (дожила, подумать только, до ста лет!) училась у Шан-Гирей толкованью снов вплоть до того, чтоб видеть сны про будущие годы. Но секрет-то в пуговице с Лёлиного пальтеца! — которую Аза цопнула в давке на премьере фильмы в «Художественном» (год 1935-й).

А цыганка Маруся? В «Метрополе», выхватив цепким взглядом смеющуюся компанию мхатовцев во главе с Немировичем, — протиснулась и подхватила Шан-Гирей за запястье... Нервные дамы ну кричать! «Глядите, стянет часики! Кулоны!» — а Маруся шептала и целовала Лёлину ладонь: «Красавинька, поделися мене...».

Но дар летает не по прихоти хозяйки, а сам собой, как ветер Кара-джил — так, помнится, еще Макс Волошин возглашал, поднимая красные ручищи и гудя в нептуновую грудь. Дар, как пыльца, вдруг попадает в сердце. И, к примеру, так уж неправы те, кто настаивает, что у знаменитой в 1970-е Веры Амелунг (жила в полуподвале на Гоголевском бульваре) есть сходство с великой Шан-Гирей? Доходят до того, что говорят о родстве ближайшем. Походка легкая у той и у другой (еще бы! Вере приходилось носиться за своими псами по бульвару), манера прядь откидывать со лба, когда удивлена (как будто этого не бывает у остальных женщин), а еще — намеренно кокетливо бросать туфельки после прогулки, чтобы забраться в кожаное кресло. Лиза Лухманова родство Веры Амелунг и Шан-Гирей сердито отрицает. И над парапсихологическими способностями Амелунг издевается. Зря. Амелунг, как известно, гадала режиссеру Сергею Бондарчуку. Вообще-то он ею заинтересовался из-за ее борзых — просил арендовать для съемок сцены охоты на волков в «Войне и мире», но после, после съемок — примчался к Вере растревоженный с вопросом: «Фильм берут в Канны... Скажите, будет что?..». Она лишь взяла за руку: «Езжайте... Вас станут к облачкам бросать...». Похоже на манеру Лёли, да?

 

 

5.

Кстати, о кино. У Лёли, как мы помним, было множество знакомых в мире кинематографа — режиссеры, актеры, операторы, гримерши, включая личную массажистку Любочки Орловой — легендарную бабу Памфиловну. Та даже советовалось о женских секретиках — гнать булки или крылышки? «Разумеется, крылышки», — отвечала Лёля. Если вы не знаете профессионального жаргона, никогда не расшифруете. Булки — жир на боках, крылышки — это, простите... зад!

«Если гнать булки и крылышки, — басила Галка Фридман, — что от женщины останется? Мешок с костями!»

Ну да ладно. Мы не о крылышках, мы — о кино.

Жаль, что киношники не догадались снимать Лёлю хотя бы на любитель-скую пленку. Разумеется, это удовольствие вообще мало кто позволял себе в 1930-1940-е. Но разве Маля Каюмов не мог оставить нам образ живой Шан-Гирей? — он с кинокамерой не расставался. Больше: он взялся научить Лёлю саму с ней обращаться. Клал ее ладонь на ручку камеры, объяснял, зачем нужен тот рычажок или этот — а Лёля смотрела на него снисходительно: еще что придумаешь, дервиш Востока? Ты камеру обнимай, а не москвичку...

Как-то у Булгаковых к Лёле подсел режиссер Петр Вяземский (сейчас его имя забыли, но в 1930-е гремел), итак, он обратился к Лёле с комплиментом, он признался, что давно слышал от Мейерхольда восторги на ее счет — кто так в Москве кудесничает румбу? — вам платье аргентинское к лицу — он предлагал ей пойти на кинопробы: хотел поставить «Пигмалиона» — сначала статуя Галатеи, а потом, Лёля, вы соскакиваете воздушно с пьедестала...

Не исключено, что это был еще один банальный ухажер. А жаль, вдруг бы получилась пленка...

И все же счастливое исключение есть. Спасибо рыцарю верному Антуану Роланжу — он прихватил портативную кинокамеру, когда они поехали в Серебряный Бор. Некоторые считают, что это снято на даче у Любови Орловой во Внукове, поскольку на пленке есть и Орлова, и Александров, и деревянный дом с сияющими стеклами веранды. Но во Внукове нет Москвы-реки, а ведь на пленке Роланжа мы любуемся песчаным берегом, спящими лодками, серебром холодной воды, мостками, с которых сторож пытается удить плотву, — сторож поворачивается на камеру, машет лапой, кашляет, гоняя во рту чинарик.

Звука, конечно, нет. Но мы почти слышим его — когда Лёля бежит по палым листьям, поднимая их сапожками. Она что-то говорит, смеясь, в камеру. Давайте попробуем прочесть по губам. «Осень... осень... да, это осень...». Камера дергается, мы видим ее вместе с Орловой: на Орловой — бархатный берет, на Лёле — шляпка — они прижимаются щеками, нет, я не могу разобрать, что тараторит Орлова или, постойте-ка, по-моему, получается — «Лёлька, ты русалка, нет, Лёлька, ты хулиганка! Ты разбойница!» — «Люба, почему? Антоша (т.е. Роланж) тебя не понимает». Тут камера передана самой Шан-Гирей (уроки Мали Каюмова даром не прошли) — ее руки мелькают в кадре, принимая аппарат, а после — Орлова подлетает (тоже, разумеется, устраивая фейерверк из листьев) к Роланжу и, обвив его руками за шею, впивается долгим поцелуем — он теряет равновесие, взмахивает руками и... падает на муравейник! Александров трагикомически закрывает лицо. Но сквозь пальцы смеется хитрым глазом. Вот сосны... Орлова и Шан-Гирей обнимают из-за спины столетний дуб... Что опять говорит Шан-Гирей? — лица у всех — и у Роланжа, и у Орловой, и у Александрова — грустные — я читаю по губам — «Все пройдет, друзья. Даже ваши поцелуи, даже улыбки станут просто землей. Но разве это повод для несчастья? Надо верить, что...» — здесь пятно засветки, черные полосы — снова Лёлино лицо и — вот уж Роланж мастер операторской работы — чуть полные ее губы медленно произносят — я бился раз сорок, перематывая этот отрывок, пока не сообразил — произносят-то по-французски: «Се сампль, ме зами, воле...»*.

 

 

6.

Но, оказалось, существует еще один кинофрагмент с Лёлей. Спасибо опять-таки Артемию Блаженкову, который первым вдруг с изумлением распознал Шан-Гирей в мутно-черно-белых кадрах хроники 1964 года. Это фильм о Марлен Дитрих, о ее приезде в Москву и триумфе в Большом театре, когда под занавес вызывали двести раз! Конечно, в сумасшествии не обратили внимания, как на авансцену вбежала незнакомка в белой накидке, и Марлен, сжимая ее в голливудских объятиях, закричала: «Бай! Serdeсhko!». «Сердечко» — одно русское слово, которое выучила Марлен благодаря Лёле. Кстати, гремевший тогда поэт Петушенко порывался преследовать двух легендарных красавиц — но Лёля умела избавляться от неумных поклонников: «Миленький — она прижала палец к его губам, — Петушенко чуть не окочурился от счастья. — Вы сейчас пойдете домой писать поэму, лучше поэтический триптих — дать вам тему? К примеру: Пусть остынет мое удилище / В необъятном водохранилище! — строительство гидроэлектростанции! Ну а мы (повернулась к Марлен) — две starushki — будем пить чай и секретничать о временах улетевших...»

Да, им было что вспомнить за веселым ужином в Нащокинском. Хотя бы про туфельки. Разве мы не говорили раньше об этом? Свои знаменитые туфли медового цвета Лёля в Тегеране подарила Марлен, а Марлен, в свою очередь, — Лёле — серебряное платье змеи, оглаживающее бедра. То самое, в котором Марлен опьянила полмира. Платье-то Лёле подошло (чуть только ушила в талии — Марлен неожиданно оказалась крупнокостной), а вот с туфлями — беда. Как Дитрих ни старалась (сжимая губы, с каплей пота на лбу, вскрикивая от боли) — не налезали! Лёля милосердно отвернулась, о французской живописи монотонную речь повела, Марлен ей вторила «ага, ага» и пыхтела, наконец, украдкой задники надрезала — ура! «Кто, — воскликнула Марлен, — говорил, что... уф... лапка у тебя слишком большая, что туфли... уф... будут болтаться на моих миниатюрных ножках? Уф... Жарко... Что поделать — здесь Персия, здесь Тегеран...» — «Да, — кротко повторила Лёля, — персики, да, Тегеран».

А в Москве Галка Фридман, когда ей Лёля, ласково смеясь, про это рассказала, вся вспыхнула и рубанула: «Марлюха та еще гадючка!». Собственно, поэтому на чай с Дитрих поостереглась Лёля правдолюбку Фридман звать. Но компания все же собралась: Шиловская, Жека Симонов-актер (треньтренькал им на фортепиано), физик Капица-старший (он в ту пору заинтересовался магнитным полем мозга — и намекал Лёле, что мог бы ее — при согласии, конечно, — подвергнуть экспериментам — а она смеялась, ведь ясно, он другие испытания имел в виду), еще актеры — как всегда, Ильинский — он вдруг всех насмешил, танцуя фокс («Я ученик хозяйки дома!»), а Борис Ливанов (несмотря на выглянувшую плешь) был рыцарем при дамах.

«Как поживает, — вдруг шепотом Марлен спросила Лёлю, склоняясь над шампанским, — твой Антуан Роланж?» — «Женился сразу после войны». — «Глупый. Но он в Москве по-прежнему?» — «Нет. Он в Брюсселе. И, — Лёля выдохнула, — ты знаешь, пьет». — «А был еще армянчик, не помню, как звали...» — «Мишенька Айвазов. Он в санатории сердечной третий год». — «А Boris? Тот, что в Европе — ха-ха-ха — устроил кавардак ради тебя?» — «Якшался с немцами, был арестован, у нас плену пробыл десять лет, теперь в Германии. Он написал мне весточку, что огонь его души погас...» — «Как грустно. Ах, слабые мужчины...» — «Зато Валя Маленко (тут Дитрих кинула на Лёлю взгляд с прожаркой) — Валя Маленко из Крыма примчался, когда я год назад, зимой свалилась с гриппом». — «Ты болела?! Не верю» — «Тем не менее. Он просидел у моей кровати месяц. Таял свечечкой. Но знаешь, что он сделал, когда я поднялась с постели?» — «Что?» (дыхание у Дитрих перезашлось) — «Встал на колено и сказал, что любит меня тайно тридцать лет. Не требует взаимности. И помнит, как все начиналось: в лодке у Волошина я в белом платье, брызги волн, а он, Валя, плачет, плачет, плачет, плачет — четыре раза повторил! — и слезы солонющие, потому что смешаны с водой морской...» — «Liolia, ты все-таки жестокая... так мучить малыша...» — «Нет. Но я не могу принадлежать кому-то одному — а что другие скажут? Пусть думают, что вот сейчас (к ним с чаровательной улыбкой приблизился Борис Ливанов) мое serdeсhko — да, Боренька? — навеки ваше... (Капица, рот зажигая в улыбке, сделал за Борисом шаг) — да, Петенька? — навеки ваше... (Ильинский, кудахча, прискакал) — да, Игореша? — ваше...» — «А мое?!» — Жека Симонов высунул нос джейрана — трень-трень-трень-трень — бросив фортепиано. «И ваше!» — Лёля крикнула уже.

 

 

7.

Когда мужчины, сделав фуэте, отбежали к ведерку с замороженным шампанским, Марлен спросила шепотом: «А dance on a pig* ? Расскажешь?» — «Не понимаю». — «Фей, Liolia! Твой-то главный кадр! Из-за которого кривоногая Шанель рыдала, размазывая — представляешь! — тушь». — «А-а. Мы в Ялте виделись. Он был сдержан». — «Фей, я не верю! Когда и кто был сдержан (пцо — поцеловала Лёлю в щеку), глядя на тебя?» — «Ну, говоря по-правде, я оказала ему некоторую услугу. Он жаловался, что наши перестали посылать обещанный дядей Джози — теперь, к счастью, покойным — перестали посылать коньяк армянский. Я узнала, что винодел-волшебник Маркар Седраков временно переведен на... лесоповал. И намекнула, используя канал армянской дружбы, своему Мишеньке Айвазову. Между прочим — дзинь (они чокнулись) — вот этот в рюмках золотой букет — подарок мне от Маркара. Ну а Уинни с тех пор блаженствует... Смакует душистый рай, а не klopomor...» — «Без тебя? — щурилась Марлен по-женски. — Блаженствует? Не верю ни секунды. После всего, что было ночью в Воронцовском дворце...» — «А что было?» — «Не притворяйся, Liolichka! Все говорили, что Черчилль предал Польшу, потому что роковая красотка — это ты! я других не знаю — обвела его вокруг пальчика. В английской прессе, да, молчок. Но вот в Америке я видела статью Зденека Поцменьховского... Мне, Liolia, на поляков наплевать — я думаю, что ветчина и огурцы у них не переведутся — но я хочу от тебя услышать: всё так и было, как написано в статье?» — «Что именно?» — «А то, что в белье исподнем он стоял в оранжерее, где ты с леечкой в час ночной пришла, и губами, как милости, ловил твою божественную ручку и умолял побыть с ним хоть чуть-чуть, а ты, разгоряченного, дразнила и из лейки холодный душ ему на рыльце полила! Да, он потом признался, что ты его утешила, шепнув, что оценят его талант литературный — и поднесут Нобелевскую премийку, ого! Нашелся тоже Диккенс наших дней. А еще в ночном дворце играла в прятки — с условием, что, если он тебя найдет, подаришь поцелуй... А поцелуй твой — земляника... В той комнате, где белые цветочки разрисованы до потолка, он был тебя готов настигнуть и!... поскользнулся! Ты ножку на его дряблую грудь вознесла, а он хрипел, что, умирая, будет помнить этот миг, как счастье...» — «Врут».

Дзинь — грустно выпили.

И Марлен вздохнула: «А я уверена, что когда мы с тобой умрем — что, конечно, жалко — мы обе женщины, мы нежности полны и могли бы еще приласкать кого-то, кому грустно — но когда умрем, какой-нибудь продюсер Рапопорт затеет фильм на много миллионов про то, как ты скакала на свинье — дзинк! — на голом Черчилле, московская чертовка! Нас укорят все постники земли, что мы над ним смеемся, нет, мы просто знаем — лучшее предназначение мужчин — служить передвижным средством для женщины...».

«А хочешь, я спою?» — улыбнулась Лёля. «Пой, Serdeсhko!» Тут все закричали «просим! просим!» — а Жека Симонов начал трень-трень-трень!

«Но, друзья, я дама в возрасте, — объяснила Лёля, — фривольных песен больше не пою...» — «Просим! Просим!» — «...пою про что-нибудь возвышенное... про природу...» — «Просим!» — «...про мудрость прожитых лет...» — «Просим!» — «...даже успехи производства и будни заводские мне в новых песнях не чужды...» — «Просим!» — «...меня так часто упрекали за пошлость моих песенок, что теперь я твердо решила научить морали...» — «Просим!» — «...ведь, что ни говорите, а какой пример мы подаем молодому поколенью?..»

 

Лучше всего на свете,
Ответьте нам, мудрецы,
Может быть, может быть, может быть, —
Моральные образцы!

 

Ей-ей! Моральные образцы! (хором)

 

Лучше всего на свете,
Ответьте нам, мудрецы,
Может быть, может быть, может быть, —
За свободу борцы!

 

Ей-ей! За свободу борцы! (хором)

 

Но все-таки лучше на свете,
Узнайте же, мудрецы:
Шепотом... шепотом... шепотом —
У девок, конечно, (Лёля сделала паузу и речитативом) —


А вы что подумали, шалунишки?
Накрахмаленные чепцы?

 

 

8.

Хоть убейте, хоть заставьте поверить, что Шанель номер пять — лучшие в мире вонючки! — говорила Лиза Лухманова, — хотя вонючки, может, и неплохие — все-таки их придумал русского розлива французик Эрнестик Бо, — хоть заставьте признать, что булки-коленки Мэрилин Монро — эталон красоты, а губки-бефстроганоф Одри Хепберн — эталон губок, но я все равно буду представлять свою любимую тетку Лёлю в белом тюрбане и алом палантине — верхом на голом Черчилле в итальянском дворике Ливадийского дворца под эту песню и радостное повизгивание! (Кстати, там есть еще куплет, но, во-первых, он не про женский пол, а, во-вторых, кх-а, не вполне литературен.)

Дочь Сара Черчилль (понятно, Клемми-супружница что-то разнюхала и послала конвой) кричала:

— Папа! Папа!

А Сталин и Рузвельт смотрели в окно, несколько растерявшись (а вы на их месте не растерялись бы?) Но дипломатически делали вид, что ничего странного не происходит — а прыжки все усиливались, боров начал брыкаться, сигать через фонтан, мять траву, биться о пальмы — трах-тах-тах! — раскалывать глиняные горшки...

Но был счастлив, потому что разве не для того Бог создал мужчину, чтобы при виде женщины ветер шальной пролетал в голове? (И это, как вы догадались, тоже цитата из «Золотых правил неотразимой женщины»).

* * *

Собственно, здесь я намеревался поставить точку. Но Лиза Лухманова, просмотрев рукопись, удивилась, как я смог забыть самый замечательный кадр из фильма Антуана Роланжа, единственного фильма, в котором мы видим вечно юную Лёлю Шан-Гирей в компании Любови Орловой и Александрова. Но какой кадр? Сначала лес, вызолоченный осенью, потом Лёля, потом она сбегает к Москве-реке (Антуан с камерой скачет за ней через корни и кочки), потом песчаная полоса, Лёля зачерпывает ледяную в ноябре воду — Орлова машет руками, визжа (мы, разумеется, не слышим — фильм-то немой, — но мимика красноречивей звука) — и Лёля только проводит мокрой ладонью по своему лицу — вот и весь кадр — дальше будет кадр с Александровым, хвастающимся штиблетами, которые он сумел не вымазать в мокрой глине, — но что здесь особенного в Лёле? — да никогда вы похожего лица не увидите... Хочется идти за ним и искать его. Так Галочка Фридман говорила. Вернее, «бочется бидти за бим и бискать его». Потому что плакала. Она, несмотря на габариты и древнейшую профессию, была чувствительная женщина.

 

 

 

Стр. 9

 *    Княжны Елены (фр.).

 **  Свободно (фр.).

 

Стр. 11

 *    Я вас приветствую, французская роза! (фр.).

 ** Даже очень русская фамилия (фр.).

 

Стр. 12

 *     Вы настоящая роза в компашке выдохшихся старичков (фр.).

 **  Дабы ошеломить молоденьких мужчин (фр.).

 

Стр. 15

* дружок (фр.).

 

Стр. 16

 *  Самый прекрасный витраж в азиатской Москве. Но лучший брильянт витража — вы, Лёля, не правда ли? (фр.).

** Ты очень мил, дорогой (фр.).

 

Стр. 17

 * Благодарю за партию (фр.)

 

Стр. 28.

 * Спасибо, устрицы (англ.).

 

Стр. 32

 *  Pigtail — самокрутка (англ.) Шарада из pig (свинья) и tail (хвост).

 

Стр. 33

*  Я люблю писателей, но не люблю трамбамбахтелей (фр.).

 

Стр. 34

*  Татарский жаргон (англ.).

 

 

Стр. 35

* Вот (фр.).

 

Стр. 37

*     Наша новая звезда (фр.).

 **   Конечно (фр.).

 

Стр. 38

*   Разве вы не обещали мне приезд Принцессы Крымской? (англ.).

 

 

Стр. 44

*   Это всё (фр.).

 

Стр. 48

*  Вольный мальчик (фр.).

 

Стр. 56

*    Эйфелева башня (фр.).

**  Прекрасная русская (фр.).

 

Стр. 58

*  Кое-как (фр.).

 

Стр. 62

*   Денег (фр.).

** Любезного (фр.).

 

Стр. 63

*   Суета сует (лат.).

** С превеликим удовольствием (фр.).

 

Стр. 64

*   Ваш король (фр.-каталанск.).

 ** Первый (фр.).

 

Стр. 66

*   Это просто, друзья, — летать (фр.).

 

Стр. 68

 *  Пляска на свинье (англ.).

Версия для печати