Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2014, 4

Попутное чтение

гутенберг

Есть чтение принудительное — у редактора это, понятно, рукописи. Есть то, какого, обычно для перечитывания, требует душа. И развлекательное (вернее, отвлекательное) чтение тоже есть.

А это — попутное, и мне хотелось бы, отступая от рецензионного канона, не столько проанализировать книги, в случайном порядке оказавшиеся в поле зрения, сколько передать впечатления, ими вызванные.

Владимир Рецептер. День, продлевающий дни…
Книга стихов 2009—2013. — СПб.: Журнал «Звезда», 2014.

Они дружили почти полвека — московский критик Станислав Рассадин и питерец Владимир Рецептер, актер, режиссер, пушкинист, прозаик и, конечно же, поэт. Два года назад Рассадин ушел из жизни, и Рецептер на похоронах дал себе (и нам) слово, что напишет о друге роман без вранья, основанный на их переписке и разговорах, тех самых, которым, казалось, не суждено будет никогда исчерпаться… «Знамя» ждет этот роман, зная, как силен и искусен наш давний автор именно в стилистике свободного повествования о собратьях — людях театра и отечественной словесности.

Другое дело, что такие книги не вдруг пишутся. Поэтому вперед высланы стихи, и цикл «На смерть друга» стал естественной сердцевиной новой книги поэта, где в частотном словаре первенствуют глаголы «прощать» и «прощаться» со всеми их производными и всею своею аурой.

Отрокам и отроковицам, чей день только начинается, эти стихи ни к чему. Зато у тех, у кого, как и у поэта, как и у многих из нас, «за два года прибыло пять смертей», они вызовут несомненный отклик. Петроград — Ленинград — Петербург теперь открывается Рецептеру прежде всего как некрополь, и мысленный разговор с ушедшими (от Елены Шварц до Алексея Германа) стал, похоже, для него важнее, чем попытка войти в резонанс с поколениями, еще только едущими на ярмарку.

Сергей Каледин. Черно-белое кино. Рассказы. — М.: АСТ, 2013.

Что Сергей Каледин — писатель от бога, стало понятно уже после «Смиренного кладбища» и «Стройбата». Отметив изрядный творческий потенциал, умноженный еще и энергией профессионального правдолюбца, от него многого ждали. А он взял да и убыл лет двадцать назад в глушь (не слишком, впрочем, дальнюю, скорее дачную), изредка выныривая из нее с рассказами. Всегда мастеровитыми, свидетельствующими о твердой руке и точном взгляде, но какими-то, прости господи, необязательными.

Чаще всего байки, россказни и бывальщины — из жизни окрестных мужиков, полукрестьян-полубомжей. И, это в особенности, из жизни бесчисленных родственников и свойственников самого автора, где все так перепутано, что без бутылки, истинно, не разберешься. Каледин и не зовет нас разбираться, давая понять, что эта вот мешанина, чехарда и чересполосица, этот сор судеб и есть жизнь. А совсем не то, что мы о ней думаем, что пишут в газетах и что мы помним по русской классике.

Читаешь — и раздражаешься: ну, на какой мне, простите, ляд все эти Лены, Мани, Оли, Андрей Иванычи и Михал Петровичи с их мелкими грехами и орлиными (обычно с похмелья) воспарениями?.. Эх, кабы, думаешь, такой, как у Каледина, дар рассказчика да оборотить бы на существенные цели…

С другой стороны — читать почему-то все равно интересно. И время, что ушло на чтение, не кажется потраченным напрасно. Поэтому, может, и выбрал он, Сергей Каледин, свой образ жизни и свой литературный маршрут в свое время верно — но только не по нашим ожиданиям, а по себе?.. Дух, в конце концов, дышит, где хочет, а не там, где мы его рассчитываем встретить.

Татьяна Кузовлева. Мои драгоценные дни: Стихом разбуженная память. —Нижний Новгород: Деком, 2013.

Со стихами Татьяны Кузовлевой у меня как-то не срослось. Умом их достоинство понимаю, но… что ж поделать, если нет во мне, по-видимому, органа, который отзывался бы на душевность и сердечность — импульсы, для нее ключевые.

Так что и за эту книгу я брался с некоторой опаской: пойдет ли, мол, чтение? А оно вдруг пошло, да еще как! И душевность, куда ж ей деться, не раздражая, вошла в состав доброжелательности, доброй памятливости, с какими рассказывается и об именитых собратьях по перу, и о не слишком именитых, и о мало кому известных. К именитым, кстати сказать, особенно к именитым женщинам, Кузовлева как раз по-строже; черта чисто женская — целуясь и секретничая с подругой, не упустить из виду, вдруг пригодится, и неудачный фасончик ее наряда, и интрижку, о которой лучше бы никому не знать. Но это так, мимоходом, поскольку главное в этой книге — хвала ушедшим. Спасибо, что все они были и составили судьбу автора — от Михаила Светлова до Бориса Васильева, от Юлии Друниной до Риммы Казаковой.

Ловишь себя на острой зависти: повезло, мол, автору всю жизнь прожить в кругу добрых людей. И осекаешься: да нет, это надо иметь такое счастливое устройство зрения и — да, да! — души, чтобы каждый встреченный на пути человек увиделся и запомнился добрым, а каждый день — драгоценным.

Энциклопедия литературной жизни Приамурья XIX—XXI веков. Составление, редактирование, вступ. статья А.В. Урманова. —Благовещенск: изд-во БГПУ, 2013.

«На Амуре в дореволюционное время, — пишет, предваряя этот безукоризненно подготовленный том, профессор Урманов, — не появилось ни одного литератора, получившего всероссийское признание…»

Не появилось, продолжим эту мысль, и позже. Союзы писателей, разумеется, действуют. Действуют и писатели — так что всем им — от слагателей многопудовых исторических романов до девочки, выпустившей свою первую книгу в 12-летнем возрасте — нашлось место в энциклопедии, и у каждого есть, оказывается, своя творческая индивидуальность, за каждым числится больший или меньший вклад в отечественную словесность.

И беда не в том даже, что имен литераторов Приамурья (как, равным образом, литераторов Ставрополья или Оренбуржья) почти не знают за пределами своих регионов. Дело хуже: рискну предположить, что и в самих этих регионах, если что и читают, то по преимуществу все тех же Пелевина — Акунина — Сорокина. Или милорда глупого, да хоть бы даже и не глупого.

Исход поединка региональной команды со сборной всего литературного мира предрешен. И что же делать? Очень просто: смотреть на словесность не как на арену для состязаний и схваток, а как на среду, где никто не лишний и у каждого писателя есть свой шанс, своя линия в общем спектре. Не срываясь в пустую похвальбу, от которой так трудно удержаться региональным патриотам: мол, «в Белогорске живет прозаик, равного которому нет в Приамурье», тогда как NN — «может быть, самый проникновенный лирик Приамурья». Но и воздавая всем, кто взялся за перо, должное.

 

 

Ю.А. Говорухина. Русская литературная критика на рубеже XX—XXI веков. —Красноярск: Изд-во СФУ, 2012.

Книжки из Красноярска в Москву идут долго. Даже если их специально разыскиваешь. А монографию Юлии Говорухиной я именно что разыскивал, здраво предполагая, что найду в ней и самого себя, и своих товарищей по литературно-критическому промыслу.

Нашел, конечно: в книге детально, куда уж подробнее, разбирается практика «Знамени», «Нового мира», «Октября» и «Нашего современника». Наталье Ивановой, Владимиру Бондаренко, Марку Липовецкому, Вячеславу Курицыну, Дмитрию Быкову посвящены отдельные главы. Не забыты и десятки других, знакомых по периодике.

Знакомых, но в исследовании Говорухиной как-то не опознаваемых. Всё вроде бы правильно, часто умно и дельно, коммуникативные стратегии на месте, интенции расчислены, прагматический эффект учтен; в общем — процитирую разок — «рефлексия на затекст оказывается по объему значительнее собственно рефлексии на текст». Так что искомую степень и я бы автору присудил не колеблясь.

Блоха подкована, и велика ли беда, что в результате аналитических процедур она перестала подавать признаки жизни? Наука в ее диссертационном изводе, что тут скажешь, знает много гитик, и лишь одно ей, похоже, недоступно: передать живое биение авторской индивидуальности, неповторимость писателя — а кто же, если говорить всерьез, критики, как не писатели?

 

 

Елена Невзглядова. Блаженное наследство: Заметки филолога. —
СПб:. Журнал «Звезда», 2013.

Елена Невзглядова — прирожденный педагог. Во всяком случае, она так ясно, с таким знанием дела и с такой убежденностью рассказывает о Баратынском и Чехове, о мемуарах Федора Фидлера и жизнепонимании отца Александра Шмемана, о достоинствах лирики Александра Танкова и Ксении Дьяконовой, что ее увлеченность несомненно передастся…

Кому? Тем, разумеется, кто смотрит на жизнь и поэзию так же, как сама Елена Невзглядова. Или тем, кто готов как свой принять именно этот символ веры. Им, наверное, тоже, как автору этой книги, ясно, что стихи Велимира Хлебникова имеют с поэзией мало общего, а прославленное «Бобэоби пелись губы Вэоэми пелись взоры» тоже кажется «бессмысленно-смешным, а не блаженно-бессмысленным». И они тоже подойдут к лирике Елены Шварц как к «вторичному такому, пожилому обэриутству». А стихи Аркадия Драгомощенко, Елены Фанайловой или Марии Степановой, по-видимому, будут читать вслух, «развлекая гостей, за чаем: смеются до упаду!».

Как? Неужели эти авторы могут быть хоть кому-нибудь близки, — недоумевает критик. «То, что их успех — не случайный казус, так странно, что невозможно с этим смириться. Нет объяснения!»

И не будет — до тех пор, пока взгляды и вкусы, не совпадающие с нашими, будут казаться нам «странными» и нуждающимися в немедленном исправлении.

Увы или ура, но это не по силам даже такому неуступчивому, хотя, разумеется, опытному и просвещенному стражу классических устоев, как Елена Невзглядова.

 

 

Версия для печати