Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2014, 3

Империя, как любовь…

Стихи

Об авторе | Михаил Юрьевич Кукин родился в Москве 7 октября 1962 года

Об автореМихаил Юрьевич Кукин родился в Москве 7 октября 1962 года. Окончил филфак МГПИ, работает редактором. Стихи публиковал преимущественно в журнале «Знамя» (№ 4 и № 12 1998; № 9 2000; № 12, 2001; № 11 2003; № 7, 2007; № 10, 2008). Автор книги стихотворений «Коньковская школа». Живет в Москве.

 

 

 

 

* * *

Я тебе принесу
ночной городской еды – 
крылья из KFC, 
чипсы и шоколад. 
Мы сядем с тобой за стол – 
тихие, тише воды, 
послушаем, как времена
листвой за окном шуршат.
 
Заваришь китайский чай.
Выложу снедь на стол. 
Чокнемся – за любовь, 
за детей, за друзей.
Опальный телеканал –
эсер, либерал, нацбол – 
покажет свой баскетбол 
вечных тем и идей.
 
А снег где-то там, где Ла-Манш 
сжимается в Па-де-Кале,
где пьёт кальвадос Нормандия,
Эльзас – гевюрцтраминер, –  
снег оттуда придёт, 
прижмётся к русской земле 
и изукрасит наш двор 
на японский манер.

 

 

* * *

Мне суждено умереть. Тебе суждено умереть. 
Не так, как раньше, когда мы на треть 
моложе были, когда философски 
смотрели на это, как учит нас Эрвин Панофски:
вот кувшин опрокинутый, вот упавшие лепестки...
Какие там лепестки! 
Шприцы, ночные горшки, 
памперсы, утки, таблетки горстями, 

и попробуй вспомни, что были гостями
на долгом, счастливом празднике, удержи
благодарность хозяину дома, нет, ты скажи
вместо: за что? – спасибо за всё!
и перед разлукой 
подожди ещё чуть, не отнимай, пожалуйста, руку. 
Да, помолчим. Просто за руку подержи. 
 
И посмотри: занавеска, видишь, вздувается,
вот и Боргезе сады золотые,
вот апельсины и розы, флоксы и яблоки –  
здравствуй, сухая прохладная осень! – 
море Эгейское, Альпы над озером, 
и на террасе пустые 
стулья плетёные, лёгкие,
и мы их с тобой переносим 
ближе к перилам.
Чьи-то фары мелькнут на дороге за чёрным утёсом.
Полночь пахнет костром, 
прелым листом и молодым кальвадосом.

 

 

* * *

 Мне теперь кофейку, кофейку бы... 
И зачем мы вчера, ведь слова – это только слова, 
ведь слова, как вода, огибают упрямые формы 
парапетов, мостов и опорных колонн,
протекают, проходят – над ними не властен закон, 
невозможны угрозы, реформы, 
только грозы возможны, и спьяну ввалившийся в окна озон,
и упругий гудок электрички, бегущей к тому, кто стоит на платформе, 
упираясь затылком в звенящий тугой небосклон – 
 
ты прости, я
не то говорил, огород городил, 
сам себя раскрошил на куски, 
нынче сухость такая – как будто торфяник горит, 
ох, горят мои трубы! –  
я из глины, колодец в пустыне, моя пересохла гортань – 
и куда я собрался, поехал в такую-то рань? – 
только фраза одна, 
как значок ожиданья загрузки в окошке Ютьюба – 
если жахнули рому вчера, 
то ли попросту много, а то ли пошёл
не туда,  
говорят ведь в народе: не пей молодого Сантьяго де Куба
семилетний Аньехо, как минимум! – 
впрочем, опять не про то, не туда... 
Знаешь что? 
Мне сейчас кофейку, кофейку бы.

 

 

* * *

Разболится плечо – и никак ты его не уложишь, 
Ни с того ни с сего вспоминают ночные мозги: 
Был у Рембрандта друг, гениальный Ян Ливенс – и что же? 
Вровень в Лейдене шли! – та же умная точность руки, 

 

те же нежность, и дерзость, и взгляда волшебная свежесть, 
свет и тень, золотистые кудри... 

А вот и выходит на круг: 

 

То ль эпоха слепа, то ль Фортуна крива – 
хоть талант и учители – те же,
а лежишь, вспоминаешь в потёмках: 
был у Рембрандта в юности друг...

 

 

Равенна 

 

Империя, как любовь:
её возвратить нельзя.
 
Дышат иначе, иначе смеются
юные племена.
 
На стёртых ступенях сидят,
носят обломки имен.
 
Другие поводы к войнам, 
другие напитки, 
другие культурные стереотипы – 
 
но вот уже сами они и их короли превращаются в сон.
 
Мерцает мозаика. Своды просторны. 
Вечерняя мгла затекла в галереи,
подняв удивленные брови аркад.
 
Входящий, вглядись в наши лица.
С надеждой мы смотрим вперёд.
С надеждой ты смотришь назад.

 

 

* * *

Опытный, разборчивый, унылый,
что ты хочешь от своей души?
Вот встают осенние светила,
начисто отмытые от лжи.
 
С чем сражаешься? Что любишь? Чем взволнован?
Что в потёмках различаешь ты?
Синее неоновое слово,
тротуар и чёрные кусты.

 

 

На берегу  

                    

Нет смысла говорить.
Давай молчать.
Смотреть и слушать.
 
Смеркается.
Сливаются опять
Вода и суша.
 
В неразличимо дымной синеве,
где голубее, где лиловей.

И два огня – тот прямо, тот правей.
Ни слова.

 

А мы, отец, сойдёмся ли когда
П
оверх всех разногласий наших, споров
О сложном прошлом, смутном настоящем – 
Слепых, односторонних, как всегда?
 
На берегу какой-то человек
остановился, снял одежду, сделал шаг
навстречу небу и потом застыл,
чуть заступив, стоит, во мглу смотрящий. 
Наверно, проверяет: как вода?

 

 

Супермаркет

 

Бордо и греческое масло.
Шагай, поскрипывай, скучай. 
Тет де муан – не жизнь, а сказка.
Зелёный – лучше белый – чай.

 

Тележка снедями набита,
червём изъедена душа. 
Расплачивайся – и на выход, 
поскрипывая, не спеша.

 

 

* * *

Еду с работы. Как вы, друзья?
Полночь, конечно, но вдруг
Рюмками дружно о рюмки звеня,
Где-то пирует наш круг?

 

Может, у Кости? (У Феди навряд!)
Может у Коли? Хотя...  
Слышу отсюда, как споры гремят!
Хохот – минуту спустя.

 

Едет и едет подземный вагон.
Ладно, я что? Ничего.
Мне остаётся один перегон, 
Надо проехать его.

 

Выйду под розовым небом зимы,
Гляну на глянцевый наст. 
Смотрит с плакатов, мигает из тьмы 
Время, сожравшее нас.

 

 

Пётр и Павел 

 

Говорят, этот Савл ещё и не в меру гневлив!
Буквоед и святоша! Мальчишка ещё, а святее святых патриархов!
Фарисейское семя! Собака! Ублюдок ехидны!
 
Как от жала его уклониться, 
от когтей его злых заховаться
Хорошо бы на север, домой, 
вместе с братьями – рыбу ловить и молиться... 
А на этих наткнёшься –
одежду порвут, изобьют – не подняться.
 
Помоги как-нибудь! 
Только солнце, и белая пыль на дороге. 
Ну и как это можно – пойди, обними брата Павла?

 

 

* * *

Как разворачивается слева 
(как бы лениво, величаво),
вздуваясь от земли до неба, 
стремительно сдвигаясь вправо, 

 

сгущаясь белизной кромешной,
дав залп у башен монолитных, 
кипящая, в чьи недра вмешан
весь Бах с моторикой сюитной,

 

как мирозданье, даром даденная, 
сама себе – и смысл, и цель, 
распахнутая, многоядерная
и всё обнявшая метель,

 

где в миллионах вентиляторов, 
раскрученных полёта для
от счастья задыхаясь, спрятана 
любовь моя и жизнь моя.

 

 

* * *

Серое небо, серая вода,
еле заметные их наплывы 
и переходы.

Я уехал отсюда, вернулся сюда.
Здесь плохая погода, но не всегда.
Через день ничего погода.

Северо-западный ветер прикладываю к глазам, ко лбу,
Оборачиваюсь – и вижу город в два этажа, котельной трубу
и другую трубу, кожевенного завода.

На душе просторно, молодо, хорошо.
На востоке ясно, на западе – дождь пошёл.
Я тем временем по мосту перешёл, 
то в небо глядя, то в воду.

 

 

* * *

Сверху чиркнула спичка. Округа молчит. 
Шорохи шин легки. 
Подлетая к Осташкову в летней ночи, 
заныриваю в стихи.

 

Распахнулось – раз, распахнулось – два,
а на третий раз – разошлось далеко: 
чернильные зеркала,

лиловые рукава,
синее молоко.

 

Версия для печати