Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2014, 12

Попутное чтение

ГУТЕНБЕРГ

 

Язык переводческой науки: Терминологический компендиум научной отрасли «транслатология». Составитель, ответственный редактор — доктор филологических наук, профессор В.И. Шаповалов. — Бишкек, 2014.

Название этого «инновационного проекта МОиНКР / КРСУ НИИ ИР № 0006982» звучит устрашающе. И объем — 1228 страниц энциклопедического формата, более тысячи словарных статей с отсылками к тысячам опять же источников на многих языках мира — повергает в почтительный трепет.

А между тем мало какая книга может стать столь увлекательным чтением для филологов, теоретиков и практиков, работающих в сфере межкультурных коммуникаций, как эта (назовем ее наконец по достоинству) «Энциклопедия перевода». Группа ученых из Кыргызско-Российского Славянского университета под водительством профессора В.И. Шаповалова не один, надо думать, год работала над сбором и упорядочением, систематизацией разнородного материала, вводила твердый терминологический костяк внутрь многоязыкой художественной плоти, искала способы наиболее адекватно передать опыт, накопленный поколениями переводчиков на всех континентах. Результатом и явилась эта книга, эпиграфом к которой могли бы стать слова: «Все, что вы хотели узнать о художественном (как, впрочем, и деловом) переводе, но не знали, у кого спросить».

Спросите теперь у профессора, поэта и переводчика Вячеслава Шаповалова. Перед нами ведь и коллективный труд, и, безусловно, авторский проект. Я в транслатологии, как называется эта отрасль научного знания, почти ничего не понимаю. Но в состоянии, как каждый из нас, читателей, оценить и отвагу исследователя, взявшегося за неподъемное дело, и изящество, с каким он, максимально избегая гелертерской сухомятки, проясняет самые темные места и излагает не только общепринятые истины, но и собственный взгляд на профессию, связующую народы и культуры.

 

Юлий Дубов. Лахезис: Роман. — М.: Книжный Клуб Книговек, 2014.

Роман «Большая пайка» (М., 1999), давший сюжетную основу нашумевшему фильму Павла Лунгина «Олигарх», и повесть «Теория катастроф» («Знамя», 2000, № 9), наверное, и посейчас остаются самым впечатляющим художественным исследованием российского капитализма эпохи первоначальной мясорубки. Еще бы — ведь эти книги написал не сторонний наблюдатель, а ближайший сотрудник Б.А. Березовского, один из руководителей памятного «ЛогоВАЗа». И написал он эти книги так, как только и должно: без плетения словес и без досужих экивоков, ясно, прозрачно, твердой рукой, так что их и нынче смело можно рекомендовать новому поколению: прочтите — и вы получите не только удовольствие, но и знания, а они всегда не лишни.

«Лахезис» (так, если кто забыл, в греческой мифологии звали одну из трех богинь судьбы) — совсем иное дело. Новые сведения о жизни, уникальный, штучный опыт, который отличает именно этого автора от всех прочих, и в новом романе, конечно, содержатся, но их приходится выковыривать, будто изюм из булки. Так что вздрогнешь иной раз от поразительно точных оценок сегодняшней действительно-сти, порадуешься пластически выверенным сценам, обычно связанным с детством и юностью героя-рассказчика, и вновь погружаешься в такой спутанно-перепутанный клубок триллероподобных страстей, психоложества и чернухи, фантасмагории и мистики, что его, боюсь, никакая мойра, никакой Голливуд не разберут на нити внятного повествования.

Помилуйте, мне возразят, но ведь так замысловато вообще нынче пишут романы, когда хотят, чтобы они выглядели современными. Я знаю. Оттого и грущу. То обращая и к Юлию Дубову, и ко всем, кто романы пишет по-современному, раздраженную пушкинскую реплику «Да говори просто — ты довольно умен для этого», а то и вовсе извлекая из памяти совсем уж архетипическое: «Будь проще и народ к тебе потянется…».

Я бы хотел, чтобы к Юлию Дубову, писателю, вне сомнения, одаренному, потянулись. И поэтому жду, что последует дальше — не похожее ни на «Большую пайку», ни на «Лахезис».

 

Андрей Турков. На последних верстах: Книги. Судьбы. Споры. — М.: Новый ключ, 2014.

В девяносто лет, а эта книга вышла аккурат к юбилею, писатели, кто дожил, обычно подводят предварительные итоги. Дело хорошее, но явно не по Андрею Михайловичу Туркову. Седой мальчик, он вновь «на тысячу ладов» пускается в «не-оконченные споры» (словами, что в кавычках, назывались, напомню, давние и сейчас, впрочем, не остывшие турковские книги).

Газетные статьи, журнальные рецензии, едкие реплики, некрологические заметки, комментарии — все то, что сошлось в сборнике «На последних верстах», — движимы надеждой: «Все минет, а правда останется». И движимы ясным знанием: для того чтобы о былом осталась к завтрашнему дню именно правда, надо снова и снова напоминать, уточнять, объяснять, осаживать профессиональных лгунов и поддерживать тех, кто правду тоже ищет, хотя и по-своему.

Меня эта неустанная задиристость восхищает. Как восхищает и удивительная, едва ли не одному Туркову присущая интеллектуальная деликатность: говорить только то и только о том, в чем он уверен, не втягиваясь (почти нигде) в толковище о книгах и писателях, появившихся в последние два десятилетия. О героях нашего времени пусть пишут другие — те, что моложе на поколения. На чужое поле Андрей Михайлович не зайдет, но своего не оставит.

Совсем как герой классического рассказа Леонида Пантелеева «Честное слово».

Я же ведь вам уже сказал: седой мальчик.

 

Андрей Назаров. Прочерни. — USA: Franc-Tireur, 2010.

Андрей Назаров печатается редко. Так редко и такими коллекционными тиражами в таких обычно труднодоступных местах, что его имя, боюсь, уже стали подзабывать. Я не о шир. нар. массах, конечно, — их любовью писатель, живущий послед-ние десятилетия в провинциальном Копенгагене, сроду не дорожил и сроду к ним не адресовался.

Я — о знатоках, о гурманах. О тех, кто выше сюжета, порою даже больше мас-штабности художественной задачи ценит именно ф р а з у — ее летучую тяжесть, ее кичливое благородство. Обеспечиваемое исключительно порядком слов.

Николай Гумилев — вы, конечно, помните — любил цитировать формулу Кольриджа, что поэзия — это лучшие слова в лучшем порядке. Так и тут: замысел, тянущий, предположим, на повесть, спрессовывается в новеллу — иногда на страничку, а часто и на один всего абзац. Короче, еще короче. Правило о чередовании плотностей текста, обязательное для прозы, уступает у Назарова первенство закону тесноты стихового ряда, такой тесноты, что и шильце между слов не просунешь.

Наскоро эту маленькую книжечку не пробежишь. Читать придется медленно, время от времени откладывая в сторону — чтобы передохнуть. И чтобы вновь отправиться в увлекательное путешествие — от слова к слову, от смысла к смыслу.

 

Аркадий Штыпель. Ибо небо. — М.: ОГИ, 2014.

Поэта Аркадия Штыпеля знают, я думаю, человек триста. Да и как большему числу узнать: в статусных журналах, исключая «Арион», он со стихами появляется крайне редко, сборники выпускает еще реже. Так что знаменит, скорее, как колоритная фигура литературной Москвы и литературной Украины: берет, трубка, борода. То ли артист, то ли ребе. Непременный завсегдатай того, что называют тусовками. И победитель, говорят, всевозможных слэмов — это когда стихотворцы, сойдясь в круг, соревнуются в декламации и жестикулировании.

А на бумаге?..

На бумаге стихи Штыпеля чаще всего выглядят недотянутыми. Какие-то, прости Господи, экспромты — обычно остроумные, блещущие находками — и рифменными, и метафорическими, и смысловыми. Но все-таки экспромты, и, кажется, требуется всего одно, последнее усилье, чтобы лирическая миниатюра превратилась в лирический chef-/d’oeuvre.

Прирожденный версификатор, чуткий интерпретатор чужого слова (тут подтверждением вошедший в книгу блистательный перевод пушкинского стихотворения «Мороз и солнце; день чудесный!» на украинскую мову), Аркадий Штыпель, вне сомнения, мог бы совершить это усилие. Но он его не делает. Потому, рискну предположить, что бережет живую спонтанность стихоговорения и осознанную небрежность (как бы, якобы небрежность) предпочитает тщательности отделки. «Всяко разно», — выставлено в колонтитул страниц, где русские стихи, и действительно — всяко разно.

Мне как читателю это не близко. Но — если с умом и талантом — то и так можно. А ум и талант автора проявлены в стихах с несомненностью. Поэтому жаль, что и после этой книги Аркадия Штыпеля запомнят человек триста. Во всяком случае, тираж сборника именно таков: 300 экземпляров.

 

 

Версия для печати