Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2014, 10

Попутное чтение

гутенберг

 

Лена Добужинская. Мои дорогие мальчики. — USA: Franc-Tireur, 2014.

 

Лена вспоминает о Гене. Вдова — о своем покойном муже, писателе Геннадии Абрамове (1941—2011).

Я с ним не то чтобы дружил, но мы знались в течение трех десятилетий, и могу подтвердить: человек был и умный, и тонкий, и чуткий, и энциклопедически образованный, и неизменно добротворный. Замечательный, если уж одним словом. Из самых лучших.

И вот это как раз, боюсь, помешало ему, как должно, утвердить свое имя в литературе. Такое она, увы, поле, что без амбициозности и воловьего, ничего и никого вокруг не видящего упорства не выживешь. «Все зависит от силы пробоя», — говаривал наш с Геннадием Михайловичем давний приятель, и так ли он был неправ?

А Гена весь ушел в любовь и виноватился — Лена об этом вспоминает, — когда слишком надолго, ему казалось, изменял любимой женщине с неподдающейся повестью. Или с романом.

Так что и эта книга вышла не как обычно у писательских жен — о книгах, о литературных связях и взаимоотношениях, о друзьях и недругах, — а о любви. Слава Богу, взаимной.

Творческую биографию писателя по воспоминаниям Лены Добужинской не восстановишь. А вот позавидовать — и ему и ей — можно.

 

Михаил Веллер. Любовь и страсть. — М.: АСТ, 2014.

 

Странные штуки выкидывают подчас русские писатели: пускаются, например, под старость пасти народы и/или учиться грамоте у крестьянских детей.

Вот и Михаил Веллер. Ведь как славно начинал — остроумными «Легендами Невского проспекта», памятной повестью «Ножик Сережи Довлатова» в «Знамени». Выпустил несколько десятков книжек разного достоинства, и вдруг… Вдруг не только стал звездой телевизионных ток-шоу, но и — шутка сказать, единственный, может быть, у нас случай — трехтомным трактатом утвердил собственную философ-скую систему, именуемую энергоэволюционизмом.

Литературные критики — по крайней мере статусные — писать о нем перестали. И в номинационных списках заметных литературных премий его имени тоже нет. Да и как номинировать, предположим, «Любовь и страсть», если Веллер в этом роскошно изданном фолианте задался целью не литературе послужить, а обучить науке страсти нежной вот именно что «крестьянских детей». Или тех, кто замещает сейчас эту вакансию — то есть неуков, книжек вообще-то не читающих, но согласившихся узнать самые ходовые библейские и античные легенды, а также получить, в кратком пересказе, представление о десятках сюжетов мировой классики — от «Тристана и Изольды» до, разумеется, «Лолиты».

Сомневаюсь, что на эту книгу появятся более пространные, чем моя, рецензии в литературной печати. Но не сомневаюсь, что ее с жадностию проглотят те, кто в радио- и телеэфире привык Михаила Иосифовича слушать.

И слушаться.

 

Борис Примеров. И нецелованным умру я… Стихи и поэмы. Предисловие Марины Кудимовой. — М., 2013.

 

И в жизни, и в литературе мы с ним были антиподами. Как земляки, здоровались, конечно. Но… В наши молодые 60—70-е он исступленно, до взвизга, клял то, что тогда называли «книжной поэзией» и что в моих глазах только и было поэзией. А в 90-е, когда ненавистная мне Советская власть наконец-то приказала долго жить, выбил, будто на меди, чеканные строки: «Когда-нибудь, достигнув совершенства, Великолепным пятистопным ямбом, Цезурою преображая ритмы, Я возвращусь в Советскую страну, В союз советских сказочных республик, Назначенного часа ожидая, Где голос наливался, словно колос, Где яблоками созревала мысль, Где песня лебединая поэта Брала начало с самой первой строчки, И очень грубо кованые речи Просторный возводили Храм Свобод. Там человек был гордым, будто знамя, Что трепетало над рейхстагом падшим…».

Воля ваша, так, но очень редко, бывает. Все — чужое, все кажущееся тебе фальшивым, и все — поэзия. Как случилось, может быть, только у Александра Межирова в его — что ни говорите, а все-таки бессмертном — стихотворении «Коммунисты, вперед!».

Вот и сейчас, листая книгу, вышедшую спустя почти двадцать лет после смерти Бориса Примерова, я, совсем как в молодости, ежусь от несовпадения и наших чувств, и наших мыслей, и наших культурных, простите мне ученое слово, приоритетов. Но глаз нет-нет да и выхватит сильную строку, потом другую, остановится на строфе, которую стоило бы обдумать, а еще лучше — запомнить, вернется назад, снова двинется вперед — от стихотворения к стихотворению…

Не мой поэт. Совсем не мой. Но поэт.

Леонид Шевченко. Саламандра. Предисловие Елены Ластовиной, составление и послесловие Сергея Калашникова. — Волгоград, 2014.

Когда поэт умирает, его стихи укрупняются. И даже в том, что казалось биографическим «сором», угадывается задним числом некий высший промысел.

Леонид Шевченко — а я помню его по семинару, который мы с Татьяной Бек вели в Литературном институте — очень торопился. Все успеть, все попробовать, на все нанести свою мету. Будто знал, что век его уже измерен, и надо свои дни заполнить стихами. Результат — прижизненные книги с выразительными названиями «История болезни», «Рок» и вышедшей спустя год после нелепой смерти сборник «Мистерии». А теперь вот — «Саламандра», вся составленная по рукописям 1997 года.

Читать трудно. И не только потому, что тебе известна трагическая подкладка самых безмятежных, казалось бы, стихов, благо, безмятежности в книге совсем не много. Больше надсады, и голос чаще звучит, будто сорванный до хрипа, и нет ни секунды на то, чтобы притормозить и довести эту лихорадочную стенограмму мыслей и чувств до уровня лирического шедевра.

Кто знает, будь Леониду Шевченко отпущено подольше, он бы еще, возможно, вернулся к этим стихам, сделал их суше, точнее, короче. Оставив только шедевры и то, что прочитывается как свидетельство — о времени и о себе:

 

Когда я Слуцкого пролистываю том,
Я вспоминаю сумасшедший дом,
Где я валялся. Во-вторых, державу,
Где вырос я и собирался жить.
Потом ее решили упразднить
Н
е объясняя, по какому праву.

 

Все кровь и пот, все это кровь и пот,
Я больше не поэт, не патриот,

Я психбольной, испуганная крыса.

Не время трехголовое мое
Меня волнует, а небытие,
В которое отправили Бориса.

Давид Самойлов. Памятные записки. Составление Г.И. Медведевой
и А.С. Немзера, предисловие Г.И. Медведевой, сопроводительная статья А.С. Немзера
. — М.: Время, 2014.

Откликаться на переиздания у нас не принято. А «Памятные записки» выходят уже в третий раз, все приращиваясь и новыми страницами из архива поэта, и новыми посильными соображениями публикаторов. Так что открыл я книгу лишь затем, чтобы оценить труды вдовы — Галины Ивановны Самойловой-Медведевой и Андрея Семеновича Немзера, ставшего в последнее десятилетие авторитетнейшим интерпретатором самойловского стиха и самойловской мысли.

Но Самойлов — из тех авторов, которого как откроешь, так и будешь заново читать, пока не доберешься до выходных данных издания. А потом уже, по закладкам, опять пройдешь к соображениям, что всегда внове, но сейчас вдруг особенно актуализировались.

Например, вот к этому:

«Ничто больше не сближает нашу правящую проходимскую элиту с нашей страждущей интеллектуальной эссенцией, чем презрение к народу.

Не знаю, достоин ли каждый народ своего правительства, но уж наша уксусная эссенция вполне достойна именно нашего правительства.

Ибо хамско-элитарный взгляд на народ вполне соответствует хамско-элитарному устройству власти.

Что, дескать, за народ, и кто он, и где он есть, если как бы вовсе и не существует, если можно с ним и так и эдак

Сказано еще в 80-е. Нет, что ни говорите, а умнейшим человеком был Давид Самойлович Самойлов, и как нам теперь оставить без внимания этого, вспомним цветаевское, умнейшего мужа России?

 

Версия для печати