Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2013, 6

Иван Елагин. Тяжелые звезды

Послесловие В. Синкевич

“Только звезды оставь…”

Иван Елагин. Тяжелые звезды. Послесловие В. Синкевич. — Владивосток: Рубеж, 2012.

 

В альбоме вокально-инструментальной группы Евгения Матвеева (Пермь) “Звезда полей” есть песня под названием “Звезды” на слова Ивана Елагина. В песне три куплета:

 

Ждем еще, но все нервнее курим,
Реже спим и радуемся злей.
Это город тополей и тюрем,
Это город слез и тополей.
Ночь. За папиросой папироса,
Пепельница дыбится, как еж.
Может быть, с последнего допроса
Под стеной последнею встаешь?
Или спишь, а поезд топчет версты
И тебя уносит в темноту...
Помнишь звезды? Мне уже и к звездам
Голову поднять невмоготу.

 

Первый куплет исполнители превратили в рефрен, поставив его и последним. В оригинале “Звезд” — двадцать пять катренов. Но в усеченном виде и нехитром вокальном исполнении стихи Ивана Елагина “пошли в народ”, что делает честь элитарным поэтам.

Иван Елагин (1918—1987) — поэт второй (военной) волны эмиграции. Он родился в 1918 году во Владивостоке в знаменитой литературной семье. Его дед Николай Матвеев-Амурский был известным журналистом и издателем, отец — поэтом-футуристом, пишущим под псевдонимом Венедикт Март. Литературное дарование досталось и следующему поколению: Ивану Матвееву (с конца 40-х — Ивану Елагину; такой псевдоним он выбрал, чтобы не быть репатриированным в Россию) и его двоюродной сестре, барду Новелле Матвеевой. В 1937 году в Киеве репрессирован отец поэта, а сам он во время Великой Отечественной сумел выехать в Европу. Умер Иван Елагин в 1987 году на другом краю земли, в Питсбурге (США), где и похоронен. “Владивосток — Москва — Саратов — Ленинград — Киев — Мюнхен — Нью-Йорк — таков “пунктир судьбы” Ивана Елагина, сумевшего соединить в своем творчестве две культуры — русскую и американскую. Отмеченный И. Буниным и высоко ценимый И. Бродским, поэт был возвращен “на родину только в 1998 году, когда в издательстве “Согласие” вышло его двухтомное собрание сочинений, подготовленное Е. Витковским”, — говорится в аннотации к данному изданию последней его прижизненной книги, которая печатается по изданию 1986 года (Анн-Арбор: Эрмитаж, 1986).

Эта книга имела особое значение для смертельно больного, осознающего близкий уход из жизни поэта. В нее включены семейные фотографии и послесловие Валентины Синкевич — поэта, переводчика, библиографа, депортированной в Германию во время Второй мировой войны, впоследствии переехавшей в США и дружившей с Иваном Венедиктовичем. В статье “Первый поэт второй эмиграции” Валентина Синкевич соединяет очерк о последних днях жизни поэта и спешной подготовке друзьями сборника “Тяжелые звезды” (поначалу автор назвал книгу “На тяжелой дороге”), заметки по истории его семьи с анализом творчества Елагина и содержания “Тяжелых звезд”: “Многие стихи Елагина можно считать созвучными русским поздним футуристам. Есть в них стремление к монументальности, обличающий пафос, есть даже некоторое “ораторство”, но все-таки нет “громогласности”… <Стихи> реалистичны — в самом широком смысле этого понятия… Елагин избегал формальной новизны (в строфике тоже). …В творчестве Ивана Елагина можно отметить несколько основных тем: террор, вторая мировая война и отрыв от родины… И особая тема: призвание поэта, его место в… мире и место его, Елагина, в будущем русской литературы. …Елагин не фиксировал внимание на деталях, его стихи не фрагментарны — он добивался общей выразительности: смысловой и структурной, четкости метафор и четкости слова. …Творчество Елагин понимал как благородное и глубокое применение идеи к искусству. В этом он очень русский поэт…”. С этими наблюдениями Синкевич трудно спорить, как и с дальнейшими замечаниями: что Елагин — поэт “автобиографический”, выбравший стихотворную форму вместо мемуарной, чтобы поведать миру свою горькую повесть. В книге часто встречаются “мемуарные” стихотворения (“Мой век! От стука…”, “Семейный архив”, “В тот год с товарных станций эшелоны…”) и циклы автобиографических и исповедальных стихов: “Беженская поэма”, “Личное дело”, “Олимпиада”; а стихи “Память”, “Наплыв”, “Нью-Йорк — Питсбург” близки к жанру поэмы, в них, помимо автора, действуют его современники: Николай Клюев, Анна Ахматова, отец и сын Ювачевы и многие другие:

 

Ленинград. Тридцать четвертый год.
Ювачев поблизости живет
На Надеждинской, а мы с отцом
Возле церкви Греческой живем.

 

Справедливо и то, что у Елагина почти нет любовной лирики, но то, что есть, может соперничать с вершинами жанра.

Иван Елагин — один из тех, кто описал в стихах эпоху большого террора. В его интерпретации эпоха не исчислялась несколькими годами, а продолжилась в сломанных жизнях и надломленных душах всех, кто соприкасался с нею:

 

Разве мы забыли за год,
Как звонки полночные били,
Останавливались у ворот
Черные автомобили...

И замученных, и сирот —
Неужели мы все забыли?

 

Для Елагина несомненно, что забыть это невозможно:

 

Но и годы-мамонты
Поступью не выбили
У меня из памяти
Этой скорбной гибели.

 

Стихотворение “Амнистия” — художественно-публицистическое открытие. Оно, вроде бы, лежит на поверхности, но никто его не сформулировал. Очень страшно дойти мыслью до такой “простой” правды:

 

Еще жив человек,
Расстрелявший отца моего
Летом в Киеве, в тридцать восьмом.

…наверное, жив человек,
Что пытал на допросах отца.

…Может быть, конвоир еще жив,
Что отца выводил на расстрел.

 

…Я слышал,
Что все эти люди
Простили меня.

 

Валентина Синкевич права и в звучащем “по-советски” выводе: “Поэт многое не принял на Западе, почувствовав бездушность механизированного современного города, его порочную ночную жизнь…”. Елагин так и не смог стать — или почувствовать себя — “своим” в Америке. В “диптихе” “В Гринвич Вилидж” и “Гринвич Вилидж, 1970” это выражено без обиняков:

 

Какая-то тусклая жалость
Из труб серебристых текла.
Какая-то дрянь раздевалась
На сцене ночной догола.

 

…я тоже со всей этой дрянью
В какую-то яму лечу.

 

Но воспринимать Ивана Елагина как поэта трагического мировоззрения было бы ошибкой. Одно из опорных в его книге — стихотворение с победительным рефреном “Еще много хороших вещей на земле”. В том и парадокс, что это поэт, умеющий ценить крупицы счастья: лучик солнца, вспышку звезды.

Звезда — любимый и широко эксплуатируемый поэтами образ; но, пожалуй, лишь Елагин превратил эту метафору в лейтмотив творчества, а это слово — в универсальный художественный прием.

По словам В. Синкевич, Иван Елагин взял заглавие книги из стихотворения 1973 года “В тяжелых звездах ночь идет”. Звезда — ключевая метафора всей поэтики Елагина. “Звезды” — маленькая поэма с посвящением “Моему отцу”, сочетающая трагические картины ареста Венедикта Марта (“Рукописи, брошенные на пол. / Каждый листик — сердца черепок. / Письмена тибетские заляпал / Часового каменный сапог. / Как попало комнату забили, / Вышли. Ночь была уже седа. / В старом грузовом автомобиле / Увезли куда-то навсегда”) и душевный распад сына, осиротевшего в восемнадцать лет (“Сколько раз я звал тебя на помощь — / Подойди, согрей своим плечом. / Может быть, меня уже не помнишь? / Мертвые не помнят ни о чем. / Ну, а звезды. Наши звезды помнишь? / Нас от звезд загнали в погреба”… Личное горе в этих строках экстраполируется на всю страну и весь народ:

 

Нас со всех сторон обдало дымом,
Дымом погибающих планет.
И глаза мы к небу не подымем,
Потому что знаем: неба нет.

 

Звезды фигурируют почти в каждом тексте, то как “нравственный стержень” и напоминание о нездешней правде: (Звезда над дугою трамвая / Дрожит Вифлеемской звездой”; “Может быть, там, в звездной пыли, / Я, наконец, что-то пойму.), то — как указание на неотвратимое возмездие свыше, отсюда и сквозной образ “Созвездья Топора”:

 

Та звезда, что оторванно на небе
Где-то горит там,
Может рухнуть на землю когда-нибудь
Метеоритом.

И звезда эта будет
Готовиться к праздничной встрече.
Мы не звезды. Мы люди.
Себя обнадеживать нечем.

Или:

…Все кончится взрывною
Куда-то в вечный мрак
Катящейся звездою.

 

То — как апогей одиночества, бесприютности: “И летят, летят в пространство / Звезды, сорванные с мест”; “С панталыку я сбился вовсе! / Ни звезды над моим ночлегом…”. То — как мелкая, но характерная деталь, своего рода “экслибрис” Елагина: “Проторенной легкой параболой звезд / Летели на город голодные бомбы”; “Чтобы сгинуть в беззвездной Европе…”; “Смотри — на балконах стоят джентльмены / И к звездам бросают свои котелки!”. То — как рукотворный (!) символ создания уюта и гармонии в крохотном мире. Он может быть как комнатой или домом — так и всей Землей, на которой поэт так и не обрел постоянного места (“Я бы ноги ей переломал, Этой самой Музе Дальних Странствий!”): “Я недаром привесил звезду / К девятнадцатому этажу…”; “Вместо лампочки им / Ты созвездье привесь…” Звезды у Елагина порой оживляют бытовые образы: “Звезды в бокалы капают, / Тонут в вине сиреневом…”; “…Три звездочки глядят / Из полумглы коньячной”. Наконец звезда — прямо как в классическом романсе — озаряет всю жизнь Ивана Елагина. Ему встречались разные звезды: от зловещей “советской”, ненавидимой поэтом (“Я родился под красно-зловещей звездой государства!”) — до той заветной, которая, верил Елагин, озарит итог его поэтической работы:

 

…Нагуляться мне по миру всласть
Перед тем, как на русскую полку
Мне когда-нибудь звездно упасть.

 

Елена Сафронова

Версия для печати