Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2013, 12

Соль из солеварен

Стихи

Об авторе | Евгений Борисович Рейн — поэт, эссеист, прозаик, сценарист

Об авторе | Евгений Борисович Рейн — поэт, эссеист, прозаик, сценарист. Родился 29 декабря 1935 года в Ленинграде. В 1959 году окончил Ленинградский технологический институт, в 1964 году — Высшие сценарные курсы. Лауреат множества премий, в том числе Государственной премии Российской Федерации в области литературы и искусства (1996); Пушкинской премии немецкого фонда Альфреда Тёпфера (2003); Государственной Пушкинской премии Российской Федерации (2004); Российской национальной премии «Поэт» (2012). Предыдущая публикация в «Знамени» в № 1, 2013.

 

Одиночка

Глоток ночного кислорода,

Экспресса ближний перестук…

Так вот она, моя свобода –

Была и выпала из рук.

 

Прислушиваясь, спотыкаясь,

Глотая никотина яд,

Я жив ещё, я жив, покамест,

Меня во тьме не различат.

 

Я жил нелепо и убого,

Старался двойкой бить туза,

Но я не клянчил дней у Бога,

А попросту глядел в глаза.

 

И что-то высмотрел и понял:

Мне не осилить этот взгляд,

Я жизнь чужую проворонил,

В своей и вовсе виноват.

 

И вот, когда подземным эхом

Меня тревожит этот мир,

Я не хотел быть человеком,

Как мой небесный конвоир.

 

И я узнал, что в «одиночке»

Я смею поразить Того,

Кто разделяет дни и ночи

На бешенство и торжество.

 

2013

В посёлке

В посёлке тишина…

Не меркнет свет, не меркнет…

Собачий лай…

И только ткань небес

Серятиной немаркой

Уходит через край.

 

И только август ждёт,

И будет ждать исправно

До сентября.

И что нам свет небес,

Он отошёл недавно,

Во тьме горя.

 

Мы проживаем здесь

И доживём до края,

И, может быть, умрём,

И снова небеса,

Сникая и сгорая,

Закончат сентябрём.

 

2013

 

Улица Довженко

Михаилу Синельникову

 

Давай пойдём-ка на Довженко,

Ко мне, в мой дом четыре А,

И там засядем хорошенько,

Нам незачем качать права.

Всё устоялось. Мы обсудим

Того и этого, и впредь

Обиды мы считать не будем,

Рубаху рвать – что умереть.

Смотри, опять листва нависла,

Жасмин белеет у окна,

Пусть календарь меняет числа,

Но так прозрачна пелена

Над Переделкино…

Платформа

Перегоняет поезда,

И авиация проворно

Шумит над нами, как всегда.

Давай покрепче чай заварим,

Давай, дружок, поговорим,

Добудем соль из солеварен,

Маршрут всегда уходит в Рим,

Не тот, что жив на Апеннинах,

А тот, что рядом, за углом,

Средь виноватых и невинных

И мы на свете проживём,

Среди разброда и распада,

Среди игры и суеты,

Пусть будет наша жизнь распята —

На надо возводить кресты.

А надо только в предвечерье

Пить чай и говорить о том,

Что жизни бледное свеченье

Ведь не отложишь на потом,

Что всё, что было, — это повесть,

О городах и пустяках,

И пусть без нас уходит поезд,

Что расстоянием пропах.

В немыслимом круговороте

Есть остановка на пути,

Но гений властвует в народе,

И лучшей доли не найти.

 

2013

Памяти N.N.

В светлом шарфе на шее убогой,

У панели Дубового зала

Ты стоял, как всегда, одинокий,

И молва над тобою витала.

 

И внимательным пристальным взором

Забирался в далёкие годы,

Где ты был гениальным позёром

И бесценным подарком природы.

 

За спиною ревели трибуны,

Президенты попадали в ноги,

Улыбались призывно кануны,

Полюса отменяли уроки.

 

Из бокала конфетную жижу

Ты глотал под глухую простуду,

Я тебя никогда не увижу,

Я тебя никогда не забуду.

 

2013

 

Памяти Б.А.

…Но краше всех, но всех умнее

была хозяйка тех мансард,

и мы привычно шли за нею,

как неприкаянный детсад.

 

Её вино разлив по кружкам,

Её мы преломили хлеб,

И вот теперь в проёме узком

Уже не свет, а только креп…

 

О, если бы я мог подумать

И над Невой и над Курой,

И на свечу во мраке дунуть,

Запить волной береговой.

 

А там, на чердаке, осталась

Её пленительная тень,

Её стихи, и высь, и жалость,

Её корона набекрень…

 

2012

 

Первомай

На набережной Бродский и Аксёнов

открыли банки с пивом «Гиннес»,

и от мостов, всю ночь бессонных,

толпа державная несла на вынос

шары воздушные, бутылки,

портреты и аккордеоны,

ломилась празднично и пылко

под Первомая перезвоны.

И мы к волне спустились невской,

и спели нечто вроде гимна,

и небеса под занавеской

туманной вторили интимно.

И высились над дельтой краны,

на крейсере шептали флаги,

и были лозунги румяны

и нежно морщились от влаги.

И надвигалась тень Нью-Йорка

на неподвижном циферблате,

и пепла каменная горка

рассеивалась в Ленинграде.

И вот прошло четыре года.

Я их обоих встретил в Сохо,

на выставке. И поворота

не замечал и верил плохо,

что оба позабыли праздник

под ленинградской бледной ночью,

что общей памяти запасник

закрыт и что остались клочья

обид, непримиримых шуток

от этого благого мая,

что вырыт чёрный промежуток

меж тем и этим, всё сминая.

 

2013

* * *

Алексею Пурину

 

Пойдём, дружок, до Гарибальди

И на Риальто повернём,

И на расплавленном асфальте

Устроимся, передохнём

За столиком, в тени зонтичной,

Среди жары, среди стекла…

Венеция, как мелодичный

Обрывок пасмурного зла,

Пробудит нас для жизни новой

И малахитовой волной

Плеснёт на час, уже готовый

К преображению в иной,

В былое, в мир баут и музык,

Прикрывшись шёлковым плащом.

И мы поймём, кто наш союзник,

Кто подпирает нас плечом.

И, глядя в чёрные глазницы

Пустого черепа во сне,

Мы перейдём на те страницы,

Что изданы в голубизне

Венецианской вечной ночи

От Сан-Микеле до звезды.

Да будет наша жизнь короче,

Чем вдохновенья и труды,

Да будет эта рюмка граппы

Полней и помыслов и дней,

Когда мы с ней взойдём по трапу

В пустыню памятных теней.

 

2013

 

Комарово

От станции всего лишь полчаса,

Дорога к озеру ведёт через подлесок,

И я услышу ваши голоса,

Взлетающие возле занавесок.

 

Там, в комнате, уже накрытый стол,

И кто-то говорит ещё невнятно,

Но ты настойчив, юный произвол,

Спирт на тебе не оставляет пятна.

 

И всё равно – июнь или июль,

А может, август календарь тревожит.

Холодный борщ прольётся из кастрюль

И молодой картошки нам подложит.

 

Итак, товарищи, всё впереди ещё,

Планеты льют лучи над головою,

И, опираясь на моё плечо,

Сидит Судьба и дремлет с перепою.

 

Сквозит в заливе мелкая вода,

Атлантика дымит за горизонтом,

Под утро засыпают города

В непроходимом воздухе азотном.

 

Но выпиты бутылки, и пора –

За лесом завывает электричка,

И гаснет под созвездьем Топора

У табака помедлившая спичка.

2013

 

Ленинград. Лето 1945 года

 

Крендель витрины.

Пачка какао.

Пыль оседает –

Это благая

Весть о победном,

Послевоенном

Годе голодном –

Обыкновенном.

Дайте мне хлеба,

Срежьте талоны,

Раннее лето

Возле колонны

С ангелом русским,

Что на вершине, —

Я простираю руку в пустыне.

И прохожу мимо булочной нашей

Под завыванье торжественных маршей.

 

2013

 

Старый солдат в Мюнхене

Я помню те аккордеоны

Немецкие, в конце войны.

А вы попрали все законы,

Нас убивая без вины.

Они «Лили Марлен» играли,

«Катюшу» или «Венский вальс»,

В атаке или на привале,

Бетховена – в который раз.

И вот опять, где Мюнхен дышит

Всей европейскою жарой,

Где «Мерседес» упрямо движет,

Всё так же веет стариной.

И снова на аккордеоне

играет отставной солдат,

пока на Золотой Мадонне

лучи закатные горят,

опять «Катюша» или даже

«Лили Марлен», «Собачий вальс»,

и лишь Христос стоит на страже,

к евангелистам обратясь.

 

2013

 

22 июня в Дельфте

В голландском городке на берегу речушки,

Где столики стоят в заманчивой пивнушке,

Присел я поглядеть на местную округу.

Темнел вечерний час, как подобает югу.

Ведь я привык к тому, что север в срок Купалы

Равняет день и ночь – и это знак опалы.

И я бежал сюда, как Курбский от Ивана,

Но до блаженной тьмы пока, пожалуй, рано.

Вот к берегу баркас прижат, и две голландки

Судачат в полутьме без всякой перебранки.

Неведомая речь лечила слух, но также

Река ловила течь, звезда сияла краше

Разбрызганных реклам на набережной этой,

Она, в конце концов, могла бы стать планетой.

На берегу другом собор и колокольня

Вонзали в небо шпиль, но, видимо, не больно,

Поскольку всё вокруг дышало примиреньем

И утешало вдруг вечерним дуновеньем

Спокойной старины и давней благодати…

Но огляделся я и вот припомнил кстати,

Я вдруг сообразил, что, сидя за мольбертом,

Я, сколько хватит сил, во мраке неприметном

И мёртвым и живым, приезжим, эмигрантом

Останусь до конца в пейзаже ненаглядном.

Когда глядит с небес единственный художник,

Всё состоялось без признаний невозможных,

Что мы уже одно — и рифмоплёт, и гений,

И глазомер его, и муть моих видений,

Июньское число, гаагская картина,

И впрямь не повезло, но всё же, всё едино,

И Дельфт, и Петроград, Голландия и север,

Блаженный край и ад, и Рейн, и Вермеер.

 

2004—2013

 

Брюгге

Бельгийский город мал и хрупок,

как чайный бабушкин сервиз.

Вот башни – скопище скорлупок…

И всё-таки он – парадиз.

Музей доспехов и оружья,

кафе под тентом, пять аптек,

бюст короля, что обнаружа

на площади, я сел в отсек

у рыночного ресторана,

где устрицы и «Пино Гри»,

тюльпанов полная поляна,

где розы спрятаны внутри.

За шпиль закатывалось солнце,

садились птицы на дома,

казалось, нас сейчас коснётся

и предыстория сама,

что выйдут гёзы и ландскнехты,

испанцы в латах и в пыли,

на эти узкие проспекты,

на улочки чужой земли.

Они закажут кружки пива

и бросят кости на столы…

И за собором без извива,

а напрямую шли валы –

границы городских окраин,

стада бродили за рекой,

Адам и Ева, Авель, Каин

здесь уживались меж собой.

Сияла разноцветьем клумба,

была острижена трава,

реклама «Голуаза» крупно,

до неба, так, что синева

макета смешивалась с краской

вечерних лёгких облаков.

И эта жизнь была подсказкой

к тому, что этот мир таков,

что он хранит себя по воле

старинных праведников и,

не отзываясь на пароли,

молчит, блаженствуя в тени.

 

2013

 

Констанца

Плюшевый диван болотного цвета,

Матовый гиацинт посреди витража…

И последний денёк бабьего лета,

Всё так тихо, без всякого ажиотажа.

Плещет море, притаившееся за дамбой…

Пятипалые листья клёна

извиняются за порыв досадный —

всё покрыв окалиной раскалённой.

Здесь Овидий жил, обращаясь к «urbi et orbi»,

Но ни разу Август ему не ответил,

Что он прятал в своей — ещё римской — торбе,

Почему одолел его сарматский ветер.

Может, все мы, бродяги и побирушки,

Упираясь в последний тупик пропащий,

На латыни, по-гречески и по-русски

Ищем выход из заболоченной чащи.

Всё мы письма пишем, всё нет ответа,

Нам на родину нет, и не будет возврата,

И сию минуту кончается лето.

Вот и всё, все сокровища, вся растрата.

 

2005—2013

 

Поздние пятидесятые

В ресторане играли танго —

это верхний этаж отеля,

и хрустальных рюмок огранка

влагой жизненной запотела.

Растворялись белые ночи

в «Ркацетели» — «Напареули»,

жизнь была длинней и короче,

чем поставленное на ходули

время поздних пятидесятых

в Елисеевском магазине,

где фарцовщиков волосатых

ещё не было и в помине.

Ведь они появились позже,

когда финны рванули в Питер,

и бродили в пекарне дрожжи,

на «Ленфильме» горел «юпитер».

Авербах и Герман сидели

в просмотровом, вонючем зале,

и стекали по акварели

слёзы женские, и ворчали

старики в комитетах ЖЭКов,

и Балтийские пароходы

на доступных питерских реках

якоря опускали в воды.

«Беломор» мы тогда курили,

«Жигулёвское» пили пиво,

до рассвета мы говорили,

загорали мы у залива.

И глядели в пустое небо

сквозь кумач линялого флага,

и не ели чужого хлеба,

не просили чужого блага.

Но, когда мосты разводили,

ждали мы у Невы на Дворцовой

часа, года и века или

возвращались к пыли дворовой.

 

2013

 

Техноложка

Там, где Московский в Загородный влип,

Там, между петербургских великанов,

Стоял на постаменте серых глыб

Георгий Валентинович Плеханов.

Он вдаль немую руку простирал,

И говорил он гладко и не ложно,

Стоял налево Витебский вокзал,

Стоял направо — как это возможно? —

Обуховский непоправимый мост,

За ним Сенной вовсю клубился рынок,

И два квартала вышли из корост,

Вступившие с пространством в поединок.

Там жил и я, должно быть, двадцать лет,

А, в сущности (я знал), гораздо больше,

И вот теперь пора вернуть билет

И обернуться из Парижа, Польши…

Ты — родина, и я навеки твой,

Чужих краёв не разделяю выгод,

Я знал, что я здесь свой, а не чужой,

А эмиграция – убийство, а не выход.

Хотя бывало тяжко иногда,

Но говорил я: «Потерпи немножко».

И вот через века, через года

И мне сияет светом Техноложка.

2013

 

 

 

 

 

Версия для печати