Об авторе | Бахыт Кенжеев — постоянный автор “Знамени” (предыдущие публикации — № 9, 2010; № 3, 2011). Лауреат “Русской премии” (2009).

Бахыт Кенжеев

Глиняные плиты

ранние стихи

* * *

Что загрустил и отчего продрог
в восточном сне, в его истоме крепкой?

По всей империи болотной ветерок
размахивает серенькою кепкой.

А здесь, где кошка по уступам крыш
могла бежать до самого Багдада,
замешана предательская тишь
на шелесте ночного винограда.

Прислушайся к дыханью тополей —
на этот вечер прошлое забыто.
Ночь наступает глубже и быстрей,
чем остывают глиняные плиты.

Ещё земля в руках твоих тепла,
покуда чёрный воздух спит и стынет,
и лунный луч — железная игла —
легко скользит по темени пустыни.

Вернётся жизнь оплывшею стеной,
и щебетом скворца, и нищею листвою
пристанционною, и улочкой кривой,
а повезёт — и ручкою дверною,

и жарким очагом... а ты всё плачешь: “мало”,
выходишь из ворот и таешь вдалеке,
и только привкус ржавого металла
горит на пересохшем языке...

* * *

Не стоит завидовать солнцу востока,
незрячим проулкам и шёлковой тьме.

Огромное небо и здесь одиноко,
и сердце похоже на розу в тюрьме.

Кирпичные соты. Глухие аркады
лазури, гнилого пергамента. Тут
из крепкой земли мусульманского сада
недаром кровавые колья растут.

И если в провалы подземной темницы
заглянешь — слезами зайдётся душа,
увидев, что стыдно ей жизнью томиться,
которая, право же, так хороша...

* * *

Просыпаюсь рано-рано
вспоминаю: никогда

мерно капает из крана
обнажённая вода

ей текучей мирной твари
соплеменнице моей
удаётся петь едва ли
плакать хочется скорей

долгим утром в птичьем шуме
слышу жалобы сквозь сон
эй приятель ты не умер
нет по-прежнему влюблён

дай твоих объятий влажных
тех которые люблю
без тебя я этой жажды
никогда не утолю

дай прикосновений нежных
напои меня в пути
чтобы я в пустых надеждах
мог печалью изойти

насладиться сердца бегом
покидая сонный дом
становясь дождём и снегом
льдом порошей и дождём

* * *

По спирали, по незримой нитке
облака вечерние плывут.
Там у них и времени в избытке,
и пространства куры не клюют.

А у нас над городскою свалкой
вьётся ночь, и молодости жалко,
и душа остывшая темна.
Скверные настали времена.

Впереди — серебряные воды.
Обернёшься — родина в огне.
Дайте хоть какой-нибудь свободы,
не губите в смрадной тишине!

Глинистый откос. Шиповник тощий
преграждает путь. В пустой руде
воздуха и гибели на ощупь
человек спускается к воде.

Ненадолго он у кромки встанет,
на секунду Господа обманет —
и уйдёт сквозь гордость и вину
в давнюю, густую глубину...

* * *

Растрачены тусклые звуки —
копеечный твой капитал.
Лишь воздух — заплечный, безрукий —
беспечно скользит по пятам.

Соперник мой ласковый, друг ли
преследовать взялся меня,
где уличной музыки угли
и ветер двуличного дня?

Беги, подражая Орфею,
ладонью прикрыв наготу,
и сердца сберечь не умея
от горечи медной во рту, —

ты загнан, а может быть, изгнан,
устал или умер давно,
ты пробуешь без укоризны
загробного неба вино —

иные здесь царствуют трубы,
иной у корней перегной —
и тают прохладные губы
бесплотной порошей ночной...

* * *

Ну что, старик, пойдёшь со мной?
Я тоже человек ночной.

Нырнём вдвоём из подворотни
в густую городскую мглу —
вздохнём спокойней и вольготней
у магазина на углу.

Одним горит в окошке свет,
других голубят, третьих — нет.

А нам с тобой искать корысти
в протяжном ветре, вьюжном свисте,
искать в карманах по рублю —
я тоже музыку люблю.

И тут опять вступает скрипка,
как в старых Сашкиных стихах.

Ты уверяешь: жизнь — ошибка,
но промахнулся второпях.

Метель непарными крылами
шумит в разлуке снеговой.

Я тоже начинал стихами,
а кончу дракой ножевой.

* * *

Долинный человек с младых ногтей утешен
беспамятством листвы, и дым его костра
полвека рвётся вверх, безудержен, замешан
на ветре и песке. Ты говоришь, пора,

и утром дорогим дыханье — пеплом, сажей —
взлетит и ослепит октябрьский небосвод.
Проснётся человек, и неохотно скажет:
Я царь, я раб, я червь. И медленно уйдёт

туда, где от ночной, от снежной глаукомы
наследственным лучом спускается река
в стеклянные края, друг с другом незнакомы
зелёные холмы, и левая рука,

оканчивая взмах, дрожит и леденеет,
а правая летит к ушедшим временам
без всякого стыда, как будто ей слышнее
железная струна, невидимая нам.

* * *

Волк заснул, и раскаялась птица.
Хорошо. И державная мгла
Императорским синим ложится
на твои вороные крыла —

и созвездий горячие пятна
искупают дневную вину,
и душа, тяжела и опрятна,
до утра к неподвижному дну

опускается. Холодно, солоно,
но она убивается зря —
что ей сделают хищные волны
в предпоследние дни октября?

Счёт в игре отмечается мелом,
пыль на пальцах смывает вода —
и журчит за последним пределом —
никогда, никогда, никогда...