Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2011, 3

Глебов-младший

Рассказ

Об авторе | Всеволод Бенигсен — постоянный автор “Знамени”. Лауреат премии журнала за 2009 год. Предыдущая публикация — “Русский диптих” (№ 4 за 2010 г.).



Всеволод Бенигсен

Глебов-младший

рассказ

В пятницу вечером Глебову-старшему стало плохо: заныло в груди, потом в плече, потом в спине. Вызвали “скорую”. Молодой врач, хмурый и сонный, обследовал больного, задумчиво поскреб щеку и несколько раз зевнул. Последний зевок вышел таким необъятным, что у бедняги свело челюсть, и он долго теребил подбородок, разевая рот и выпучив глаза, словно силился что-то разглядеть в полумраке комнаты. Все это время родственники, включая шестилетнего внука Глебова, Ваньку, смотрели врачу в рот и ждали вердикт.

— Кажись, инфаркт, — выдавил наконец врач и снова непроизвольно зевнул, но на сей раз как-то испуганно, можно даже сказать, аккуратно.

Глебова-старшего забрали в больницу, а наутро он умер.

Нельзя сказать, что его смерть стала такой уж неожиданностью или, как выразился кто-то из товарищей Глебова на похоронах, “громом среди ясного неба”. Учитывая солидный возраст покойного (а 84 года — не шутка), к ее приходу мысленно приготовились все родные и близкие Глебова, включая его самого. Но смерть всегда неожиданна, сколько к ней ни готовься. К тому же Глебов, будучи от природы человеком терпеливым и тихим, редко жаловался на здоровье. При жизни такое поведение принималось как должное. После смерти оно, как это обычно бывает, обрело героические черты и даже превратилось в какой-то горький упрек, который родственники мысленно адресовали покойному — мол, жаловался бы чаще, мы бы уж проследили, чтоб дело до инфаркта не дошло. Хотя в душе все прекрасно понимали, что бесконечные стариковские жалобы вызывают не столько желание проследить за здоровьем больного, сколько раздражение и классическое “когда же черт возьмет тебя”. Так что даже этот упрек был явно с оттенком благодарности.

Сын Глебова Егор так и не успел проститься с отцом. Вины тут его, в общем, не было — с пятницы на субботу его бригаду, как назло, поставили в ночную смену. И хотя по окончании смены он сразу помчался с заводской автобазы в больницу — опоздал.

Поминки были скромными и малолюдными: Егор с женой, дочкой и сыном, сосед по лестничной клетке, с которым Глебов-старший часто играл в шахматы, да два фронтовых товарища покойного. С ними покойный когда-то работал в одной бригаде. А после выхода на пенсию все трое частенько встречались, чтобы вспомнить былое, посетовать по поводу развала Советского Союза и поспорить о политике и ценах. Один из них, подняв рюмку с водкой, сказал, что Глебов-старший был автослесарем от бога и что приятно видеть, что и Егор пошел по стопам отца, как в свое время тот пошел по стопам своего отца, Егорова деда, который тоже был слесарем. Второй приятель посетовал, что Глебов-старший недотянул до своего 85-летия всего каких-то два месяца.

Все присутствующие, как один, принялись охать и качать головами. Егор тоже качнул головой, хотя не очень понял, что бы изменилось, если бы отец умер после 85-летия. Смерть после юбилейной даты не многим приятнее, чем до нее. Более того, в таких случаях она выглядит еще менее уместной — вот, мол, только-только юбилей справил — и на тебе. Но Глебов-младший знал, что на похоронах принято говорить о преждевременности смерти, даже если речь идет о стодвадцатилетнем старике, переболевшем всеми болезнями мира.

Егор был поздним ребенком. Мама умерла через пару лет после рождения сына, оставив его целиком на попечении внезапно овдовевшего Глебова-старшего. А тому было ни много ни мало сорок пять лет. Разница эта если как-то и сказалась на отношениях отца и сына, то скорее позитивно — отец никогда не давил на Егора, воспринимая его чуть ли не как внука — то есть нечто опосредованно родное, которое можно любить, но нельзя наказывать. Правда, тот факт, что Егор пошел по его стопам, не вызывал у него ни умиления, ни восторга. Отчасти потому, что на заводе работало почти все мужское население их маленького городка, так что такой “семейной преемственностью” здесь мог похвастаться каждый третий, если не каждый второй. Отчасти потому, что так же равнодушно к его желанию остаться на автобазе при заводе отнесся и его отец, Егоров дед. Правда, он еще и добавил что-то вроде: “Ну и дурак”. Видимо, втайне надеясь, что сын уедет учиться и выбьется в люди.

В отличие от Глебова-старшего, Глебов-младший все-таки предпринял попытку поступить в институт. Но быстро завалился на вступительных, вернулся домой, отработал пару лет в заводской автомастерской в бригаде отца и ушел служить в армию.

Вернувшись, женился на соседской дочке Наташке, которую не то чтобы любил, но которая почему-то ждала его возвращения, хотя до армии между ними ничего не было. Ждала она верно, не изменяла, со случайными парнями не путалась, о чем регулярно и сообщала Егору в своих письмах в воинскую часть 45а Воронежской области. Письма эти хоть и смущали Егора, но грели сердце, потому что в его роте больше никто подобных писем не получал. Сослуживцы завидовали Егору и часто, хлопнув по плечу, требовали пригласить на свадьбу, прибавляя, что когда невеста ждет, то и служба не в тягость. Егор сначала отнекивался, уверяя, что это вовсе не его невеста, а просто знакомая, но поскольку объяснить, почему она ему пишет такие письма, не мог, то вскоре махнул рукой и сам поверил в свое неожиданное сватовство — раз пишет, значит, и вправду невеста. Особенно завидовал Глебову ефрейтор Горюнов, который от своей невесты получал письма совсем иного содержания — в них та подробно рассказывала, с кем и когда она изменяла Горюнову, после чего каялась и клялась, что это больше не повторится, и вообще она его любит. Горюнов отчаянно рвался в отпуск (который ему, в общем-то, полагался за отличную службу), но его не пускали, ибо стоило ему выпить, как он начинал кричать, что по приезде домой убьет свою невесту и всех “ейных кобелей”. Эти “чистосердечные признания” сильно тревожили командира роты, который придумывал все новые и новые поводы не давать Горюнову отпуск. Когда же ему надоело напрягать фантазию, он сказал Горюнову без обиняков: “Вот дембельнешься, тогда режь, кого хочешь, хоть маму, хоть папу, хоть тетю с дядей. А пока я отвечаю за тебя, отпуска тебе не видать, как своих ушей”. История эта закончилась печально, потому что, не дождавшись милости от начальства и получив очередное письмо с подробным описанием измены, Горюнов незадолго до дембеля ушел в самоволку, прихватив с собой автомат и пяток рожков с патронами (видимо, по числу спавших с его невестой). В родной деревне, однако, его уже ждали местные милиционеры. Горюнов был схвачен и отправлен обратно в часть, а оттуда под трибунал. Как выяснилось позже, письма писала не невеста Горюнова, а ее младшая сестра, тайно влюбленная в Горюнова. Впрочем, дела это не меняло, ибо все описанные в письмах измены действительно имели место. Можно даже сказать, что младшая сестра слегка приукрасила действительность, так как невеста вовсе не собиралась каяться и клясться в вечной любви. Более того, она и знать не знала, кто такой Горюнов и почему она вообще должна ему быть верной, если переспала с ним один раз во время прощальной пьянки перед отправкой того в армию. То, что он себе там возомнил, ее мало интересовало.

На таком печальном фоне Глебов-младший с письмами от Наташки сильно выигрывал. И потому, вернувшись домой, твердо решил на ней жениться. Девушка, столь верно ждущая молодого солдата, который мало того что не является ее женихом, а и вообще ее парнем, по мнению Глебова, заслуживала быть взятой в жены. Первой красавицей она не была, но ведь и Глебова с Аленом Делоном не путали.

Свадьбу сыграли скромную, но приличную. То есть без поножовщины. Если не считать небольшой ссоры, в результате которой армейский кореш Глебова потерял ухо. Его отрезал кухонным ножом впавший в белую горячку и умерший на следующий день после свадьбы сторож Гога. Гога был человеком неплохим. Но вспыльчивым. Даже чересчур. Так что в общем и целом, его смерть никого не огорчила. В отличие от отрезанного уха, которое долго искали, но так и не нашли. Было подозрение, что оно случайно упало на тарелку к электрику Калугину, который его, видимо, и съел, поскольку всегда отличался неразборчивостью в еде, особенно в нетрезвом виде. Но сам Калугин клялся, что уха не ел и даже демонстративно совал два пальца в рот, как бы приглашая окружающих самим изучить содержимое его желудка. Но его от этого безобразия удержали, сказав, что, если надо будет, ему, скорее, живот вспорют, чем в блевотине его рыться будут. Несмотря на потерянное ухо, армейский дружок зла ни на кого не держал и, уезжая, долго мял в своих объятиях Глебова и прижимался к груди последнего своей перебинтованной головой а-ля Ван Гог. Благодарил за приглашение и говорил, что свадьба удалась, что он давно так не веселился и что, слава богу, будет что вспомнить.

— Главное, чтоб было чем вспоминать, — пошутил Глебов, как бы намекая на то, что как бы на следующей свадьбе приятелю не отрезали целиком голову.

А после свадьбы начались будни, и все закрутилось, как и должно было закрутиться: будильник на семь утра, ежедневная работа на автобазе, дочка Анютка, покупка машины, получение квартиры, отпуск в Крыму, сын Ванька и так далее. День за днем, неделя за неделей, год за годом. Анюта училась в школе, Ванька учился ходить, Наташа полнела, Глебов-младший взрослел, Глебов-старший старел. Хотя казалось, что ничего не меняется. Что время застыло, свалявшись в какой-то неподвижный колтун из прошлого, настоящего и будущего. Еще вчера за прогулянный урок тебя ругала мама, а сегодня за то же ты ругаешь дочку. Еще вчера жизнь казалась конченной и бессмысленной, потому что девочка из параллельного класса отказалась с тобой пойти в кино, а сегодня ты отмахиваешься от вопросов о смысле бытия, как от надоедливой мухи. Еще вчера казалось, что жить ты будешь вечно, а сегодня ты знаешь, что так оно и будет, только время увековечит тебя не в юном возрасте, а вот в этом, нынешнем.

Время — хитрая штука. Оно оберегает наш мозг от своей скоротечности. Оно прячется от наших глаз, растворяясь в тысячах бытовых мелочей. А пойманное за хвост, выскальзывает из наших нерасторопных рук со смехом: Ну, что ты! Какие перемены? Разве ты чем-то отличаешься от себя самого два часа назад? Или даже день назад? Или даже месяц? А?

Мы смущенно глядим на себя в зеркало изо дня в день и не видим никаких перемен. Хотя ведь точно знаем, что они есть! Не может не быть! Но, чертыхнувшись, живем дальше. И только когда попадется на глаза старая фотография или встретится бывший одноклассник, останавливаемся в недоумении: неужели и я старею? А потом что? Умру?! То есть как это? Был, был и нету? Да. Был, был и нету. И только блеснет на прощанье своим русалочьим хвостом время и исчезнет навсегда. Правда, на самом деле оно никуда не исчезнет, потому что исчезнем мы. Оно-то как раз останется.

Глебов не разглядывал старые фотоснимки, да и вообще был равнодушен к фотографии. Все фотоальбомное богатство хранилось в старом школьном ранце под кроватью. Ни он, ни жена туда не заглядывали. А бывшие одноклассники не изумляли Глебова своими внешними переменами, так как большинство из них он видел каждый день на заводе и, стало быть, не мог зафиксировать мало-мальски серьезных изменений.

И так уж вышло, что смерть отца стала тем самым событием, которое разбудило в нем какую-то доселе дремавшую область души. Ни дедушек, ни бабушек (да и маму, считай тоже) он в живых не застал, а, стало быть, отец был единственной или, точнее сказать, последней преградой между ним и вечностью. Теперь эта преграда исчезла, и вечность, хищно облизнувшись, посмотрела ему в глаза. Это не значит, что после похорон Глебов-младший вдруг взял и как-то задумался о прожитых годах или каком-то там смысле бытия. Он по-прежнему вставал в семь утра и шел на завод. Вечером смотрел телевизор. Иногда играл во дворе в шахматы с приятелями. Планировал отпуск (правда, теперь уже без Анюты, которая выросла настолько, что предпочитала проводить лето в компании подруг и друзей). Но все же какой-то сдвиг внутри него произошел. Иначе как объяснить ту странную череду событий, приключившихся с ним после смерти отца и послуживших причиной для нашего рассказа?

Спустя пару недель после похорон Глебов-младший сидел дома и, как обычно по окончании трудового дня, смотрел телевизор. Спать не хотелось, хотя в доме уже все давно улеглись, включая непоседливого Ваньку. По телевизору шел какой-то голливудский приключенческий фильм, где герои искали то ли древние сокровища, то ли книгу мудрости, в общем, что-то крайне важное, ради чего можно было, не задумываясь, рисковать жизнью. Глебов отчаянно пытался уследить за сюжетной логикой, но давалось ему это не без труда, так как в подобных детективно-просветительских фильмах логика героев кажется безупречной только на первый взгляд, а на самом деле совершенно непонятно, по каким законам она развивается. То есть зритель не в состоянии не то что восхититься умственными способностями героев, но и просто понять, на чем основан дедуктивный метод ученых-историков с горящими глазами. При этом каждый из героев фильма сыпал научными фактами, историческими датами и громкими именами, как будто только и делал всю жизнь, что читал словари и исторические справочники.

Неудивительно, что как Глебов ни старался, а постичь волюнтаристскую логику героев не мог. Во время рекламы он вставал и начинал ходить по комнате в глубоком душевном волнении. Потом снова садился и прилипал к экрану, страстно желая принять участие в разгадывании исторических ребусов. Один раз в комнату зашла жена. Она как-то нарочито широко зевнула и спросила, долго ли Глебов собирается смотреть эту чушь и не хочет ли он пойти спать, тем более что ему завтра рано вставать.

Глебов, и без того раздраженный логической вакханалией, творящейся в телевизоре, нервно отреагировал на зевок жены, сказав, что он уже не маленький и в состоянии самостоятельно распоряжаться своим досугом. Жена пожала плечами и, зевнув еще раз напоследок, ушла. А Глебов остался сидеть как приклеенный. Свое бессилие он осознал только тогда, когда с экрана зазвучал финальный диалог героев, пытавшихся в оставшуюся до взрыва минуту найти шифр для открытия секретной двери.

— Что мы имеем, Сюзан?

— Кроме указания на древнее племя инков, ничего.

— Инки... инки... Какое число у инков было самым любимым?

— Пять. Я часто встречала именно эту цифру в их древних письменах.

— Правильно. Цифра пять в римском написании — это что? Это V. То есть...

— То есть... виктори? Победа?

— Верно. Что может означать “победа”?

— Победа в войне. Например, Второй мировой.

— Тогда 45-й год!

— Хорошо. А началась она в 39-м.

— А что если взять не год начала, а год прихода к власти Гитлера, развязавшего войну?

— Тогда 33-й год.

— Попробуем сложить 33 и 45. Получается 78. Что это нам дает?

— Ничего… но старое пророчество на входе в лабиринт гласит, что вычитание бывает эффективнее сложения, ибо “вычитая, вы исходите из малого и добиваетесь большего”.

— 45 минус 33 будет 12!

— Двенадцать — это число апостолов. Из них вычитаем тех, кто написал “Евангелия”.

— Остается восемь. То есть...

— То есть... Eight. А на других языках?

— Otto, хати, восемь, acht..

— Стоп! Acht! Но все священные обряды племен инков проводились ночью.

— Неужели имеется в виду Nacht?

— Да, если прибавить к “ахт” священный для инков знак N, получится именно Nacht...

— То есть... ночь. А ночь — это…

— Это имя одного из вождей племени времен завоевания конкистадоров.

— Это его второе имя, а первое — Дезума.

— Значит, Дезума!

Стоит ли говорить, что, набрав имя вождя, герои получили доступ к тому, что искали, и обрели вечное счастье. Или спасли мир. Или еще что-то в этом роде.

На экране с утроенной скоростью побежали финальные титры, а Глебов все сидел, пялясь в пространство перед собой. Затем как будто очнулся и выключил ящик. Выключил с досадой, ибо чувствовал себя обманутым. Казалось, что четкая логика героев способна вскрыть любой ключ к любой загадке, но только один Глебов не понимал этой логики. “Наверное, образования не хватает, — с досадой подумал он. — Надо было высшее получать”.

Лежа в постели и прислушиваясь к равномерному посапыванию жены под боком, Глебов впервые с раздражением подумал о ее непрошибаемом спокойствии. Нет чтобы тоже увлечься фильмом — в конце концов, жена она или кто? Но это раздражение быстро прошло, уступив место какому-то возбуждению. Он почему-то вспомнил отца, вспомнил автобазу, вспомнил армию. И если перед литературными героями в минуту смертельной опасности часто проносится их жизнь, то перед Глебовым пронеслось что-то вроде избранного. Но пронеслось оно не хаотично, а как-то упорядоченно, словно имело некую скрытую систему. После этого заснуть Глебов уже не смог — просто лежал и думал.

В шесть утра он неожиданно растолкал жену.

— Че?! — дернулась она всем телом и испуганно заморгала сонными глазами.

— Слушай, Наташка, — прошептал Глебов. — Когда я родился?

— Ты что, Егор, спятил? — едва не поперхнулась от удивления жена.

— Нет, не спятил. Это я так спросил, чтобы тебя навести на мысль.

— Какую еще мысль?! — всполошилась жена. — С Ванькой что-то случилось?!

— Да нет, — отмахнулся, поморщившись, Глебов. — Ты послушай! Я родился 10 января. А мой отец?

— А то ты сам не знаешь.

— Нет, ты мне скажи.

Жена наконец поняла, что с детьми все в порядке, откинула голову на подушку и зевнула.

— Это обязательно в шесть утра обсуждать?

— Обязательно, — отрезал Глебов. — А мой отец 15 марта. Понимаешь? Тридцать пять дней разница.

— Невероятно, — вяло отозвалась жена. — И че мне теперь, пойти повеситься?

— Да при чем тут “повеситься”?! — едва не закричал от возмущения Глебов.

— Не ори. Ваньку разбудишь.

Глебов чертыхнулся и зашипел.

— Мой дед родился 20 мая, понимаешь? Разница с отцом сколько? Правильно! Тридцать пять дней. Но и между мной и Ванькой разница в тридцать пять дней, врубаешься? Везде тридцать пять дней!

— И че?

— Хватит “чекать”. Ты лучше отсчитай тридцать пять дней с начала года.

— Не буду, — буркнула жена.

— Выходит 4 февраля! — торжествующе закончил Глебов. — День рождения Анюты.

— Бред какой-то, — хмыкнула жена.

— Нет, не бред.

— Хорошо. Не бред. Мне можно дальше спать?

— Нет, — сурово отрезал Глебов. — Слушай дальше. Фамилия наша пошла от Глеба-кузнеца, предка нашего. Если буквы имени Глеб по порядковым номерам разложить, выходит 4, 23, 6, 2. Сложи вместе.

— Миллион, — ответила Наталья, которой все это начало порядком надоедать.

— Сама ты миллион, дура. Снова тридцать пять выходит. Чуешь?

— А окончание куда дел? — неожиданно съехидничала жена.

— Ага! — торжествующе выкрикнул Глебов, радуясь, что наконец уест жену. — Тут-то самое интересное и начинается. “Ов” — это 26 и 3. Прибавь к тридцати пяти, выйдет 64. А мой дед в 64 года умер. А моего батю он родил в двадцать лет. Ну-ка, прибавь к шестидесяти четырем двадцать.

— Восемьдесят четыре, — быстро решила задачу жена.

— А во сколько лет отец умер?

— В восемьдесят четыре, — устало ответила та.

Глебов победоносно посмотрел на жену, но та только приподнялась на локте.

— Слушай, ты мне сейчас все это серьезно рассказываешь или, правда, спятил?

— Тьфу ты, — сплюнул Глебов и шлепнулся головой в подушку, откуда прошипел с досадой: — Ничего ты не поняла.

— Нет, — честно сказала жена и, зевнув, повернулась на бок.

Утром Глебов, как обычно, ушел на работу, и Наталья полностью забыла о ночном происшествии как о временном помрачении ума. Но вечером, незадолго до возвращения мужа, ей позвонил Олег Ушаков, коллега-механик, который частенько заходил в гости к Глебовым.

— Что-то случилось? — мгновенно встревожилась Наталья, поскольку Олег никогда не звонил по телефону, да и зачем? Он и так каждый день видел Глебова на работе.

— Боюсь, что да, — мрачно ответил тот.

— Егор?! Он живой?!

— Да живее всех живых, не переживай. Только странный. Я это к чему… Пришел он сегодня и весь день нам в мастерской мозги какими-то цифрами, выкладками компостировал.

— А что говорил-то?

— Да хрен поймешь. То там что-то совпало, то тут. Имена наши стал задом наперед произносить, подсчитывать количество букв. А про себя столько рассказал, что мама не горюй. И тут все неслучайно, и там как будто нарочно, и вот здесь еще все заранее известно. Я это к чему… Мы, конечно, раз его послушали, два, потом пора и честь знать — работу надо делать. А он карбюратор собирает, а сам все время бормочет что-то и то и дело по лбу себя шлепает! Я это к чему… Он у тебя не пил вчера?

— Да нет, — смутилась жена. — Телевизор посмотрел и все.

— Может, после смерти отца крыша поехала?

— Не знаю, — растерялась Наталья.

— Я это к чему… Может, к врачу его сводить. А то неровен час порубает вас топором, потом обидно будет.

— Обидно не то слово, — мрачно хмыкнула Наталья.

— Я это к чему… Если что, ты мне звони, не стесняйся.

— Ладно, — сказала Наталья и повесила трубку.

Вечером вернулся Глебов. В руках он держал две увесистые сумки.

— Это что? — испуганно спросила жена, вспомнив слова Олега про топор.

— Книги, книги, — отмахнулся Егор.

— Откуда?

— Да вот, записался в библиотеку. Набрал всяких книг по истории и математике.

— Зачем столько-то? — удивилась Наталья. — В институт, что ли, поступать надумал?

— Сама ты “в институт”, — огрызнулся Глебов. — Тут, видишь, как все завернулось…

— Как?

— А вот так! Неспроста. Вот как. Я-то думал, что я тебя сам в жены взял, а на самом-то деле и выбора у меня другого не было.

— Здрастье, посрамши! — возмутилась Наталья. — Во-первых, это я тебя выбрала.

— Да это неважно. У тебя тоже выбора не было.

— Чего это? — хмыкнула жена. — А то ты прямо первый парень на деревне был.

— Да не о том ты все, — разозлился Глебов. — Вот мы дочку Анюткой назвали. Имя долго выбирали. Думали, сами выбрали.

— А то нет, — удивилась Наталья.

— А вот и нет. Я все подсчитал. Выходит, что имя ей такое на роду было написано, а мы только чью-то волю исполнили.

— Так мы и исполнили. Мою бабку Анютой звали, а отец хотел внучку Анюту. В честь своей мамы.

— Не понимаешь ты меня, — вздохнул Глебов обреченно. — Я как раньше думал? Вот я родился. Это от меня зависит? Нет. А помру? Тоже нет. Ну, если, конечно, руки на себя не наложу.

— Типун тебе на язык!

— А внутри, ну, между рождением и смертью, я сам себе хозяин. Плюс-минус, конечно. А оказывается, что и тут я не хозяин!

— А кто?

— А вот не знаю. Работа предстоит большая.

Егор скосил глазами на сумки с книгами и добавил:

— Я потому и взял отгул на работе. Пары дней должно хватить. А там видно будет.

Наташа хотела спросить, будет ли он ужинать, но Глебов только подхватил сумки и ушел в маленькую комнату, затворив за собой дверь.

Боясь разозлить мужа, она не стала лезть с вопросом об ужине, но тем не менее приникла ухом к двери и прислушалась. Из комнаты послышалось удивленное цоканье языком, шелест бумажных страниц и скрежетание шариковой ручки.

“Не, — подумал Наталья, — ужинать, похоже, не будет”.

С тех пор жизнь в семье Глебовых изменилась. Глава семьи заперся в своей комнатке и что-то лихорадочно писал. Спал там же. Иногда выходил поесть. Сонный и возбужденный одновременно. Глаза его горели, и на похудевшем, почерневшем лице это было особенно видно. Наталья с растущей тревогой наблюдала за этой метаморфозой, но что-либо говорить боялась. Иногда из комнаты раздавались вопли то ли изумления, то ли ужаса. Тогда Ванька испуганно прижимался к маме. А та уже начала подумывать, не последовать ли совету Олега, то есть осмотреть Егора на предмет психического расстройства. Но все оттягивала, надеясь, что муж образумится. К тому же в душе боялась подтверждения худших опасений — ей было спокойнее верить, что все само собой рассосется. В конце концов, два года назад муж увлекся йогой. Даже курить бросил. Делал какую-то утреннюю гимнастику под названием “Приветствие солнца”, сидел в позе лотоса и просветлялся. А через неделю проспал на работу, гимнастику сделать не успел, и все сошло на нет. Видать, надоело. Или недостаточно проникся просветлением.

Однако шли дни, а Глебов по-прежнему сидел, уткнувшись в книжки и собственные выкладки. Пару раз выходил сдать библиотечные книги и взять новые. Вот и весь отдых. На работе ввиду его стажа и ценности как работника чертыхнулись, но согласились две недели переждать. Так и сказали Наталье: пусть, мол, болеет или что там у него, но когда две недели истекут, будем думать об увольнении. Наталья поняла, что дело пахнет керосином. В конце концов, она-то денег не зарабатывала, а без мужниной зарплаты на что семью кормить? Она несколько раз пыталась достучаться (в прямом и переносном смысле) до Глебова, но тот только отмахивался — мол, погоди, дай разобраться.

Так прошла неделя. Несколько раз звонили с автобазы. Наташа врала, что муж по-прежнему болеет (хотя врала ли?), но скоро пойдет на поправку.

Звонила с юга дочь Анюта, но Глебов сухо, хотя и вежливо, сказал, что занят и не может говорить.

Подошла к концу вторая неделя. Деньги стремительно таяли. Родители Натальи помогали чем могли, но и этого уже не хватало. Наталья потихоньку стала влезать в долги. С автобазы уже не звонили, но было ясно — увольнение не за горами.

К психиатру Глебов идти отказался, а на угрозу, что тогда его заберут санитары, сказал, что пусть только сунутся, он им ноги поотрывает, а потом и себе горло перережет. Егор был человеком тихим, однако слово свое держал. Раз сказал, значит, так и сделает, то есть поотрывает и перережет. Наталья отступила.

Пару раз бухалась на колени перед дверью Глебова, рыдая и требуя не мучить ее и Ваньку, а убить их, если уж на то пошло. Глебов тяжело вздыхал и через дверь успокаивал жену, говоря, что он не сошел с ума — просто у каждого человека в жизни должен быть момент, когда он задумывается о чем-то более важном, чем севший аккумулятор или сломанная выхлопная труба.

Так закончилась вторая неделя и пошла третья. Тут-то и случилась беда.

Глубоко ночью Наталья проснулась от какого-то то ли мяуканья, то ли всхлипывания.

Это был не Ванька, так как Ванька давно ночевал вместе с ней (на всякий пожарный). Она спустила на пол ноги, накинула халат и прошлепала в коридор. Прислушалась. Мяуканье доносилось из комнаты Егора и, судя по полоске света, пробивавшейся из-под двери, Глебов не спал. Наталья стукнула несколько раз в дверь и громким шепотом произнесла:

— Егор, открывай!

Но всхлипывания по ту сторону не только не прекратились, а и усилились.

Наталья хотела подергать дверную ручку для большего эффекта, но дверь неожиданно поддалась.

Егор лежал на раскладушке. Тело его содрогалось от рыданий. Рыдал он в подушку, поэтому на выходе получалось что-то вроде жалобного мяуканья.

— Ты что, Егорушка? — присела рядом Наталья.

Он поднял мокрое от слез лицо.

— Все, — всхлипнул он. — Все…

— Что “все”?!

Глебов как ужаленный вскочил на ноги и бросился к столу. Схватил свои листки и принялся совать их в лицо жене.

— Все, понимаешь?! Все было заранее расписано! А я просто жил по указке. Да не только я! Все мы!

Наталья, усиленно моргая глазами, то ли от недосыпа, то ли от ужаса, принялась рассматривать листки, испещренные именами, стрелками, цифрами, какими-то диаграммами и графиками. Проценты, дроби, даты… Наталья ничего не могла разобрать, тем более понять..

— Вот здесь, — тыкал Егор в одну из диаграмм, — видно, что я должен был родиться тогда, когда родился. А вот здесь, — тыкал он в другую, — видно, что я должен был провалиться в институт и пойти служить в армию. А потом на тебе жениться. Тут даже твое имя есть. Видишь? На-та-ли-я.

Наталья посмотрела на какую-то диаграмму, похожую на горную цепь, но не увидела ничего такого, из чего складывалось бы ее имя.

— А вот из этого следует, что я должен был стать автослесарем. И дочка сначала родиться, и сын потом появиться, и все, все, все… Даже имена некоторых сотрудников автобазы. Понимаешь? Я всю жизнь живу по заранее начерченной линии. Ничего своего. Я не хозяин своей судьбы, понимаешь? Я все делаю по указке. Думаю, что решил что-то сделать, а, оказывается, я так и должен был сделать. Решил от чего-то отказаться, и здесь та же песня. Я так жил, живу и буду жить. И умру 25 марта через 15 лет. И все 15 лет буду автослесарем.

— Но если ты в отца рукастый, — попыталась возразить Наталья, — чего ж от судьбы-то бежать?

— Да от судьбы может и не надо, но ведь и жить так невозможно, когда знаешь, что все уже сделано. Вот я автослесарь. А может, я не автослесарь вовсе?

— Как это? — удивилась Наталья, не понимая, как можно одновременно быть и не быть автослесарем.

— А вот так. За меня просто все расписали. А я дурак и поверил. А может, у меня к чему-то другому талант есть.

— К чему?

— А откуда мне знать? Я же даже не пробовал. Ну, как тебе объяснить?!

Он в отчаянии взъерошил волосы.

— Ну, например, приняла ты решение.

— Какое?

— Да любое. Например, захотела бросить курить. Напрягла силу воли и бросила. Ходишь, гордишься собой — вот, мол, какая я сильная. А на самом деле было уже тебе так написано — бросить. И ты тут ни при чем. И гордиться тут, выходит, нечем. Раз все за тебя уже кто-то решил. Ну, и кто ты после этого?

— Я? — вздрогнула Наталья, на мгновение испугавшись, что Егор забыл, кто она такая.

— Да не ты конкретно, а вообще. Ты — никто. Кукла. Марионетка. Думающая, что она человек.

Он застонал и бросился на кровать, мотая головой.

— Ну, как ты не понимаешь?!

Наталья прикусила губу и молча уставилась в многочисленные листки, которые все еще держала в руках. Она не знала, что говорить.

— А когда я умру? — выдавила она ни с того, ни с сего.

— Не знаю и знать не хочу, — буркнул Глебов. — Я не Нострадамус. Я не могу все предсказать. Я и с собой-то не до конца разобрался.

Затем снова замотал головой и замяукал в подушку.

Наталье было очень жаль мужа, но она правда не знала, как ему помочь.

— Но почему ты не можешь просто жить? — спросила она наконец. — Воспитывать Ваньку, любить Анюту, меня. Чем это плохо?

— Тем, что меня в этом нет!!! А есть просто план, которому я покорно следую. От рождения и до смерти. Точка.

— А что же делать? — растерянно спросила Наталья.

— Менять…

— Что менять?

— Хотя бы что-то.

— Так, может, и это тебе было на роду написано.

Глебов приподнял голову и с интересом посмотрел на жену.

— Может быть, — сказал он. — Но я пока этого не видел. Значит, надо действовать на опережение.

Наталья попыталась погладить мужа по волосам, но он отдернул голову. В груди у нее что-то вспыхнуло, обжигая сердце нехорошим предчувствием. Предчувствием, для которого ей не нужны были ни учебники математики, ни знание истории.

На следующий день рано утром Глебов тихо собрал вещи и ушел. Напоследок заглянул в спальню жены. Она тихо сопела, прижав к себе шестилетнего Ваньку. У Глебова защипало в глазах, но он мужественно прикрыл дверь и не стал заходить.

На железнодорожной станции купил билет на первый поезд. Поезд шел в Тверь. Это успокоило Глебова. Слово “Тверь” ни разу не встречалось ему за все время его исследований. Словно он теперь и вправду менял что-то сам. В голове заевшей пластинкой вертелось: “Бежать. Бежать. И чем быстрее, тем лучше. Бежать быстрее судьбы. Пока она не опомнилась, не спохватилась, не догнала, не опередила, не расписала за меня остаток жизни”.

В купе с Глебовым ехал только мужчина лет пятидесяти. Глебов поздоровался, но исключительно из вежливости и тихо, надеясь, что сосед не будет его доставать праздной дорожной болтовней. Но эти надежды рухнули через секунду, потому что сосед не только мгновенно вывалил на Глебова свое имя, род деятельности, краткую автобиографию, цель путешествия, но и подробный прогноз погоды на неделю, последние политические новости и даже технические характеристики поезда, в котором они ехали, хотя последнее интересовало Глебова не больше, чем падеж домашнего скота в Уругвае. Тем не менее Глебов кивал, как бы соглашаясь с каждым словом соседа. И если отвечал, то максимально односложно, чтобы не провоцировать дальнейшее словоизвержение. Но тщетно.

Стоило ему произнести “Это уж как пить дать”, сосед начинал говорить про выпивку, алкоголь, историю самогоноварения на Руси и так далее.

А если говорил: “Это точно”, сосед начинал рассказывать про своего одноклассника, который тоже все время говорил “это точно”. И как потом этот одноклассник стал большим начальником, но по-прежнему любил к месту и не к месту говорить “это точно!”. И как его “заказали” конкуренты, и как его застрелили, и как потом хоронили. И как приятели-острословы предложили написать на могильной плите покойного даты рождения и смерти, а ниже приписать: “Это точно”.

Глебов из вежливости посмеялся, но про себя решил, что вообще больше не будет ничего произносить, чтобы не давать повода для очередного рассказа. Так он перешел на бессловесное кивание, но и это не помогло. Сосед стал сам выдумывать себе темы для рассказов. Пролетел комар — он начинал говорить о комарах. Зашла проводница — он принимался рассуждать о женщинах. Глебов уже начал сходить с ума от этой говорильни, но как назло у него не было ничего, чем можно было бы себя демонстративно занять: ни книжки, ни газеты, ни кроссворда. Пару раз он сходил покурить в тамбур. Потом расстелил белье, но было двенадцать дня и ложиться спать было бы как-то странно. Да и если б лег, то пришлось бы изображать сон, что было бы еще мучительнее.

“Вот привязался”, — проклинал болтливого попутчика Глебов, понимая, что обречен. Но тут сосед, кажется, и сам начал сдавать. То ли темы закончились, то ли притомился. Напоследок он рассказал одну историю, которую как будто специально приберегал под конец, чтобы лучше запомнилась.

Работал он лет десять назад бухгалтером на одном складе, и был у него коллега-сменщик, одноногий старик. И спросил он его как-то про ногу — мол, через что беда-то вышла? И старик рассказал. В молодости провожали они приятеля на вокзале. Ну, выпили, то да се. И попалась им цыганка. Ну, под настроение согласились, чтоб она им погадала. И вот всем она что-то такое расплывчато-приятное предсказала, а ему, как кастетом под дых, — мол, вижу самолет, и в самолете произойдет с тобой беда, покалечишься на всю жизнь. Ну, он, конечно, посмеялся, поскольку был пьян, да и что ему оставалось? Заплакать на глазах у дружков? Нет, конечно. Но в душе перепугался до смерти, и с тех пор в самолет ни ногой. Все летают, а он один — то на поезде, то на пароходе, то на машине. Когда как, в общем. А главное, что самолетов избегал любых: от модельных до музейных. Пришел он как-то в гости к друзьям в новую квартиру. Те ему все показывают, рассказывают. Дошло дело до детской комнаты. А она тем интересна, что там не четыре угла, а вроде как пять. Он и спрашивает, а почему пять углов-то. А они ему говорят, что вот так архитектором задумано было. А главное, добавляют со смехом, что сын их шестилетний называет комнату из-за этого лишнего угла самолетом. Наш герой как услышал это, чуть не умер от страха. Вылетел оттуда пулей. Причем на пороге споткнулся об порог и разбил большой палец ноги. Так сильно разбил, что ноготь напополам треснул, а сам палец сгибаться перестал. Однако назвать это сильным увечьем он не мог, и потому по-прежнему считал, что мрачное пророчество ждет своего часа. А спустя пару месяцев разбилась в автокатастрофе его жена. А еще через полгода сына в армии “деды” до смерти зачморили. И остался наш герой без семьи, зато с пророчеством насчет самолетов. И так ему тошно стало, так невыносимо ждать еще какой-то беды, когда и так вся жизнь — сплошная беда, что он назло пошел в парк аттракционов, где его приятель служил. Нарезался до поросячьего визга, залез в аттракционный самолет и попросил приятеля прокатить его — будь что будет. Ну и в полете карабин на поясе расстегнулся, потому что наш герой по пьяной лавочке его не до конца защелкнул. И, в общем, наш герой выпал. При падении зацепился ногой за механизм, и ее оторвало на фиг. Вот и все.

Глебов слушал историю с возрастающим интересом, поскольку вначале не верил, что попутчик может рассказать что-то дельное. Главным же потрясением для Егора оказалось полное отсутствие какой-либо морали или хотя бы внятной идеи рассказа об одноногом бухгалтере. Можно было бы сказать, что пророчество все-таки сбылось, но с другой-то стороны — сбылось как-то странно, ибо герой сам его и спровоцировал. Кроме того, ужас пророчества просто меркнул по сравнению с остальными трагедиями в семье героя, так что можно было бы сказать, что он зря его боялся. И вообще все было как-то непонятно.

Сосед по купе ушел обедать в вагон-ресторан, а Глебов все лежал на полке и под перестук колес думал о цыганском пророчестве. Может быть, смысл в том, что все относительно? И что любая беда может в итоге показаться пустяковой. А может, если бы не остальные трагедии, предсказание и не сбылось бы вовсе (ведь герой тогда бы не поперся в парк аттракционов)?

Сосед вскоре вернулся, но ничего больше рассказывать не стал, а прилег и тут же уснул. И только Глебов не спал. Лежал, прислушиваясь к метроному пролетающих внизу железнодорожных стыков, и ему казалось, что он, как и одноногий приятель попутчика, бежит от какого-то мрачного предсказания. Возможно, именно по этой причине лежать без движения становилось Глебову все тяжелее и тяжелее. Казалось, что, пока он лежит, судьба потихоньку настигает его и вскоре обгонит, чтобы снова сделать Егора своей игрушкой. Глубоко ночью Егор собрал вещи и вышел на одной из станций, не доехав до Твери около сотни километров. Что это была за станция, он так и не понял, потому что прочитать надпись на здании вокзала не успел, а внутри вокзала было безлюдно и спросить было не у кого.

Не имея никакой конкретной цели, он решил сначала заскочить в туалет. В туалете горела только одна лампочка, и Глебову пришлось выждать несколько секунд, чтобы привыкнуть к полутьме. Но едва стал привыкать, как тут же поймал краем глаза мелькнувшую за спиной тень. Хотел обернуться, да не успел. Голова как будто треснула от тупого удара, и все покрыла тьма.

Очнулся Глебов в местной больнице. Ничего не помнил и ничего не понимал. Документы, деньги и даже обручальное кольцо были украдены, поэтому милиции оставалось надеяться, что Глебов сам вспомнит, кто он и откуда. Однако прошло несколько дней, а в голове Глебова по-прежнему царила девственная пустота. Из больницы его вскоре выписали, поскольку с точки зрения физического состояния Глебов был здоров, но дальше-то деваться ему было некуда.

В местном отделении милиции, чтобы не делать из человека бомжа, сжалились и выдали ему временную справку с выдуманными именем и фамилией. Нарекли Георгием в честь начальника отделения. А фамилию взяли произвольную от имени Глеба Жеглова, фильм про которого шел в тот день по телевизору, — Глебов. Пару недель мыкался новонареченный Георгий, он же Егор, по маленькому российскому городку, пытаясь куда-нибудь пристроиться, хотя совершенно не помнил, чем занимался до того. Иногда разгружал вагоны, иногда красил стены и заборы, иногда что-то чинил. Так бы все и шло, если бы в отделении милиции, куда он заходил, чтобы отмечаться, не сломался как-то раз “газик”. Егор предложил свою помощь и, сам того не ожидая, все исправил. Потрясенные его умением, милиционеры порекомендовали Егора в автобазу неподалеку. Там талант Егора оценили и взяли на работу автослесарем. И не пожалели, поскольку к автомеханическому делу он явно имел призвание. Через полгода выбили ему небольшую квартиру. Повысили оклад. А еще через год Глебов женился на местной разведенке по имени Наташа. И у них родилась дочь Анюта, а после сын Ванька.

Нельзя сказать, что Егора так уж мучил факт потери памяти, но время от времени он как будто мрачнел, уходил в себя и отчаянно пытался вспомнить, кто он и откуда. Однако постепенно и эти приступы прошли и уступили место простым человеческим радостям.

Версия для печати