Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2011, 12

Мы ехали читинским, в прицепном

Стихи

Об авторе | Ирина Каренина родилась 12.05.79 в Нижнем Тагиле. Окончила Литературный институт. Работала корректором, фотомоделью, администратором рок-группы, переводила с английского, вела драмкружок у кришнаитов, пела в ресторане, была режиссером театра, театральным критиком, пресс-атташе муниципалитета, шеф-редактором деловых и глянцевых журналов, сценаристом документального кино. Публиковалась в журналах “Урал”, “Ликбез”, “Пролог”.



Ирина Каренина
Мы ехали читинским, в прицепном

* * *

Счастье будет, любовь не кончится — что враги ей и что друзья!
В ресторанном пустом вагончике буду ехать всё я да я.
В бутербродном и винно-водочном, — Каберне моё, Каберне! —
В колыбельном, качальном, лодочном, где графины звенят по мне.
На конечной неблизкой станции выйду молча в небытиё.
Никогда не проси: остаться бы. Не твоё это. Не твоё.

* * *

Мы ехали читинским, в прицепном, храпел сосед, и плакала соседка.
По Кальдерону, жизнь казалась сном, — но ведь была, — и улыбалась едко.
Мы квасили с ковбоем с боковой — лихим парнягой в “стетсоне” и коже.
И мерк вагонный свет над головой, и за окном созвездья меркли тоже.
И вновь листва летела на перрон, бессонница терзала до рассвета,
И мне никто — ни Бог, ни Кальдерон — не объяснял, зачем со мной всё это.

* * *

Какие наши годы, рядовой! Мы все давно убиты под Москвой,
На этой безымянной высоте, на подступах к любви и красоте.
И наши души лёгкие парят, и видят рай они, и видят ад,
Светло скорбят и славят Самого, и им не нужно больше ничего.

Бражник

Глянь, на шторе — бражник с хоботком, можно сбить его одним щелчком,
Слепенький, и носик — как вопрос, скрученный, слонячий, глупый нос,
И на лапках серых — бахрома. Ах, не бойся, не сходи с ума,
Он совсем недолго проживёт, он, ещё чуть-чуть, и сам умрёт,
Но пускай — у нас, в тепле, в добре, дома, в конце света, в сентябре.

* * *

Я устала от вас, вы жестоки, вы волки, вы стая,
Всё бы вам налетать и терзать, вырывая куски, —
В чём ещё ваша радость, моя сволота дорогая,
Потаскушки-подружки, врали записные — дружки?
Выскребают изнанку души сентябри и простуда —
До светла, добела, до горчащих кленовых стихов.
Если б только понять, для чего тянет губы Иуда,
И простить отреченье — до первых ещё петухов...

Причитальное

Ах ты, Русь-матушка, степь полынная,
Дорога длинная, гарь бензиновая,
Водка палёная, слеза солёная,
Драка кабацкая, гибель дурацкая,
Крест на дальнем погосте, белые кости,
Смертушка ранняя, подоконье гераневое
У мамки, у бабки, ломайте шапки,
Да — в ноги им, в ноги! Катафалки, дроги,
Не уйти от судьбы, выносите гробы —
Крепкие полотенца… В новое оденься,
Не жил счастливым — помрёшь красивым,
Жизнь провороним — дак хоть похороним!
Девки, ревите, вот он, ваш Витя,
Санька, Серёжа, Ванечка, Алёша,
Был живой, грешный, — лежит, сердечный,
Холодный, белый: мамка ль не успела
Беду отнять, в шифоньер прибрать,
В глаза ей смотреть, первой помереть,
Бабка ли продремала — поперёк не встала,
Не заступила горю пути, не сговорилась наперёд уйти, —
А что теперь! Костлявая в дверь,
А лучше б сума, чума да тюрьма,
Вместе б выхаживали, беду вылаживали,
Дачки таскали, у запретки стояли,
Кланялись до земли, кровиночку сберегли,
Всё до нитки отдали, сытно не едали,
Папиросы россыпью, рюкзаки под насыпью,
Охранников матюги, Господи, помоги!

* * *

Один человек (он глуп, но не так уж плох) пишет погибшему другу стихи — на смерть,
Естественно. Мол, прости, я тебя не спас, — плачет, конечно, и бьёт себя пяткой
                                                                                                            в грудь.
В год — по два стишка: в день рожденья и похорон. Общество одобряет такую скорбь.
Семья усопшего за поминальным столом всегда отдаёт поэту лучший кусок.
Он даже известен в определённых кругах как близкий к N.N., почти что его вдовец,
Почти что апостол и даже евангелист — он слышал, как тот говорил, а вы уже нет.

* * *

Огонь умеет течь. Учись гореть, вода, и трепетать — земля, и воздух — таять.
Мне голову кружит весёлая вражда, стремительная, злая, молодая.
Пляши в моих глазах, свирепая искра. Душа, как ни терзай, неопалима —
До пепла не избыть. Холодного костра в ней отсвет, голубой и негасимый.

Соседки

...И пахнет крутым кипятком на лестничной клетке.
Тоску, как бидон с молоком, проносят соседки,
Боясь расплескать невзначай, — обычные бабы,
И сроду не звали на чай, да я не пошла бы.
А глянешь — хоть вой, хоть кричи от лютой недоли:
Несут её, как кирпичи, — сподмог бы кто, что ли! —
Всю бренность житухи, всю блажь любови короткой...
Восходят на верхний этаж усталой походкой,
Авоськи влекут тяжело, вздымают, как гири.
На лестнице грязной светло. И холодно в мире.

* * *

Слишком страшно? — Нет, не слишком страшно. Говорю тебе, не умирай.
Самолётик беленький бумажный с экипажем попадает в Рай.
Жили-были, верили, любили — всё пустое, горсточка вранья,
Сердце из репейника и пыли, лёгкий-лёгкий ужас бытия.

* * *

За девятиэтажками болото — там рыли котлован под гаражи,
Потом не стали строить отчего-то, теперь здесь летом утки, камыши.
Здесь лягушачий хор у мутной речки, трамвайный мост, и драга вдалеке:
Я как-то раз посеяла колечко в не золотом просеянном песке.
Здесь стадион. Теперь, конечно, частный. Куда сквозь годы гнать велосипед?
Мне думается, мы навек несчастны. А почему? — Велосипеда нет.
А если б был, то всё бы изменилось, ушла из глаз солёная вода,
И всё сбылось бы, что когда-то снилось, и то, что и не снилось никогда.

* * *

Поезд мой товарный, ангел календарный, быстрый огонёк,
Шашки мои пешки, твёрдые орешки взяты на зубок.
Эники да беники, вот и все вареники, белая мука...
Отыграла дудочка, отплясала дурочка, утекла река.

* * *

Душа — синица, чудо в перьях, в груди поющий механизм,
Чирикалка с особой трелью, игрушка-смерть, хлопушка-жизнь!
Давай, без смазки и починки, для фата, выдерги, враля
Играй привычно, без запинки, своё высокое ля-ля.
Гони свои фиоритуры, рыдай почти что ни о чём —
Для умника и полудуры, для конвоира за плечом,
Для тех, кто смотрит сквозь прицелы, и тех, кто смотрит сквозь очки, —
Покуда молоточки целы и струны тонкие — тонки.

* * *


                                                                                                            Валентине Беляевой

Ни я тебя, ни ты меня не бро...
Не Бродский, нет, — рифейский, что есть мочи,
Наш климат, ядовитым серебром, холодной ртутью дышат эти ночи —
Слепая, обнажённая зима, воительница, нет, Бритомартида,
И изморозь оконного письма искристо-голуба... Моя обида,
Недавний, быстротечный, нет, не сон, а всё равно, ведь я тебе не Бродский,
И холодом рассудок утолён, — как камень, заморожен хлеб сиротский!

* * *

Увы, нет нимф, остались бляди, в обед и ужин макароны,
И музы нас не посещают — и вправе брезговать, пожалуй.
Нас в шею гонят отовсюду, не пустят на банкет в посольство,
От наших вязаных жилетов кондратий хватит Лагерфельда.
В загуле вечно сука-кошка и норовит загадить книги,
Постель, ботинки, недра шкафа, её тошнит на табуретку...
Какие музы, друг мой Постум, когда в триклинии разруха,
Вода холодная из крана, какой там, к чёрту, лупанарий!
В такую жизнь, в тоску такую блядей — и тех не дозовёшься.
Я трус, а то бы взрезал вены и кровью написал всё это.

* * *

надоело скучно и противно а я заморожу лёд ромашковый
желтоватый в формочках сердечками буду гладить им лицо и руки
буду в чай его бросать и в минералку дзинь-дзинь-звяк по дну длинного стакана
тает сердце ледяное и прозрачное ничего мне ничего не остаётся
если всё кругом больно и бессмысленно и никто-никто обо мне не думает
для кого настой ромашковый по формочкам разливаю в холоде выдерживаю
заговариваю на красоту и молодость


* * *

                                                                       …а по утрам неизменно яйцо и ко-ко-фея…
                                                                                                            Татьяна Шуйская

По ночам — глинтвейн (по утрам — печаль да грудной голубиный ворк.
Ко-ко-фея: глотни кофею. Включай свой компьютер, садись to work).
Распоследнее дело — кино, вино в темноте глушить, горевать.
И свечение видеть — оно одно провожает тебя в кровать.
То звезда Фомальгаут ли, ангел ли, охраняющий сон в ночи?
…Пряным варевом, как сургучом, залить
                                                       рот свой жалобный — не кричи;
Наложить на сердце своё печать, нежно в раны вложить — персты.
Гефсиманское бдение по ночам. Авва Отче, как хочешь Ты…

* * *

Ругаться с бабками Лукерьями и с дворничихой тётей Фро,
Рядиться к ночи в шляпу с перьями, чтоб выйти вынести ведро,
Идти задворками, помойками, смотреть на звёзды и грустить…
В домах скрипят дверьми и койками. И мчат за водкой во всю прыть
Подростки, пацанва дворовая, шалавы самых юных лет.
Проходишь мимо ты, суровая, как будто их тут вовсе нет,
А после пальцами распухшими картошку чистишь, варишь суп
И наизусть читаешь Пушкина, почти не разжимая губ.

* * *

Буду думать о тебе, о тебе, буду думать обо мне, обо мне.
Помнишь рыбину с железкой в губе, прикорнувшую на илистом дне?
Помнишь, как в её губу и зрачок прорастал стальной и острый крючок,
И как леска дрогнула, порвалась, будто наших снов привычная связь?
В мире нет теперь ни дна, ни основ, и волне моей не знать берегов,
Рыбакам тонуть и рыбу собой под водой моей кормить голубой.
По реке ли, по Оби, по Оке ходит рыба, завернула губу,
В ней крючок пророс, убрать не могу — буду думать о крючке, о крючке.

* * *

буки приходят ночью приносят буквы буквы как блохи скачут ложатся в строчки
ангел мой фиолетов кровоподтёчен кто ему сделал больно за всё ответит
я отвечаю верую дальше прочерк от In nomine Patris до Mamma mia
шествуют сумасшествуют буки
                                                    буквы приносят попробуй-ка не возьми их.

* * *

Этот сквер, безусловно, от слова “скверно”, здесь жабрей прорастает из жабр планеты,
И мандраж — мандрагоры настой по венам, и короны корней оплетают эту
Позабытую землю, пустырь, разруху — где ещё мне искать утешенья, веры?
Только здесь, где так сумрачно, тихо, глухо, где полынь и пустырник не знают меры.
И в груди — безвоздушие Торричелли. И, разбиты, гниют в лебеде качели.

* * *

Развлекалочка осени, мокрая поступь весны,
Что-нибудь об Альенде, о Чили, о Кубе, Геваре…
Что-нибудь обо мне: может, книги, пластинки ли, сны, —
Что-нибудь, что ты выменять сможешь у баб на бульваре.
Кто меня не хранил, как булавку, копейку, листок!
Кто меня не листал, вырывая на память страницы!
Я — бумажный божок, знаю свой невысокий шесток.
Я — бумажный журавлик, нелепая, слабая птица.
Я — дурацкий посланец, я только твержу: “Миру — мир,
И готовься к войне, para bellum, и смажь парабеллум…
Землю — пахарям, небо — пилотам, лады, командир?
Звёзды — нам, стихотворцам, но это я так, между делом…”

* * *

Вокзальность бытия. Бельканто тепловоза. На сутки задремать. В отключку — телефон.
Паршивые стихи. Наверно, лучше прозой. “Не лги себе”. Не лгу. Включите микрофон!
Я вам ещё прочту, я вам ещё посмею!.. “Не лги себе”. Не лгу. Мне нечего прочесть.
По-старому — нельзя, а лучше — не умею. “Виновна, ваша честь”. Согласна, ваша честь.
Мы валимся во тьму. Как дурни, мы похожи. Кому приспичит знать всех нас наперечёт?
Колеблемый светиль… нет, всё-таки треножник. И что-нибудь ещё. Да, что-нибудь ещё.

* * *

Стёклышко прячешь во рту, уголёк — верную русскую речь.
Мир сбережёт ли, склонится у ног, снимет ли голову с плеч,
А всё одно — бормочи, бормочи, и пишмашинка тук-тук...
Так — под расписку — от неба ключи брошены в лодочку рук:
На! Как дитя, до рассвета играй, пробуй замки, чуть дыша,
То открывай свой бессмысленный рай, то закрывай не спеша.

                                                                                  Минск

 

Версия для печати