Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2010, 3

Эргали Гер, Андрей Гришаев, Владимир Найдин, Олег Павлов, Владимир Тучков, Людмила Улицкая, Михаил Ходорковский

Говорят лауреаты “Знамени”





Торжественная церемония вручения премий журнала “Знамя” по итогам 2009 года состоялась по традиции (в семнадцатый раз!) в Овальном зале Библиотеки иностранной литературы на Святки и в вечер старого Нового года — 13 января.

Кавалерами ордена “Знамени” за постоянное и плодотворное сотрудничество с журналом стали Александр Кабаков и Андрей Турков.

Премий “Знамени” удостоены:

Эргали Гер за повесть “Кома” (№ 9; премия, назначенная Советом по внешней и оборонной политике)

Андрей Гришаев за подборку стихотворений “Порядок вещей” (№ 9; премия “Дебют в “Знамени”, назначенная Фондом социально-экономических и интеллектуальных программ)

Владимир Найдин за семейную сагу “П-т-т, санагория, чать!” (№ 6)

Олег Павлов за роман “Асистолия” (№№ 11—12)

Владимир Тучков за “Русский И Цзин” (№ 6)

Михаил Ходорковский, Людмила Улицкая за “Диалоги” (№ 10; премия “Глобус”, назначенная Всероссийской государственной библиотекой иностранной литературы имени Рудомино)

Публикуем выступления лауреатов на церемонии.

 

Эргали Гер

Пару лет назад я летел на самолете в Челябинск, и у нас на борту случилась нештатная ситуация: одна из стоек шасси примерзла и не опускалась. Разумеется, пассажирам подробностей не сообщали, однако народ припух: самолет раз, другой, третий заходит на посадку, касается взлетной полосы и взлетает. Причем не просто касается, а грубо бьется о бетон — это пилоты надеялись, что от удара правая стойка выйдет. После третьей попытки самолет ушел круто вверх и начал барражировать над ночной зимней Челябой, вырабатывая горючее. Стюардессы рассадили нас в шахматном порядке — благо, салон был полупустой, — опустили спинки кресел перед каждым из пассажиров и велели пристегнуться покрепче. В общем — приехали. Часа полтора кружили, кружили, потом пошли на посадку.

Что меня поразило в этой ситуации, так это поведение пассажиров. Не было ни вздохов, ни охов, ни комментариев вслух. Не было вообще ничего из того, что показывают в фильмах-авариях про аналогичные ситуации. За два часа, пока мы кружили над ночной Челябой, никто из пассажиров не произнес ни слова. Люди ушли в себя, держались напряженно и замкнуто. То есть даже водички никто не попросил у стюардессы. Даже я каким-то невероятным напряжением воли удержался от комментариев — понимая, что любое слово может стать поводом к панике. Очень достойно вели себя наши люди. Достойно и дисциплинированно сверх ожидания. Словно за каждым из нас наблюдал кто-то сверху.

Вот так, в полном безмолвии, испуганные и сосредоточенные, мы пошли на четвертый заход, крепко стукнулись о бетон, стойка шасси выскочила, самолет покатил, покатил по бетону и благополучно затормозил. Тут уж, естественно, бурные аплодисменты пилотам, оживленный обмен мнениями и даже объятия. То есть никакие не мумии летели в самолете, а вполне живые люди. Живые люди — привыкшие, умеющие держать все в себе.

Вот это наше русское умение молчать, вот это наше свойство молчать в ситуациях, когда другие люди стремятся либо выговориться, либо помочь друг другу хотя бы словом, меня поразило. В автобусах, электричках, поездах мы народ разговорчивый, а как бабахнет что-нибудь сверху, как начинают нас прессовать — замолкаем. В других странах, где мне доводилось бывать, все ровным счетом наоборот. Мы боли свои, горе свое, злобу свою носим в себе. А это нездорово.

Я к тому времени уже знал, что обязательно напишу рассказ или повесть о поколении моей мамы. О поколении, погребенном под развалинами СССР. О поколении, низвергнутом нами, то есть моим поколением. Низвергнутом в полном смысле этого слова. Мы отринули их идеалы, разрушили их страну, обнулили их и без того скромные пенсии и сбережения. Кто-то должен был сказать за них. Зафиксировать все, что творится в нашей стране с начала прошлого века. Сказать примерно следующее: “У общества, выбрасывающего своих стариков на свалку, нет и не может быть будущего. Поколение, выбрасывающее своих стариков на свалку, будет проклято — даже при том, что сами старики скорбно молчат”. Как-то вот так, пафосно. Пепел Клааса стучал в мое сердце.

Вот так хотелось сказать — но написалось другое. Жизнь реальных прототипов повести, сокурсниц моей мамы по Полиграфу, которых я знал с детства и половину из которых по-родственному называл тетками, оказалась настолько скудна, настолько под старость их безысходна, что не поддавалась не то что прочтению, но и написанию. Правда жизни, поставленная во главу угла художественного произведения, оказалась вещью коварной и юркой. Она постоянно отдалялась, как отдаляется от бегущего горизонт. Чем больше жмешь на правду факта, тем меньше литературы. Чем меньше литературы — тем меньше правды жизни. Я начинал повесть как художественное исследование правды, а закончил чем-то вроде притчи. И отличить поражение от победы в данном случае не могу: то ли претерпел победу, то ли одержал поражение. Вот почему живая и горячая реакция первых читателей была чрезвычайно важной. И единодушное одобрение целого синклита знакомых батюшек тоже меня порадовало — при том что сам я человек сугубо светский. И мнение учредителей премии, признавших мой физиологический очерк повестью, тоже обнадеживает. Возможно, что-то все-таки удалось сказать. Хотя бы главное: “спасибо” и “простите”.

 

Андрей Гришаев

Мне очень повезло с формулировкой премии. Что может быть проще: “Дебют” — и дебют. Поэтому я освобожден от мнительных поисков: с чем едят либеральные ценности или, скажем, артистизм, а главное — почему то занятие, которое никому ничего не было должно, вдруг утверждается обязательным носителем доброго-вечного. Нет ли в этом изъяна? Эдакая любимая мозоль поэта, видите, на нее аккуратно даже не наступили, а сколько уже слов я сказал.

Есть одно почти символичное совпадение. Сегодня мой хороший товарищ женится на женщине, которую любит, которая является матерью его ребенка и с которой они живут уже лет пять. Что важнее: штамп в паспорте или все остальное? Определенно, второе, хотя штамп тоже играет какую-то роль.

С литературой дело чуть сложнее. Самое ценное (любовь, семья, дети), мне кажется, является следствием скорее некоей отстраненности, невовлеченности в общественное. Но все же пресловутый штамп дает ощущение необходимой свободы, независимости от наличия или отсутствия разговоров о тебе.

Продолжу говорить штампами. Возможно, здесь уместнее сравнение с визой в загранпаспорте. Был отмечен серьезным журналом — как бы слетал в Европу. Полюбуйтесь. Но значимей оказался не сам факт поездки, а то, что и там ты с удивлением встретил приветливых людей, разобравших твой ломаный английский. Радостно и приятно. Рискуя показаться смешным, хочу сказать, что из всех занятий, которые выпадали в жизни, стихи — это и важнейшее, и счастливейшее, и лучшее, что я могу. Скептики (или тонкие ценители) скажут: “А пишешь-то ты хреново”. Но повторю: это лучшее, что у меня есть.

Большое спасибо редакции журнала “Знамя”, фонду Филатова и персонально Ольге Ермолаевой — за доброту.

 

Владимир Найдин

Всегда и в любой стране были в большом почете различные ордена. У нас, конечно же, тоже. До войны было звание “орденоносец”, весьма престижное. После войны их (орденов) стало такое количество, что они слегка девальвировались. Однако два ордена — Боевого Красного Знамени и Трудового Красного Знамени — оставались почетными и стояли в иерархии сразу после ордена Ленина.

Кавалером ордена Боевого Красного Знамени № 1 был маршал Блюхер (правда, это ему не помогло выжить). Кавалером ордена Трудового Красного Знамени № 1 стал коллектив Путиловского (Кировского) завода. Это были весомые знаки с красной и синей эмалью, внутри были платина, никель, еще какие-то благородные металлы. Награждение этими орденами сулило карьеру, некоторый почет, а главное — самоуважение. “Вот, поглядите все, какой я молодец!” Это было заслуженно.

Но есть совсем другое “Знамя”, бумажное. В обложке болотного цвета, не боевое, не трудовое, а просто литературное.

Когда-то, много лет назад, в этом журнале я прочитал замечательный детектив, крепко закрученный, с продолжением в нескольких номерах. Потрясающий! И гораздо позже, к своему стыду, я выяснил, что это серьезный литературный журнал с блестящими прозаиками, достойной поэзией, интересной критикой.

Совершенно неожиданно для себя, начав писать “Записки врача”, я как-то оказался внутри этого журнала, где выразили интерес и благосклонно приняли мои писания, что меня приятно удивило, потому как я себя к писателям не причислял. Потом я написал еще рассказы, расхорохорился и двинул им целую повесть — документальную семейную сагу. С моей стороны это было опрометчиво, так как повести писать я не умел и никогда не пробовал. Но Ольга Васильевна Трунова, слегка обрубая ненужные боковые куски, ласково сглаживая редакторским “напильником” всякие глупости и по-хирургически сшивая сосуд с сосудом и сухожилие с сухожилием, построила вдруг приличную конструкцию. Повесть была напечатана, и на меня посыпались письма читателей, которые выражали как восторг, так и некоторое недоумение — по поводу слишком правдивого описания советской действительности. Я расценил это как успех. Действительность-то была разная!

Вот тут уж я познакомился с начальством журнала, которое оказалось высокопрофессиональным, дружелюбным и с чувством юмора. Сочетание для меня вполне приемлемое. Может, посмеются и еще что-нибудь напечатают. Или опечалятся — и тоже напечатают. В любом случае я буду рад. Отдельное спасибо — за все!

 

Олег Павлов

Благодарю всех, кто поверил в эту рукопись, и ее редактора, Елену Сергеевну Холмогорову. Роман опубликован — и хотелось бы отстраниться от себя; если угодно, от своей личности. У меня есть любимый поэт… То, что я хотел бы высказать, он выразил в одном стихотворении…

Полутемная больница.
Медсестер пустые лица.
Санитаров пьяный бред.
Инвалидам сладко спится:
никому из них не снится
переломанный хребет.

Кружит девушка в коляске.
Ей, мужской не знавшей ласки,
хоть собой и хороша,
все бы, глупой, строить глазки,
выпавшей, как в страшной сказке,
со второго этажа.

Слез непролитые реки
здесь взорвать должны бы веки
бедных юношей. Но вот
странный, жуткий смех калеки,
затвердившего навеки
непристойный анекдот.

Нет надежды ниоткуда.
Тем в колясках и не худо,
этот сдался без борьбы,
этот верует покуда,
что его поднимет чудо
прежде ангельской трубы.

Боже праведный и славный,
если только разум здрав мой,
просьбу выполни мою:
всем разбитым смертной травмой
дай удел посмертный равный —
посели в Своем раю.

Исцеляющим составом
проведи по их суставам.
Не подвергни их суду.
Всем им, правым и неправым,
босиком по вечным травам
дай гулять в Твоем саду.

 

Владимир Тучков

В русском языке уже лет двадцать в качестве оценочной категории принято употреблять слово “отстой”. Уже лет десять словом “отстой” в обществе позитива и прогрессивной эволюции принято называть существующие вопреки социальным процессам толстые литературные журналы.

И действительно: допотопная газетная бумага, монотонная верстка и, как теперь принято выражаться, много букаф, что идет вразрез с современным клиповым строением мироздания. И эти раздраженные нападки и наскоки на неповоротливых “толстяков” весьма странны, поскольку что он Гекубе, что ему Гекуба? В том смысле что позитивные критики, обслуживающие те или иные издательства или литературные бренды, казалось бы, не должны замечать в упор архаику, которая даже в самом кошмарном сне не способна оттяпать у руки дающей даже одну тысячную долю процента рыночного сегмента.

А он рыдает! В смысле — периодически насылает хулу на институцию, с которой он никак не пересекается.

Но существование которой делает его жизненный триумф не вполне полноценным. Поскольку помимо его трендово-брендовой шкалы оценок, принимающей в расчет лишь потребительский спрос и затраты на продвижение продукции на рынок, существует и иная шкала. Шкала, которая выстроена на таких категориях, как этика и эстетика. И которой с той или иной степенью погрешности пользуются в толстых журналах.

И это разные шкалы не только в онтологическом отношении, но и с точки зрения их стабильности во времени. Этика крайне “неповоротлива”. Эстетика “поживее”, она эволюционирует вместе с глобальными изменениями самосознания нации или человечества. Рыночная же шкала настолько лабильна, вектор, к которому она привязана, выписывает такие пируэты, что от этого критик литературного рынка постоянно испытывает неуверенность в завтрашнем дне. Ведь надо ж угадать, что завтра будут хватать с прилавков: книги, инкрустированные металлом корпуса подлодки “Курск”, книги с вклеенными образцами ароматов от Живанши, книги, которыми можно открывать пиво, книги с обложкой-зеркальцем, книги с микрочипом для обслуживания на бензоколонках?..

Но это мнимое разнообразие. В действительности книгоиздательская отрасль и глянцевожурнальная индустрия беспрерывно воспроизводят всего лишь две жанровые формы. Роман, который должен оправдывать ожидание массового человека. И рассказ, написанный с бандитским шиком или с коровьей чувственностью.

По этому поводу Организация Объединенных Наций уже давно бьет тревогу. Именно сокращение биологического разнообразия планеты является одной из главных угроз человечеству. И оскудение писательского разнообразия является частным случаем данной проблемы.

Именно это и называется критической скоростью изменения энтропии, возникшей вследствие перегрева рынка. И по жанровому оскудению мы можем предсказать грядущую тепловую смерть литературы.

Собственно, эту проблему почти сто лет назад прекрасно сформулировал Маяковский: “...во рту умерших слов разлагаются трупики, только два живут, жирея — “сволочь” и еще какое-то, кажется, “борщ”.

Толстые журналы этому противостоят. О чем свидетельствует и многообразие жанров, в них представленных. И способность и готовность к публикации новаторских текстов. В определенном, конечно, объеме и до известной степени, не противоречащей литературоохранительным задачам “толстяков”. И самым продвинутым по части формы журналом, безусловно, является “Знамя”. Именно этот журнал не только опубликовал мое сочинение, жанр которого можно определить как “транскультурный интерфейс”, но и удостоил его высокой награды.

Это что касается эстетики. В сфере этики дела обстоят еще более разительно. Что обусловлено особенностями отечественного рынка, который не столько рыночный, сколько бандитски-государственно-коррупционный. И для того чтобы удержаться на плаву, недостаточно ставить маркетологов выше главредов. Необходимо еще и энергичное славословие в адрес тех структур, которые заместили ушедшее в небытие Политбюро КПСС.

Так вот, после приснопамятного 1956 года толстые журналы, хоть и находились в условиях внешней несвободы тридцать пять лет, никогда не вытворяли того, что выделывает сейчас глянцевая индустрия. Выделывает сладострастно и самозабвенно, с высокой степенью креативности и крайне низкой — пристойности. Естественно, такая стратегия не просто смещает этические нормы, но провоцирует в своей читательской аудитории, списанной с картины Брейгеля “Слепые” и бредущей к пропасти национальной катастрофы, ни с чем не сравнимое ощущение эйфории и небывалой внутренней свободы.

Допотопные же “толстяки” по-прежнему оперируют прежними, пропахшими нафталином ценностями. То, что было хорошо и пристойно 30, 50, 100, 200 лет назад, хорошо и сейчас. Что было мерзко при царе Горохе, не менее мерзко и сейчас, при Циннобере Великом. Нет, они активно не участвуют в политической жизни, не оппозиционерствуют, не бичуют яростно и не бьют наотмашь самозабвенно.

Они просто и достойно служат эталоном, относительно которого следует оценивать наши нынешние победы и завоевания: реальные и мнимые. Они как бельмо на глазу и кость в горле у тех, кто в приступе, казалось бы, беспричинного озлобления называет толстые журналы отстоем.

Товарищи поэты и прозаики, критики и публицисты, эссеисты и драматурги! Выше “Знамя” эстетических побед и этических завоеваний!

Пейте какао Ван Гуттена! Ура!!!

 

Людмила Улицкая

Когда меня спрашивают, как я отношусь к институции литературных премий, ответ у меня всегда один: я приветствую все премии, которые есть, — для молодых, старых, премии жанровые и национальные, нобелевку, Букера, большую книгу и малую, и даже самую малую, с премиальным фондом и без него. Премия — это хорошо!





Премия помогает встрече читателя с писателем. Читатель, любитель наезженной колеи, иногда именно благодаря премии открывает новые интересы в себе самом и в окружающем мире. Писатель выходит из вакуума, который невольно создается около сосредоточенно живущего человека и обнаруживает — счастье! — что слово его живет не только в искусственном пространстве “писатель — компьютер”.

Сегодняшнее событие — награждение премией “Глобус” (журнал “Знамя”) небольшого диалога двух соавторов — заключенного сегодня в СИЗО “Матросская тишина” Михаила Борисовича Ходорковского и писателя, живущего в получасе езды по третьему кольцу — мне представляется очень значительным событием. Во-первых, наш разговор показался интересным многим читателям журнала. Во-вторых, возникло чувство, что все, конечно, плохо, но не так уж плохо, коли слова и мысли узника доходят до читателей. И, в-третьих, хочется надеяться, что эта публикация каким-то образом приблизила час, когда мы увидим Михаила Борисовича на свободе.

Еще одно чувство, которое крепнет год от года — делается все стыднее и стыднее за этот безумный процесс.

Спасибо от меня и от моего соавтора Михаила Борисовича Ходорковского, что журнал отметил нас наградой. Спасибо Библиотеке иностранной литературы, которая эту премию придумала.

Я надеюсь, что в этом же зале будет проводиться пресс-конференция с Ходорковским, и он будет стоять перед этим микрофоном, а мы — сидеть в этом самом зале, а не в каком-либо другом месте. И хотелось бы, чтобы это случилось как можно скорее.

 

Михаил Ходорковский

Уважаемые дамы и господа!

Благодарю вас за столь неожиданный подарок. Рассматриваю эту премию как символ моральной поддержки со стороны журнала, его читателей и глубокоуважаемого мастера — Людмилы Улицкой.

Поддержки всем людям, оказавшимся в непростой жизненной ситуации вне зависимости от их политических взглядов. Поддержки, которая традиционна для всех поколений российской интеллигенции.

Скажу откровенно: я — не сторонник возвеличения толпы. Я не считаю, что голосование на выборах равно демократии. В конце концов, и за жестких диктаторов голосовали многие. Народом, обществом толпу делает ответственная элита. Она же, в случае неудачи, несет ответственность и за тоталитаризм, и за развал страны. Непростая роль, тяжкая ноша, требующая ума, знаний, патриотизма и, наконец, обычного мужества.

Иное — не элита, а всплывшая на поверхность, разъевшаяся дрянь.

Верю, что пассионарность России не исчерпана, но вера в то, что “мы можем”, не снимает ответственности, выражаемой словами “я должен”. Во всяком случае, я с себя такой ответственности не снимаю.

Еще раз благодарю за поддержку.

 

Кавалерами ордена “Знамени” за постоянное и плодотворное сотрудничество с журналом стали Александр Кабаков и Андрей Турков.





Александр Кабаков






Андрей Турков

Версия для печати