Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2009, 1

Касьян

Повесть

Об авторе | Олеся Николаева — поэт, прозаик, публицист. Лауреат премии “Поэт” 2006 года. Автор “Знамени” с 1989 года (№ 3); последняя по времени публикация — повесть “Корфу”, 2008, № 6.

Вообще-то я знаю двух Касьянов: естественно, оба родились в високосный год 29 февраля. Оба они — немцы, чьи предки чуть ли не с XVII века укоренились в России, только одни вышли из Голландии, а другие из Пруссии. Оба потомка — ни тот, ни другой — немецкого языка не знают. Одного зовут Андрей Витте, и он дальний родственник того самого, графа Сергея Юльевича, царского премьер-министра, хотя и не по прямой линии — у того своих детей не было, и Андрюша — правнук кого-то из его братьев: то ли Александра, то ли Бориса. Другого зовут Александр Берендт, и он тоже дворянского происхождения. Оба они — православные, оба покрестились в монашеских скитах (разных). Оба они хороши собой, стройны, артистичны, аскетичны, талантливы. Оба — эстеты, но не снобы. Оба пробовали себя на литературном поприще и в самых разных жанрах, оба печатались, и не без успеха, так что имена их могут быть вполне знакомы читателю, но ни один из них не отдавался литературе как своему призванию. Один, впрочем, закончил Строгановское училище, а другой — Литинститут. Добавлю еще, что с одним из них я училась в школе, а с другим подружилась, едва-едва ее закончив, и с обоими я в духовном родстве, ибо один — мой крестный сын, а другой — крестный отец моих детей. При этом они, часто встречаясь у меня, церемонно раскланиваясь и упражняясь в острословии, не то чтобы недолюбливали друг друга, а испытывали нечто вроде смутной ревности и держались на расстоянии.

Впрочем, один из них — Александр — женился на француженке и уехал во Францию, родил дочку и счастливо укоренился там, а вот Андрея Витте, о котором и речь, на семейном поприще ожидали тяжкие испытания и разочарования.

Начнем с того, что еще в весьма даже юном возрасте он страстно влюбился в Лилю Злоткину — настолько, что сделал ей предложение, на которое она откликнулась пылким согласием. В этом он точно следовал по стопам своего двоюродного прадедушки Сергея Юльевича — тот тоже страстно влюблялся, причем еще и похлеще своего правнука, потому как влюблялся он исключительно в замужних дам, потом разводил их с мужьями, применяя к тем подкуп или просто административные меры, и преспокойно женился. Так вот — второй раз он женился как раз на еврейке Матильде Ивановне, урожденной Нурок, взял ее вместе с дочкой от первого брака и заплатил ее мужу за нее большие деньги. Но как раз у Андрюши все так гладко не получилось: напротив, как пишут в старинных романах, судьба приготовила ему печальный сюрприз.

Оказалось, что родители Лили подали документы на отъезд в Израиль и уезжать они собрались непременно с дочерью. И Лиля, пригрозив родителям, что непременно отравится от несчастной любви, уговорила их взять с собой и Андрюшу. Но Витте совершенно не хотелось ехать в Израиль, хотя он Лилю очень любил, и вот он пошел на крайние меры и предложил, по примеру своего предка, родителям за нее выкуп: это была прекрасная картина кого-то из малых голландцев “Мальчик с петухом”, чудом уцелевшая в их доме во время революционных бурь. Но Лилины родители не проявили к этому произведению искусства никакого интереса, мама Лили даже посетовала, что изображение для комнаты “мрачновато” и “простовато”, и вообще при чем тут этот петух, а кроме того, они, несмотря на то что оба были бухгалтерами и, значит, знали счет деньгам, совершенно не могли себе представить ее стоимости, а Андрюша намекнуть им на это постеснялся. Так что обмен и не состоялся. Лиля билась в истерике, а Андрюша выпил какое-то безумное количество седуксена, от которого его постоянно мутило и потом он ходил целую неделю как стеклянный. В общем, эта история их расставания была совершенно душераздирающей, и в конце концов каждый остался при своем: Лиля уехала с родителями, а он прильнул к исторической родине и даже уговорил меня взять его к старцу Серафиму в Ракитное, чтобы он там мог покреститься и вообще “приложиться к своему народу”… Андрюша вообще всегда считал себя патриотом.

После этого душевного потрясения с Лилей у него то ли вдруг взыграли дворянские амбиции, то ли включилось чувство самосохранения, и, рассуждая о своей будущей избраннице, он отмечал: “Прежде всего она должна быть дворяночка, пусть даже захудалая. Но, понимаешь, все-таки женщина — она должна быть… со статью. Такая, чтобы можно было ею просто полюбоваться”. И тут он читал свои новые стихи, над которыми мы с моим мужем долго потом подтрунивали. Впрочем, он посмеивался вместе с нами, да и вообще — стихи не были его коньком. Впрочем, он на них никакой ставки и не делал. Там были такие строки:

Пусть серый день встает, и гнет, и давит,
Но кто из нас — слагателей стихов —
Вдруг женщину прекрасную представит
Без платья рюмочкой и одуванчиков духов?

Мы дружно возражали против этого дурацкого “платья — рюмочкой”: что за рюмочка еще такая? Что за платье? Как это можно себе представить? И наперебой предлагали ему всякие варианты: то это было “без взоров — бабочек”, то “без пенья ласточек”, то попросту “без шубки норковой”, пока это не превратилось в хроническое насмехательство… Причем “одуванчик духов” оставался незыблемым.

Наверное, Андрюша предпринимал какие-то шаги, чтобы добыть себе для любования такую дворяночку с одуванчиком, потому что время от времени он мне вяло рассказывал про каких-то самозванок — одна заманивала его тем, что, якобы, вела свою родословную от Мнишков, и сама Марина приходилась ей прапрапра…бабушкой. Но Андрюша, который интересовался в русской истории конспирологическими сюжетами, в том числе и самозванцами, а в первую очередь, конечно же, Лже-Димитриями, тут же пресек на корню эту явную фальсификацию. А другая, пытаясь прельстить красавца Витте, заливала ему о том, что на самом деле ее фамилию Печник надобно произносить “фон Печник” с ударением на первый слог.

А с другой стороны, его рассказы полнились и сведениями о неких даже и весьма родовитых молодых особах, к которым не подкопаешься, но все они были какие-то не такие — хоть вроде бы и “дворяночки”, но без “взоров-ласточек”: то одна оказывалась, по его словам, как-то уж очень по-плебейски чванлива и злобна, то другая — неряшлива и непомерно толста, в общем, это было “все не то”.

— Понимаешь, мне ведь дворяночка нужна, потому что подлинная аристократка — проста. Она естественна, она скромна, в ней есть честь, в ней самой по себе есть достоинство. Она самодостаточна. Ей никому ничего не надо о себе доказывать, искать себе места под солнцем — оно у нее изначально есть. И потом — она православная. Это для нее органично — без кликушества, без неофитства. Она и мужу может интеллектуально скрасить досуг, и жизнь украсить собой, и гостей принять, с ней можно и на богомолье отправиться, и на какой-нибудь великосветский прием… Слушай, может, у тебя кто есть, подруга какая-нибудь — пусть бедная, но — с родословием, милая, немного старомодная, изящная… Только чтоб не Тома и не Зина. И еще — не Галя, не Рая, не Света и не Лара. Лучше, чтоб — Александра, Екатерина, Елизавета, Мария, Анна, Анастасия. Можно — Елена.

В общем, понятно, “скромненькая”, “старомодненькая”, “захудаленькая”, а все царские имена назвал.

Жалко мне стало Андрюшу, но ведь и сводничеством не хочется заниматься. Но все сложилось как-то само собой: приехали ко мне две мои подружки из Ленинграда — две сестры, княжны, то ли внучки, то правнучки знаменитого Бадмаева, который был врачом царской семьи. А как раз приближался мой день рожденья. Так что встреча и без моего умышленного посредничества была неизбежна.

И тем не менее я все-таки подала ему знак.

— Андрюша, это очень достойные девушки, действительно чуть старомодные, церемонные, они из моих друзей почти никого не знают, так что я тебя посажу между ними, ты уж их развлекай. А зовут их — Анна и Мария. Тебе в самый раз.

А им сказала:

— Я посажу вас с потрясающим Андрюшей Витте. Витте — ну, понимаете, тот, министр финансов, аграрная реформа…

И сделала неопределенный, но красноречивый жест, который должен был отослать их к фамильным истокам моего друга.

Они заулыбались, закивали, тут начали приходить гости, много гостей, я всех усадила, но стол был такой большой, что общего разговора не получалось, все сидели группками и лишь время от времени произносили тосты, к которым все примыкали. За Андрюшей и княжнами я и не следила, а когда вдруг выхватывала их взглядом, видела, что все трое беседуют, а Витте — так даже что-то серьезное им вещает — столь глубокомысленным и сосредоточенным показалось мне его лицо.

На следующий день после дня рождения мы зашли с ним выпить по чашке кофе в кафе, и я не удержалась и спросила его:

— Ну как? Как тебе мой день рожденья?

Он сказал:

— Честно говоря, такие зануды эти твои княжны — что одна, что другая. Тоска зеленая от них.

— Но ведь княжны же… Не анекдоты же им тебе травить.

— Княжны, может, и княжны, но уж больно, — он покрутил кистью в воздухе, изображая нечто причудливое, — “софистикейтид”. Заумные больно… И воображалы. Никакой простоты. Весь вечер такие специфические разговоры со мной вели, в которых я ни бум-бум… Полный аут…

— Например?

— Ну что, например… Например, та, что справа сидела, все выспрашивала про экономику: прибавочная стоимость, финансирование, темпы роста, всякая такая мура. А вторая — та, что слева, вообще посевными замордовала. Представь, силосом интересовалась, нечерноземьем. Замучили они меня.

Я рассмеялась, вспомнив, как однажды меня в артистическом грузинском доме посадили за длинный пиршественный стол рядом с каким-то здоровенным грузином, и хозяйка шепнула мне на ухо его фамилию, многозначительно подмигнув: “Пловец!”. Я понимающе кивнула: понятно, любой спортсмен может в такой непривычной компании стушеваться. Поэтому я начала разговор с наиболее близкого ему предмета: “Вам как больше плавать нравится — брассом или кролем?”

Не знаю, что это — гипертрофированная вежливость или откровенная глупость — считать, что твоему соседу по застолью будут интересны исключительно те разговоры, в которых он сможет проявить свою профессиональную компетентность. По этой логике, если уж тебе выпало сидеть на пиршестве рядом с урологом, подобает завести с ним беседу об особенностях мочеиспускания, а если со священником, то вступить с ним в какой-нибудь спор о духовности.

Так я и напрягалась весь вечер, выказывая весь свой политес, и демократизм, изрядный запас которого исчерпался как-то слишком уж быстро. И я стала сникать. Да и мой сосед лишь мрачнел и мрачнел, отворачиваясь, и я решила, что спортсмены — это вообще народец для меня темный и, в конце концов, переключилась на своего визави — грузинского поэта.

Вдруг поэт поднялся с бокалом в руке и произнес великолепный витиеватый тост, облеченный в притчу.

— А теперь, — завершая его, сказал он, — мне бы хотелось выпить за замечательного режиссера, создателя фильма “Пловец”.

— Пловец! Пловец! — раздалось со всех сторон.

— Пловец! — крикнула хозяйка дома.

И все зааплодировали.

— Знаешь, Андрюша, — как-то раз сказала я Витте, — мне кажется, ты слишком многого хочешь от своей будущей избранницы — и чтобы дворяночка, и чтобы скромница, и чтобы светская, и чтобы богомольная, и чтобы пирожки могла испечь, и лицом была, как Флора Боттичелли, и чтобы с ней о Спинозе поговорить… Тебе все-таки нужно тут чем-то пожертвовать. Или она — домовитая, или “с одуванчиком”, или уж — со Спинозой: выбирай. Вообще-то хочу тебе просто напомнить, что и крестьянки любить умеют.

— Я уже и сам об этом думал, — с грустью признался он. — Да и вообще я решил пересмотреть свои требования к жизни. Снисходительнее надо быть. Принимать то, что есть. И все-таки мне жаль, что я тогда Лилю не похитил, не спрятал где-нибудь в подвале. Родители бы погоревали да и укатили бы в свой Израиль, а я вывел бы ее на свет Божий и любил бы, как Иаков свою Рахиль. Дорого бы я дал, чтобы увидеть ее сейчас хоть краешком глаза.

Так мой друг и грустил, и тосковал и даже, как это теперь принято говорить, полностью переменил имидж. С юности он слыл большим франтом, а теперь облекся в мешковатый свитер и простые черные джинсы, отрастил бороду и волосы и, будучи уже сам замечательным живописцем, пошел брать уроки у реставраторов.

Примерно в это время приоткрылись границы с Израилем, и в Москву приехала его бывшая невеста Лиля Злоткина. Она позвонила Андрюше и предложила встретиться на нейтральной почве, поскольку в Тель-Авиве у нее остался муж, тоже эмигрант из России, и она бы не хотела подавать ему повода для ревности, а кроме того — у нее есть к Андрюше важное поручение. Андрюша так разволновался, что не спал всю ночь, ожидая свидания, перечитывал Книгу Бытия и со слезами произносил вслух себе самому: “И служил Иаков за Рахиль семь лет, и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее”.

Они встретились в кафе, и Андрюша поразился, как Лиля из нежной трогательной девушки с тонкой нежной голубоватой жилкой на виске превратилась в холеную, деловитую и предприимчивую женщину. Он даже хотел спросить ее: “Лиля, ты где?”, но передумал, потому что она, быть может, могла бы на это и обидеться.

— Витте, — договоримся сразу о чувствах: ни полслова, — начала она. — Во-первых, это непродуктивно, а во-вторых, неперспективно. Я только не понимаю — неужели у вас все так плохо? Ты так опустился! Не бреешься, одет кое-как. Ты что — бедствуешь? Давай я тебе денег подкину. У меня, правда, с собой не так много — всего двадцать долларов, но для вас здесь это сумма колоссальная. Пол-Москвы можно купить. А теперь я тебе изложу дело. Поскольку ты стал шибко православным, я тебя попрошу передать пакет отцу Александру Меню. Знаешь его? Ну, если не знаешь, то узнай. Там у нас в Израиле есть достойные люди, которые к нему в свое время ходили. Они и попросили меня привезти ему кое-что. Но у меня времени нет его разыскивать, я скоро уезжаю, а дел здесь позарез. Так что — сделаешь, а?

— Ну, хорошо, — сказал он. — Я, правда, тоже с ним не знаком. Но постараюсь его найти… А двадцать долларов все равно меня не спасут — так что оставь себе.

— Без проблем. А с Менем ты постарайся! — и Лиля, наскоро выпив кофе, помахала ему ручкой.

— Ну вот, — сказал он самому себе, — Лили-то больше и нет!

Через какое-то время Андрюше удалось раздобыть телефон отца Александра, и он ему позвонил. Тот назначил ему свидание в библиотеке иностранной литературы и, на всякий случай, попросил дать ему номер своего телефона, если они вдруг почему-либо разминутся. Но все прошло благополучно — отец Александр пожал Андрюше руку, Андрюша передал ему Лилин пакет и отправился восвояси. На следующее утро, как известно, отца Александра убили. А еще через три дня к Андрюше явился следователь прокуратуры и стал его допрашивать: что да как, да какие у него были дела с убиенным. Андрюша честно ответил, что никаких дел у него не было, разве что он передал ему пакет из Израиля.

— Что было в пакете? — бдительно вскинулся следователь.

— Я не знаю, я лишь послужил рассыльным.

— Кто передал вам этот пакет?

И вот на этот вопрос Андрюша не стал отвечать. Он представил себе, как они явятся допрашивать Лилю, и решил — да ну. Ему пригрозили уголовной ответственностью, и он решил нанять адвоката с говорящей фамилией Баксов, заломившего такую цену, впрочем, в пандан своей фамилии, что у Андрюши свело челюсти, но он согласился. Адвокат за эти деньги (две немецкие гравюры XVIII века, правда, без рам) хитроумно подучил его сказать всю правду, но не упоминать имен — просто какая-то женщина позвонила, попросила встретиться, а там уж всучила пакет. И про Израиль ничего не говорить: не знаю откуда, может, из Израиля, а может, и нет. Как ее зовут? Пожать плечами: не запомнил. Что его связывало с отцом Александром? Ничего. А откуда у того в записной книжке оказался телефон Витте? Терпеливо объяснить. В конце концов, подняли его досье, подопрашивали еще раз пять с тем же результатом и отстали. Он продал гравюры, заплатил Баксову его баксы, словно отдал кесарю — кесарево, и думал, что все кончилось.

Но все только начиналось, потому что этот вопрос теперь мучил самого Андрюшу — что он там такое-этакое передал священнику? Он все допытывался у меня:

— Нет, я понимаю, что ты не знаешь, но все-таки, что там могло быть?

— Да исповедь какая-нибудь. Лиля же тебе сказала — там, в Израиле, у него много духовных чад… Мало ли что — личные письма, жалобы на жизнь, просьба разрешить перейти в иудаизм…

— Нет, ну все-таки… Вдруг там что-то такое было секретное, из-за чего его и убили? А я с этим пакетом как-то косвенно виноват? Ну, например, план создания еврейской национальной Церкви? А что — вполне это может быть. Я об этом от кого-то слышал. Меня выследили, а его убили. То есть получается, что Лиля нас подставила! Знала, что я не мог ей отказать. Вот, правильно в Библии говорится: “Не бери себе жены из дочерей Ханаанских; встань, пойди в Месопотамию, в дом Вафуила, отца матери твоей, и возьми себе жену оттуда”.

Вскоре Андрюша уехал в Свято-Троицкий монастырь, где, поначалу поселившись в моем доме, а потом и в общей келье для послушников, прожил полгода, восстанавливая древние фрески и не гнушаясь простых монастырских послушаний.

Как-то раз, приехав в Троицк вскоре после его переселения туда, я была поражена тем, что Витте побелил мой дом, сколотил мне прекрасный стеллаж для книг, починил ворота и вообще встретил меня в духе народности — с молотком и стамеской в аристократических руках, чуть ли не с газеткой на голове.

— Живу у тебя, как в раю, — сказал он. — В полном согласии с собой. Где мой народ, там и я. Ты ведь знаешь, здесь были родовые имения моих предков. Не исключено, что и твой дом стоит на нашей фамильной земле. Ну, ничего, как только произойдет реституция, я тебе тут же его подарю, так что ты ничего не потеряешь.

— Спасибо тебе, Андрюша, благодетель мой, — поклонилась я.

Но он, не почувствовав иронии, воодушевленно продолжал:

— Я тут молюсь, тружусь, Святых Отцов читаю, и поверишь ли — я встретил здесь ту, которую искал.

— Как, здесь? В Троицке? Да ну? Неужели дворяночку?

— Не совсем, — замялся он. — Но, знаешь, очень похожа. Тихая такая, благовоспитанная, изящная. Сама же говорила — и крестьянки любить умеют… В храме вижу ее каждый день. Давеча даже и познакомился…

— И что? Имя как — тоже подходит?

— Имя, как у греческих принцесс. Евдокия.

— Так что же — Дуня Витте?

— Как же ты любишь все пересмеять! Дуня Витте — подумайте, как смешно! Это у меня дело жизни, а ты… Потому что я понял: если у тебя есть тяга к одинокой жизни, иди в монастырь. Но если ты по складу своему не монах, то у тебя должна быть семья. Семья — это тот островок аристократизма, который не удалось даже совдепии уничтожить. А если тебе уже за тридцать, а твой дом пуст и, когда ты приходишь, дети не кидаются к тебе с криками радости и жена не выбегает, распахнув объятия, то ты — пустой, эгоистичный, не состоявшийся человек. Плебей. Даже если ты при этом неплохой художник, старательный реставратор, профессиональный литератор и вдумчивый историк. Не состоявшийся человек, вот как! Неудачник.

Я пригасила улыбку, ибо друг мой сейчас не теоретизировал, а говорил о себе самом.

Вернувшись в Москву, я с волнением ждала от него вестей и подумывала, что вот-вот Андрюша объявит нам о своем венчании. Но он куда-то пропал — вернул мне через монаха Лазаря ключ от Троицкого дома, передал на словах, что перебирается в Мирожский монастырь, куда его пригласили реставрировать иконостас, а после этого отправляется на Соловки.

— А ты не знаешь, он женился? — спросила я Лазаря.

— Что? Женился? В монастыре? — он хохотнул.

— Нет, но у него же там была какая-то девушка на примете. Богомольная, похожая на дворяночку. Евдокия, кажется?

Лазарь замахал руками:

— Если ты ему когда-нибудь об этом напомнишь, он просто подумает, что ты решила над ним поиздеваться.

— Это еще почему?

— Потому. Ладно, я тебе расскажу, если ты сама — молчок. Ни гу-гу ему о том, что знаешь, ни словечка. Дело было так. Все он за этой Евдокией ходил — в том смысле, что становился к ней поближе во время службы, да она все у паперти держалась, даже и за порог храма не переступала, потом имя ее выспросил — это когда они воду вместе доставали из святого колодца, несколько раз норовил ее вечером домой проводить, но она с мамашей была, а мамаша у нее боевитая, все его шугала.

И вот обе они вдруг пропали: нет и нет их несколько дней подряд — ни утром, ни вечером, ни в храме, ни в пещерах, ни у колодца, ни на Афонской горке. Ох, он прямо лицо потерял, такое на него искушение нашло. Хотел все начатые работы бросить и бежать из монастыря. Напился даже. А дней через пять около полудня вдруг видит — идут и дочка, и мама куда-то по монастырю, он сломя голову — за ними, и тут они поворачивают за угол и входят в храм. Он — туда же. А в храме уже полно народа — стоят, переговариваются, свечки друг другу передают. И в этот момент дверь в храм закрывают два послушника на засов, выходит батюшка в облачении и начинается служба. А народ — мятется. Кричит, рычит, ногами сучит, кто-то вовсе бьется в падучей. А он все поближе к своей девушке протискивается. Почти вплотную придвинулся, а она как изрыгнет басом ужасное ругательство, да как начнет плевать по сторонам. Уж ее и мамаша ее свирепая пытается удерживать, за руки схватила, тянет к себе, рот затыкает, а она вырывается и кричит, как хищный зверь. Он перепугался, ибо — согласись — это шоковая ситуация, стал он ее успокаивать и тут у нее изо рта как пена пойдет… В общем, попал он на вычитку бесноватых, а когда наконец-то понял, долго пытался засовы отодвинуть, чтобы на волю вырваться, да послушникам не велено было никого выпускать. В общем, это его так травмировало, что он после этого из твоего дома в монастырь перебрался, стал на клиросе подвизаться, — все только для того, чтоб с этой Евдокией больше нигде не встретиться. Впрочем, она скоро и уехала.

Прошло весьма долгое время, прежде чем я вновь встретилась с Андрюшей — слышала, что он стяжал репутацию первоклассного реставратора, — во всяком случае гениальный иконописец игумен Ерм очень его ценил, — что он редко появляется в Москве — все переезжает из монастыря в монастырь, при этом мне время от времени попадались какие-то его любопытные статьи в газетах и журналах, исследование о Лже-Димитрии, в котором он пытается доказать, что это был никакой не Гришка Отрепьев, а сам царевич… А в “Независимой газете” я наткнулась на его ироническую статейку, которая называлась “Дежа вю”, с разоблачением нашего первого “перестроечника” и ректора РГГУ Юрия Афанасьева: Витте уличал его в плагиате. Он доказывал, и очень убедительно, сопоставляя тексты, что какая-то его работа полностью списана у некого Лёзова. Самое удивительное, что в последующих номерах на странице, где печатались читательские отклики на публикации, стали появляться реплики, авторы которых выражали свою полную солидарность с позицией моего друга и жаловались на маститого демократа, что он и их писания “приватизировал” точно таким же манером. Что говорить, я была горда своим другом! Что-то было в этом его поступке такое даже… родовое, ведь его прадедушка Сергей Юльевич тоже, было время, горячился, что Столыпин украл его идеи по проведению аграрной реформы и сильно их при этом подпортил. Словом, я вдруг почувствовала, как я соскучилась по Андрюше.

И вдруг мы встретились с ним в тридцатиградусный мороз нос к носу на крыльце Переделкинского храма.

Он обрадовался, отвел меня к свечному ящику:

— Как живешь? Приглашай в гости.

— Всегда тебя приглашаю, хочешь — сегодня и приходи, но только у меня так холодно! Дом у меня такой ветхий, что этого мороза не выдерживает. Трубы замерзают — я их то и дело обкладываю пластмассовыми бутылками с кипятком. Везде у меня рефлекторы, ветерки, порой даже фен пускаю в ход. На кухне постоянно горит плита: открыта духовка, кипит вода. Наверху — пар, внизу — едва ли не лед. А посерединке — ну хоть ты тут все окна одеялами завесь, двенадцать градусов.

— Да у тебя, наверное, воздушные пробки в батареях! Я приеду — выпущу воздух, заполню систему водой, сразу батареи запышут жаром! Я в монастырях много чему научился! С народом поговорил. В общей келье с паломниками много раз ночевал. В бане со всеми парился. Со старцами общался. Много видел святых чудес! Да я тебе все расскажу. Вот только днем у меня есть одно дельце в Москве — я сделаю, а вечером — к тебе. Я ведь теперь — на машине! Рулю!

Действительно, зима в том году выдалась такая лютая, что в некоторых кварталах вырубалось электричество, птицы падали замертво, таксисты замерзали насмерть, как некогда ямщики в степи. И все Переделкино — писательский городок с оседающими щелястыми стенами, обветшалыми кровлями и допотопными батареями — рисковало вот-вот сгинуть во мраке и холоде.

Каждый спасался, как мог: кто растапливал камин, таская дрова, кто, как я, устраивал дополнительные батареи из бутылок с кипятком, везде горели рефлекторы и духовки, угрожающе мигали лампочки, выскакивали то и дело электропробки, а насельники расхаживали по дому в валенках, счастливо купленных на Одинцовском рынке, свитерах и пледах.

То ли от холодов и сквозняков, то ли от таскания дров начинало ломить спину — прокатилась волна радикулитов, прострелов — все охали и стенали и, встречаясь в сельском магазинчике, укутанные, как французы во время их позорного бегства из Москвы, почти хвастаясь своей стойкостью и смекалкой, делились опытом борьбы и невзгод. И вот по поселку пронеслась весть, что есть некий чудодейственный врач-костоправ — между прочим, врач уже во втором поколении, очень известный, по фамилии Касьян, и он так мастерски знает свое дело, что может и лежачего поставить на ноги за один сеанс — стащит его, почти уже парализованного, с кровати на пол, помнет, поломает, помассирует, да хотя бы и побьет, а потом так крепко сожмет, что у больного тут же все становится на свои места, и тот тут же начинает двигаться, ходить, приседать — да что угодно! Единственное, что для закрепления эффекта может потребоваться второй сеанс, но это если случай особо тяжелый. Нет, ну конечно, за эти один-два сеанса он только на ноги поставит лежачего, а если ты хочешь совершенствовать свое здоровье, то тебе нужен курс, а потом повторный, а вообще это необходимо проделывать регулярно, но это, повторяю, для тех, кто уж ищет полного совершенства.

И еще, что необходимо усвоить в этом деле раз и навсегда: здесь надобно хорошенечко потерпеть, поскольку методы его весьма и весьма болезненны. Ну, если честно сказать, просто — гестапо, подвалы НКВД. Такая боль, когда он вкладывает тебе между позвонками свои персты, что хочется уже даже не кричать, не стонать, а, чуть пискнув, просто изойти в безмолвии предсмертной гримасой жертвы. А уж когда он после этого начинает жать на сам воспаленный позвонок, тут уже начинаются даже сладостные какие-то галлюцинации, почти блаженство, как бы в предвкушении скорейшего избавления и кончины… А надо потерпеть! Потому что, оказывается, все наши болезни от позвоночника. От костяка. Ибо если кости у нас расположены неправильно, то есть вся опорно-двигательная основа нарушена — как-то там смещена или деформирована, то и все остальное тоже повреждено — система кровообращения, пищеварения, мочеиспускания, да все, все! А эта опорно-двигательная система, на самом деле, нарушена у всех, буквально у всех — у кого-то, как выясняется, была родовая травма, у кого-то на поверку оказывается одна нога короче другой, а у кого-то ребра слева длиннее, чем ребра справа. Поэтому все мы, люди, на взгляд такого уникального специалиста, — сплошные перекошенные уродцы. А после его сеанса сразу все становится на свои места, и даже цвет лица улучшается, и депрессия проходит, но только очень, очень это больно…

И такой врач выезжал к нам той зимой в Переделкино на своей “Тойоте Камри”, ставил нас на ноги да еще и просвещал, все разъясняя об индивидуальном устроении организма.

И вот моя соседка по Переделкино Катюша, страдавшая от сильнейшего радикулита, полулежа на диване в гостиной в окруженье рефлекторов, в тот вечер ждала к себе этого знаменитого доктора. Муж ее сказал ей, что он с ним твердо договорился, и тот непременно приедет. Она перебирала в уме все сказанное ей о его методах и очень боялась, потому что она была очень трепетная, а ей и так было невыносимо болезненно каждое шевеленье. На ней было три свитера, красный шарф поперек поясницы и шерстяная накидка, в которую она была замотана до самого подбородка. Муж ее, условившись с врачом на семь вечера, открыл для него ворота, оставил незапертой дверь, чтобы Катюше не надо было ползти к двери, и еще днем уехал по своим делам в Москву.

А как раз в это время мой друг Андрюша Витте въезжал на своем автомобильчике в городок писателей. По старой памяти он вписался в поворот по основной дороге, проехал несколько дач, оставшихся по левую руку от него, и повернул в открытые ворота. Выйдя из машины, он поразился этой морозной свежей тишине, спокойному, как бы спящему небу, сверкающему снегу, слюдяному воздуху, какой-то всемирной первозданной чистоте природы, в которой от холода впадают в спячку все греховные страсти, и, подняв воротник меховой куртки, в несколько прыжков оказался на крыльце, толкнул дверь и вошел в дом.

— Я так вас жду! — раздался милый женский голос, и Андрюша увидел на диване полулежащую темноволосую молодую женщину, закрытую до подбородка платками. — Я так страдаю! Вы — Касьян?

— Ну, можно сказать и так… Что — неужели настолько все плохо?

— А я Катюша! Не то что плохо, а ужасно! Все меня покинули, у всех свои дела, я в доме абсолютно одна, совсем беспомощна…Только вы можете спасти положение…Я жду вас как избавителя. Мне так много рассказывали о вас!

“Ну вот, — подумал про меня Андрюша, — она, видно, всерьез взялась за дело с моей женитьбой. Насплетничали ей небось, что тогда у меня в Троицке все провалилось. Ишь, даже из дома ушла куда-то, чтобы не мешать. И меня не предупредила. Тонкий такой маневр. А подружку здесь оставила, как бы невзначай, лежит она, мерзнет, умоляет — спасите! Это она ее так подговорила. Катюша! Екатерина! Ну, театр! Конечно, эта подружка сейчас будет прикидываться, будто она в полном неведении, зачем это ее здесь оставили меня ждать. А сама — ничего, хорошенькая. Можно им и подыграть — дескать, я ни о чем не догадываюсь — чиню себе отопление, и все!”

— А какая сейчас температура? — довольно сурово спросил он, стараясь делать вид, будто ничем он здесь не удивлен. “Вообще надо вести себя естественно, — мелькнуло у него, — только в этом случае никогда не попадешь впросак. Приехал отопление исправлять — так исправляй!”

— Температура? А что — надо? Я не знаю, я не мерила, но сейчас могу померить, хотя, честно говоря, чувствую и без того, что все очень-очень плохо.

— А вы не знаете — тут нет чего-нибудь грязненького, замурзанного — вроде старого халата? Или хотя бы фартука. А то я боюсь испачкаться. Работа все-таки грязная.

— О, конечно, — сказала она, смутившись, — надо там, в ванной, порыться. Но у меня все должно быть чисто…

— Какое! Это так, одна видимость. А только тронешь, там такая грязища пойдет. И потом есть такие места, потайные уголки, куда никаким мытьем не достанешь. Застоявшаяся такая грязь. Впрочем, ничего, я сейчас рукава повыше закатаю и — вперед. Сначала здесь все сделаем, прямо в этой комнате. Прежде всего, выпустим весь воздух, — стал объяснять он.

— Воздух? — побледнев, переспросила Катюшка и даже приподнялась на своем диване.

— Конечно! Если его специально не выпускать, он скапливается, все там забивает и образует пробки. А от этого нарушается вся циркуляция: система застопоривается.

“Пусть знает, что я — человек дела, — подумал Андрюша. — Это никогда не повредит”.

— А откуда же там воздух, вроде никакого вздутия… Воздуха там, кажется, у меня никакого и нет, — жалобно пискнула Катюша.

— Это только так кажется на первый взгляд, а вот я как крутану, вы сразу услышите: сначала будет такой звук — “пу-уф, пу-уф”, потом все зашипит, засвистит, потом раздастся громкое урчание, а следом — как частые выстрелы: тра-та-та-та-та, пулемет такой.

— Ой! — воскликнула Катюша и вытерла невольную слезу…

— А что у нас с тазом?

— С тазом? У меня на нем шарф… Боюсь, что таз у меня совсем плохой. Самое слабое место.

— Это плохо… А что он — подтекает? Прохудился совсем?

— Не-ет, просто искривленный, перекошенный.

— Старый, что ли, совсем?— буркнул Андрюша. Катюша ему положительно нравилась.

— Нет, не то чтобы такой уж старый. Но — знаете, тяжести приходится таскать.

— Ладно, посмотрим, что там у вас за таз такой. Может, сгодится еще.

— Так что — снимать шарф?

— Да уж шарф мне совсем ни к чему. Но если таз пришел в полную негодность, тогда можно — ведро.

— Как ведро! Ведро-то — зачем?

— Лишь только весь воздух выйдет — тут же и вода забулькает, закапает, а потом как ливанет.

— А откуда же вода?

— Как откуда? Их тех же отверстий. После воздуха сразу же и вода. Она может быть и желтая, и мутная, и грязная... Целая лужа может натечь. Но эту воду обязательно нужно прокачать и спустить. Но она весь пол может залить. Так мы ведро подставим, — деловито объяснял Витте. Катюша нравилась ему все больше и больше.

— Я и не предполагала, что это такой трудоемкий и кропотливый процесс! А где вам удобней этим заниматься? — уже обреченно спросила Катюша. — На диване или на столе? Или прямо на ковре?

— Да зачем на ковре-то? Ковер отогнем, чтобы не залило. Так и будем двигаться по всем комнатам. В подвал, в котельную спустимся…

Катюша, ни жива, ни мертва, проговорила сдавленным от ужаса голосом:

— В подвал?! Может, не надо? Туда ступеньки крутые, свет тусклый. Там вообще приткнуться негде, пол вообще бетонный, ледяной.

— Это ничего, — подбодрил ее Андрюша, — место-то всегда можно найти, можно устроиться и на бетонном полу. А что я не увижу, там на ощупь. Простучу все как следует, подкручу все сочленения.

— А как вы думаете, за один раз — получится?

— Конечно! Как вода пойдет, так сразу все протоки и рукава наполнятся, а система и разогреется. Совсем другая жизнь начнется! Котел, кстати, как? Котел — всему голова. Исправен?

Бедная Катюша, которая все это переводила на язык лютого костоправа, почему-то решила, что котлом он иронически называет ее голову и потому ответила, даже и не без самоиронии:

— Варит пока. Хотя, может, с вашей точки зрения, и не вполне исправно.

— Плохо, — вздохнул Андрюша, — тогда надо и его подкрутить, чтобы зафурычил. А не капает? Не подтекает?

— Бывает, — Катюша шмыгнула носом. — Особенно если сильный мороз.

— А шумит?

— Иногда шумит, — грустно призналась Катюша.

— Это хорошо, значит, огонь там все-таки горит, — обрадовался Витте.

— Да какое горит! Так — еле теплится, тлеет: то потухнет, то погаснет.

— Вот этого я и боялся, — вдруг вскинулся он. — Как бы не пришлось его вообще откручивать и менять.

— Это как? — ахнула она. — Совсем менять?

— Ну да, эту рухлядь долой на свалку, а новый вместо него.

— Так где я вам новый-то возьму? — бедная женщина залилась слезами.

— А это уж пусть другие позаботятся. Вам-то что? Сегодня вы — здесь, а завтра — вы уже там.

— Вы намекаете, что все настолько уж плохо?

— Конечно, если газы там скопились, так запросто может в любую минуту рвануть, — беспощадно констатировал Андрюша, который был уже почти совсем влюблен. — Ну ладно, приступим.

И Андрюша открыл свой портфельчик и вытащил из него большой разводной ключ.

Катюша, которая начала было разматывать на себе накидку и шарф, вдруг замерла:

— А это еще зачем?

— Ну, не все же одними пальцами можно сделать! Там есть такие местечки, куда без инструмента и не дотянешься. К тому же и заскорузло, небось, все.

И он, отвернувшись, опять принялся рыться в своем портфельчике.

А Катюша тем временем, постанывая от боли, дрожа и ежась от холода, сняла с себя свитера и брюки и осталась в трусиках и бюстгалтере.

— А лифчик — что, тоже снимать? — стыдливо пискнула она.

И тут Андрюшка повернулся к ней. С разводным ключом в руках. Человек чистый и целомудренный. И, увидев ее вдруг в таком срамном виде, от неожиданности закричал, почему-то тряся в воздухе этим огромным ключом.

Но и она, когда он так внезапно и пронзительно закричал, размахивая страшным ключом, тоже принялась голосить. И так они стояли друг против друга и вопили безумными голосами…

И в этот самый момент вернулся Катюшин муж.

…Нет, ну все, конечно же, выяснилось, все даже пробовали обратить это в шутку, Катюшин муж показал Витте горящие окна моей дачи, до которой мой друг не доехал всего-то каких-нибудь три десятка метров, и Андрюша, уступая дорогу “Тойоте Камри”, потрясенный и угнетенный, пришел ко мне. Сил у него на повторное открывание чемоданчика с инструментами уже не было, воздух спускать он был не в состоянии, равно как и осматривать котел. Поэтому мы просто сели ужинать в холодном сумрачном доме, выпили с моим мужем коньяка, добились от Андрюши, чтобы он все-таки как следует посмеялся, оставили его ночевать и на следующее утро он уехал с миром, чтобы опять пропасть на полгода. И все-таки, мне кажется, где-то в глубине души у него осталось ощущение, что все знакомства, не только устроенные ему мной, но и как-то, хотя бы даже косвенно со мной связанные, не сулят ему удачи в личной жизни. Поэтому он решил действовать самостоятельно.

И вот примерно через полгода звонит мне Андрюша, радостный, умиротворенный:

— Представь себе — я женюсь.

— На дворяночке? — не выдержав, съехидничала я. — На Екатерине или Елизавете?

— Перестань издеваться. Я ее сам выбрал. Ее зовут Валентина. Скромная девушка. Из Тулы. Я с ней в поезде познакомился. Хочет учиться на менеджера или на модельера. Сирота. У нее на свете есть только дядя. Дядя Боря. Мы с ним уже встречались — хороший мужик, надежный. Народный такой, простой. Обещал взять на себя организацию свадьбы в “поплавке”. Я ему только деньги дал, а так он все сам устроит. А пока я хочу тебя с твоим мужем позвать… на смотрины. Ну, родители же у меня умерли, а ты моя крестная мать, муж у тебя — священник. Как хорошо — невеста, жених, дядя Боря, крестная мать и батюшка. А потом твой муж нас и повенчает. Валентина даже готова покреститься. А я уже ей кольцо подарил — фамильное, с бриллиантом.

…Муж мой заболел сильнейшим гриппом, мне пришлось идти на смотрины одной. Валентина оказалась именно той — “девушкой мечты”, прозревая которую, еще совсем юный Витте слагал ночами стихи. На нее можно было полюбоваться. У нее было все — даже это непонятное “платье рюмочкой”: вроде бы иррационально — ибо как это можно себе представить? — а я поразилась — как точно: “платье рюмочкой” и “одуванчик духов”. Ресницы огромные, глаза полуопущенные, полуулыбка, легкий румянец, волосы, узлом скромно уложенные на затылке. И — все время молчит. Легонько тронула мою руку при знакомстве и — роток на замок. Зато дядя Боря — душа-мужик, морда красная, чуб такой задорный возвышается на голове, то ли завгар, то ли военрук бывший, сразу — с порога мне:

— Ну, сели-поехали!

Хлоп! — одну рюмку коньяка. Хлоп! — другую. И все меня почему-то “сватьей” величает.

Ну, короче, часа полтора просидели мы тихо-мирно, правда, он все порывался спевать песни, да никто не подхватывал, тогда он вдруг весь надулся всей своей нерастраченной энергией и как тыкнет мне пальцем в нос:

— У вас, попов, особая музыка! А почему вы, попы, кровь не сдаете?

Я, конечно, опешила, что он меня, во-первых, причисляет к “попам”, и это мне, признаюсь, даже польстило, а во-вторых, кипятится, что мы, видите ли, “кровь не сдаем”.

— Да, да, я вот только что с Сургута. Так там на больнице черным по белому написано: крови нет! Граждане, проявляйте сознательность: сдавайте кровь. А вы, христиане, не сдаете! Вот вы какие — лицемеры. Вам бы только простой народ обирать да обманывать.

Я, честно говоря, тоже уже выпила под его неумолкаемые тосты несколько бокалов шампанского, и потому его повышенные тона не показались мне особенно подозрительными. Я честно сказала:

— Так мы, христиане, сколько крови уже вам, атеистам-безбожникам, за время вашего режима сдали, что вы нашей кровушкой христианской должны были, словно в бане, омыться! А вам что — мало еще?

— И чем вам советская власть не угодила? — поставил он вопрос ребром. Морда красная. Глаза мутные. Дышит тяжело. Надо было сразу догадаться и — ну, до скорого!

Но Валентина сидит себе в прежней позе, кольцом на пальчике любуется, никакого ряда волшебных изменений милого лица. Ничего такого не происходит. То есть дядя Боря в привычном своем колорите.

И я полезла отвечать. Да и Андрюша, у которого на словосочетание “советская власть” аллергия, тоже стал горячиться, руками махать.

А Валентина сидит себе, глазки полуопущены, нежный румянец на щеках, полуулыбка на нежных коралловых губках, кольцом фамильным бриллиантовым поигрывает — то к самым глазами его поднесет, то отведет руку — издалека полюбуется.

И вдруг дядя Боря поднялся из-за стола да как стукнет кулаком:

— Шалишь!

— Что это вы, дядя Боря, матроса Железняка изображаете? — нежным голосом произнесла я, пытаясь все свести на шутку, смягчить ситуацию. — И вообще, объясните мне, как это он — шел на Одессу, а вышел к Херсону? Что это значит? Там расстояние — не одна сотня миль. Может, это как-то символически трактовать надо или он — того, с сильного бодуна был?

И тут дядя Боря схватил со стола тяжелую хрустальную рюмку — я думаю, она принадлежала еще тому славному Витте, министру, или его брату, или даже его отцу, который покупал ее примерно в то же время, когда переходил из лютеранства в православие,— и как метнет ею в меня.

Каким-то чудом я увернулась, а она со всего размаха ударилась за моей спиной аккурат в раму, в которой был “Мальчик с петухом”, мальчик там благодушный, а петух грозный, и картину перекосило.

Андрюша попытался схватить его за руки, но не тут-то было. Дядя Боря выдернул моего худощавого друга из-за стола, швырнул его на пол и всем своим мясистым телом навалился сверху, принявшись душить.

А Валентина все сидела с легкой полуулыбкой на нежных губках, вертя на пальчике бриллиантовое кольцо.

— Вызовите милицию, — крикнула я ей.

Но она улыбнулась так безмятежно, и так мило вспыхнул румянец на ее щечках, что я даже и устыдилась собственной паники.

Меж тем дядя Боря продолжал сжимать свои корявые пальцы на певческом и родовитом Андрюшином горле. Я с ужасом увидела, как глазки моего друга стали закатываться, кинулась на могучую спину душителя и буквально оседлала его. Кажется, он этого даже не почувствовал. Тогда я с силой схватила его за уши и рванула к себе. Дядя Боря сделал волнообразное движение спиной и отряхнулся, так что я свалилась на пол, силясь не выпустить его противных ушей. Он крякнул, разжал руки на горле жениха, и тут я закричала так громко: “Пожар! Пожар!”, что он, освободив свои уши, тут же отпрянул.

— Где? Где? — наконец вскинулась невеста.

— Горим! Горим! — продолжала вопить я. — На вас платье горит! Вся голова в огне! Туфельки полыхают!

Она судорожно заметалась по комнате, подпрыгивая, ощупывая себя, выгибая спину и тряся головой.

Наконец, вскочил с пола и Андрюша. Крякнув, поднялся на ноги дядя Боря.

Валентина подхватила сумочку, висевшую на спинке стула, сделала выразительный негодующий жест плечом и засеменила к дверям.

— Стой! — крикнул ей вослед дядюшка и заторопился за ней.

А Андрюша сел за стол и закурил. Несколько минут мы провели с ним в полном молчании.

— Как ты думаешь, они еще вернутся? — наконец спросил он.

Меня это поразило — я и предположить не могла, что они могли вот так — взять и уйти навек.

— А что, — сказал он, — они ведь получили, что хотели. Она — старинное кольцо с бриллиантом. Он — деньги. Все путем. Я сам им все отдал. Так что они в своем праве. И я получил свое.

— По шее или урок?

— Это одно и то же.

— Что ж, ты хочешь сказать, что они заранее планировали… такой скандал? Сам подумай — если они такие уж мошенники, они бы и вовсе могли бы тебя обчистить. У тебя же ведь — квартира, картины, иконы, старинная мебель… Один только “мальчик с петухом” чего стоит!

— А, — поморщился он, — это хлопотно и опасно. То журавль в небе, а то синица в руке. Что смогли взять, то и унесли, — добавил он глубокомысленно, — вот он — одуванчик духов!

Помолчал немного, а потом сказал таинственно:

— Я уж думаю, что вся эта, прости Господи, бесовщина — от моей прапрабабушки по боковой линии.

Я думала, что он намекает на Матильду Ивановну, но он пояснил:

— Понимаешь, все эти Витте — ну, мой прадедушка, Сергей Юльевич и т.д., всего их было пять детей, — по материнской линии Долгорукие, а, стало быть, их двоюродной сестрой являлась Елена Блавацкая. Та самая. Теософка. Может, это она тут чего-то запутывает и мудрит, не подпускает меня ни к кому?

Словно в подтверждение его слов судьба приготовила Андрюше еще несколько сюжетов: во всяком случае, после этого он дважды попадал в скверные истории по вине женщин.

Первая — это когда он, откликнувшись на просьбу “милой, очень милой, обаятельной такой девушки”, сел за руль ее заглохшего БМВ.

Она подошла к нему на улице, “милая такая, славная”, и срывающимся голосом спросила:

— Простите, а вы умеете водить автомобиль?

— Да, — ответил он.

— А вы не могли бы меня выручить из беды? У меня сломалась машина, а вон тот молодой человек на “Жигулях” великодушно согласился отбуксировать ее ко мне в Болшево. А я на буксире ездить боюсь.

И огромная прозрачная слеза скатилась по ее свежей морозной щечке.

— Я вам дам деньги на такси, чтобы вы могли доехать обратно… Я вас отблагодарю.

— Конечно, я вас выручу, — сказал благородный Андрюша.

Он подошел к указанной ему машине с аварийными сигналами, убедился, что ключ в зажигании, буксир уже прицеплен, и сел за руль. Девушка уселась рядом с водителем “Жигулей”, и они медленно тронулись. Однако только они пересекли МКАД, как их тормознули у поста ГБДД и потребовали от него предъявить документы. Он показал права и кивнул на девушку.

— Что вы, я ничего не знаю! — рассмеялась она беспечно. — Нас с Вадиком этот тип попросил отбуксировать его сломанную тачку, и мы согласились ему помочь. Мы же не знали, что он пустой.

— Мы не знали, что у него нет документов на машину, — подтвердил Вадик.

И моего друга забрали как афериста и угонщика новенького БМВ. С огромными трудами, снова наняв адвоката Баксова, ему кое-как удалось это дело замять, но авантюра была на лицо. Владельцу БМВ — этакому дюдику в очках — залили на заправке бензин с водой. Не успел он отъехать, как машину затрясло, а вскоре она и вовсе заглохла. На беду, ему очень захотелось в туалет, и, прежде чем начать вызывать эвакуатор, он зашел в близлежащее кафе, где и был заперт в общественном туалете неизвестным лицом. За это время, пока он рвался наружу и звал на помощь, к его машине был прикреплен буксир, и девушка с симпатичным грустным лицом в срочном порядке безошибочно выхватила из толпы подходящего лоха, владеющего навыками вождения. Таковым и оказался Андрюша. История эта длилась около полугода, стоила еще двух немецких гравюр и принесла ему множество скорбей и разочарований. Он так и говорил:

— После этого я окончательно разочаровался в женщинах.

Это инцидент, однако, кое-чему его научил и, если не избавил от дальнейших злостраданий, по крайней мере, их сильно облегчил.

Потому что, когда в следующий раз к нему в аэропорту Женевы подошла “очень милая, интеллигентная молодая женщина, со статью” и попросила его взять в Москву “лекарство для любимого больного дедушки”, он вежливо ей отказал. Тогда эта “прелестная, обворожительная, хотя и скромная особа, от которой исходила аура достоинства”, переметнулась на какого-то его попутчика и “очень изящно” повторила ему свою просьбу. Тот согласился. Она передала ему пузырек с “микстурой” и пакетик с “целебными порошками — вытяжкой из плавников акул”. После этого несчастного попутчика задержали на швейцарской таможне как перевозчика наркотиков, а когда милейший Витте за него вступился, пытаясь на старофранцузском подтвердить, что лекарства были для дедушки прелестной девушки, задержали и его как сообщника да еще за этот старофранцузский чуть не упекли в сумасшедший дом. А старофранцузскому его учил старичок Растопчин, проведший двадцать лет в сталинских лагерях и чудом уцелевший, которому Андрюшина мама дала подзаработать уроками. И вот он научил Андрюшу, поскольку сам был специалистом в этой области. Если переводить в наш языковой ключ, получалось, что Андрюша сказал французским таможенникам и полицейским примерно так, как некогда старик Хоттабыч разговаривал с мальчиком Волькой: “Реку вам: дщерь некая, юница суща, искуси и умоли сего мужа для праотца сии брения поять, абы тот врачевства сподобился зельна”. Однако выпустили же в конце концов! Всего-то две немецкие гравюры! Адвокат Баксов был просто в восторге от Швейцарии! Он ведь никогда там не был раньше. И вот — правда восторжествовала.

После этого Андрюша поехал к старцу Игнатию в Свято-Троицкий монастырь и рассказал ему о своих подозрениях относительно своей родственницы-теософки госпожи Блавацкой, которая “что-то сильно мудрит”. Но старец успокоил его:

— Выкини это из головы. Во-первых, она вообще тебе седьмая вода на киселе, а во-вторых, даже если б она была жива, ее чары над тобой, если ты верный христианин, не имеют власти. Так что забудь о ней. И запомни духовное правило: в диалог со злом не вступай. Дай возможность Господу победить его.

Вернувшись из монастыря, Андрюша стал держать себя тише воды и ниже травы. Невесту себе больше не искал. Если ловил на себе заинтересованный женский взгляд, старался уклоняться. И вообще было такое впечатление, что совет старца о диалоге со злом он полностью перенес на свои отношения с женским полом.

Меж тем он вступил в монархическое общество. Дискутировал там с кем-то, потому что вовсе не был сторонником воцарения потомков Кирилла Владимировича, а был за кого-то другого. Конфликтовал с новоиспеченным дворянским собранием, потому что, придя как-то раз на отпевание очередного члена, он был поражен нечестием нового дворянства: пока батюшка служил, никто не крестился, и тот даже вынужден был сделать им замечание:

— Как же так! Вы же — дворянское собрание, цвет нации, ее подлинная элита, а в храме вести себя не умеете — вы будто бы стыдитесь осенить себя крестным знамением! Вот поэтому-то и победили большевики, что вы, дворяне, разучились Богу молиться!

— Эти все “новые дворяне” — попросту ряженые, — признался мне по секрету Витте. — Во-первых, они уже так перемешались с другими сословиями за время совдепии, что благородная кровь в них изрядно разбавлена. А во-вторых, низкое всегда одолевает все более высокое и утонченное — ген плебса побеждает старую добрую кровь.

На этой волне он даже вошел в редколлегию нового монархического журнала, который ратовал не за какое-то лицо, а за саму идею богоизбранности монарха. Главный редактор, по фамилии Боксер, которую он, правда, просил произносить с ударением на первом слоге (как некогда одна из Андрюшиных пассий), отнесся к сотрудничеству Витте с таким энтузиазмом, что даже пообещал напечатать не только его статьи (это уж разумеется), но и его стихи.

— Если, конечно, журнал не сгинет в силу экономических обстоятельств, — печально добавил Боксер. — Сами понимаете — рынок. В гробу они видели на рынке самодержца Всея Руси! Нет, деньги на сам журнал у нас есть, по крайней мере на первый номер — точно. А вот из помещения, где располагается редакция, нас выгоняют. А ведь это место для собирания здоровых сил так нужно! Нам бы сейчас хотя бы две-три какие-нибудь комнатки на пару месяцев — перекантоваться. А там мы первый номер выпустим, раскрутимся — спонсоры сами налетят, сможем хороший офис снять и второй номер одолеть.

И Андрюша великодушно предложил им свою квартиру — он как раз собирался на Валаам по приглашению тамошнего наместника — что-то реставрировать и был уверен, что меньше полугода он там не пробудет.

— Мы все оставим в чистоте, так что вы даже и не заметите, что здесь в ваше отсутствие располагалась редакция! — ликовал Боксер. — Такой блезир наведем — лучше прежнего! А вы вернетесь — тут вас на столе и первый номерок поджидает с вашими стихами.

Андрюша вскоре уехал, передав ключи Боксеру. Через три месяца тот позвонил и доложил Витте, что первый номер уже в наборе, а редакция благополучно перебирается на новое место, которое собирается снять на длительное время благодаря мощному меценату. Андрюша, впрочем, еще и не собирался в Москву, он не спеша доделал работу на Валааме и еще месяца через два в компании двух валаамских иеромонахов прибыл в столицу. Попутчики его, однако, оказались людьми весьма дружественными и уговорили его завернуть по дороге с вокзала к их духовным чадам, в дом очень гостеприимный, а главное — монахолюбивый.

В первом часу ночи Андрюша со своими прекрасными спутниками благополучно покинули этот милый сердцу приют, поймали такси, которое довезло сначала монахов до их Московского подворья, а потом и Витте прямо до самого подъезда.

В прекрасном расположении духа он поднялся в свою квартиру, отпер дверь, зажег свет и ощутил в воздухе легкий и нежный запах духов. Поистине — это был тот самый одуванчик: одновременно живучий, крепкий и в то же время эфемерный, блазнящий… Переобувшись, он прошел в большую гостиную, где некогда нас лупил дядя Боря, и был поражен сияющей чистотой, свежими цветами на обеденном столе, коробкой конфет “Комильфо”, а также небольшой бутылочкой коньяка “Реми Мартен”. Но больше всего его обрадовал “Мальчик с петухом”, которого он перед отъездом позабыл спрятать от греха подальше в потайной сундук с двойным дном и, сидя на Валааме, даже потихоньку молился, чтобы он никуда не пропал. Мальчик показался ему еще милее прежнего — так радостно он держал этого всклокоченного петуха, у которого взволнованно и в то же время потешно вздымался на голове красный гребень и топорщилась на жилистой ноге острая шпора.

— Ну, Боксер, — всей грудью вздохнул он, — ну, монархист!

И как только узнал день его приезда! Ведь коньяк — ладно, он бы и еще год простоял — ничего бы ему не стало, конфеты — тоже, а вот — цветы! Цветы!

Андрюша блаженно потянулся и почувствовал, как он соскучился по дому, как устал — хорошо было бы сейчас в довершение полного счастья залезть в горячую ванну. Он зашел в ванную, воткнул затычку и включил воду. Там тоже все блистало чистотой — на полочке перед зеркалом красовались в бутылочках лосьоны, розовая коробочка с тальком, на раковине стояло жидкое мыло, а на краю ванной располагались солидной компанией гель для душа, шампунь, кондиционер и веселая греческая губка в виде утки. “Ну Боксер, ай да Боксер”, — не уставал повторять он. Вышел в комнату и, пока наливалась вода, налил себе рюмку коньяка, закусил со вкусом конфеткой, полностью разделся, скинув одежду прямо на стуле в гостиной, и полез в воду, напевая под нос песенку беспечности под аккомпанемент льющейся веселой струи. Потом он намылил волосы и, вспенив, так и погрузился с головкой, оставив на поверхности лишь нос. Полежав в таком положении несколько минут, он принялся тереть голову, залезать пальцами в уши и, наконец, плеснув свежей водичкой в лицо, включил душ, тщательно смывая мыло.

Меж тем ему показалось, что за время его погружения под воду и дальнейшего шумного ополаскивания что-то начало происходить: как бы изменился звуковой фон. Та прежняя, блаженная тишина отступила, и на ее месте водворилась тревога.

Действительно, выключив воду, он вдруг явственно услышал доносившийся из гостиной неприятный мужской голос:

— Да тут и его трусы! И носки!

В ответ раздалось женское повизгивание:

— Не знаю я ничего! Я одного тебя здесь ждала!

Андрюша замер и первым делом попытался выскочить из ванной и вытереться, но — увы! — вешалка, где обычно висело его огромное банное полотенце, была пуста, а в кольцо возле раковины продета большая квадратная махровая салфетка, которой едва хватило, чтобы утереть лицо и бороду. Он беспомощно оглядел ванную — сиротливыми уродцами торчали из стены пустые крючки для халатов, и даже в корзине для грязного белья он обнаружил лишь пару колготок, узенькую ленточку дамских трусиков и полупрозрачную, хотя и довольно длинную черную кружевную комбинацию.

— Да я тут ни при чем! — раздался из комнаты истеричный женский визг, и что-то грохнуло.

— Все вы бабы — шлюхи! А вот мы сейчас и посмотрим, кто тут у тебя такой купальщик! — грянул мужской голос прямо под дверью ванной.

Андрюша судорожно схватился за ручку двери и буквально в последний момент успел повернуть запорный рычажок, как тут же этот настырный самозванец принялся ломиться к нему, барабаня кулаками, поливая Андрюшу отборной бранью и вызывая его на смертный бой. Витте, конечно же, этот бой готов был принять, ибо он был вовсе не толстовец по духу, и даже с удовольствием всыпал бы этому пройдохе, вломившемуся среди ночи в его дом, но не выходить же к нему, сверкая крупными каплями на свежевымытом теле и прикрываясь, как фиговым листком, махровой салфеточкой? Меж тем удары усилились, хотя и стали наноситься глуше, да и локализация их становилась ниже — видимо, негодяй пустил в ход массивную и крепкую, судя по всему, заднюю часть. Андрюша с тоской подумал, что дверь не выдержит таковых торпедирующих маневров и в конце концов будет вышиблена, и тогда он во всей своей срамоте предстанет перед этим бугаем, который ему уже рисовался в облике красномордого дяди Бори, и его противно визжащей подружкой, и впал в настоящую панику. Он заметался по ванной, схватил черную комбинацию и буквально протиснулся в нее. После этого он мужественно повернул ручку, и здоровенный детина, только-только хорошенько размахнувшийся задом, чтобы пойти на таран и вдарить посильнее, потерял точку опоры, на которую так рассчитывал, пролетел мимо Витте, смазав его на лету локтем по скуле, и обрушился на раковину, задев рукой полочку с лосьонами и тальком, тут же посыпавшимися ему на голову. В дверях показалась девушка в мелких кудряшках, одетая в коротенькую ночную рубашонку, едва-едва прикрывавшую тело. Из-под нее торчали длинненькие тонкие ножки. И у Андрюши вдруг — совсем не к месту — при взгляде на нее всплыла его старая строчка, ибо это воистину было “платье — рюмочкой”. Увидев перед собой бородатого мужика в черном полупрозрачном обтягивающем гипюре, прикрывавшего причинное место махровой салфеткой, она издала такой истошный вопль, который должен был полностью развеять все сомнения этого агрессивного мужика под раковиной, обсыпанного тальком, в ее невиновности и чистоте.

Витте проскочил мимо нее, схватил одежду и принялся натягивать на себя для скорости прямо поверх комбинации.

— Это мой дом! — повторял он. — Как вы попали сюда? Кто вы такие? — вопрошал он, почувствовав уверенность сразу же, как только застегнул брюки.

— А вы — зачем вы вырядились в мою рубашонку? — обиженно выкрикнула она. — Она вам мала. Вон — растянули, порвали…

— Так он еще и в твоем белье? — грозно спросил мужик, ковыляя в комнату. Теперь он не казался уже таким ужасным, лицо его было страдальчески сморщено и кое-где присыпано белым порошком.

Через несколько минут все разъяснилось: девушка оказалась сотрудницей монархического журнала и решила после переезда редакции немного задержаться в этой чудесной пустой квартире в центре Москвы. Вечером они договорились с ее любовником, который работал оператором на телевидении, вместе “хорошо посидеть”, но он, как теперь клялся ей, задержался на съемках. И она от обиды не дождалась его и легла спать. А тут — Витте — и сразу в ванну. А оператор пришел после тяжелого трудового дня — между прочим, со своим ключом, и смотрит — на самом видном месте мужская одежда, а самое главное — трусы.

Ну, по этому поводу сели за стол, съели приготовленную монархисткой баранину, запили коньяком, закусили конфеткой “Комильфо”, и на следующее утро Витте их дружественно выпроводил.

—— А рубашонку я оставлю вам, — сладко улыбаясь и помахивая кудряшками, сказала на прощанье монархистка. — Между прочим, из хорошего магазина. Я ее за триста евро брала. Да, кстати, вы видели наш первый номер? Вон там — у кровати, на тумбочке.

Витте открыл и прочитал свое старое стихотворение, которое он подавал в новом варианте:

Душа блаженствует, повсюду Бога славит,
Но кто из нас — слагателей стихов —
вдруг женщину прекрасную представит
без яда аспида меж седмерицею грехов?..

Вот до чего жизнь довела моего бедного друга!

— Слушай, я тут прочитал “Философию имени”,— как-то раз сказал он мне, — и подумал: может быть, мои беды оттого, что я — Касьян? Родился в високосном году, день рожденья у меня какой-то выморочный — один год есть он, а три подряд — как провал.

— Да ладно, ты же знаешь Берендта! Он тоже Касьян. Он даже завел такое, чтобы все звали его именно этим именем: никто даже и не помнит уже, что он — Саша. И все у него прекрасно. Жена — Катрин, Екатерина, между прочим, дочка Ариадна — тоже неплохо. Новеллу чудесную недавно написал. Домик у него в Реймсе, квартирка в Париже, другая — в Каннах, третья — в Москве. Они катаются с семьей — туда-сюда, туда-сюда. Так что твой “женский вопрос” от имени не зависит. У тебя просто установки такие радикальные — то тебе “одуванчик духов” подавай, то сразу уж “седмерица грехов”. То тебе — княжну, то — Валю из Тулы с народным дядей Борей. И все ты какие-то конспирологические сюжеты выискиваешь. То Грибоедова у тебя не убили, а подменили, а сам он стал во главе суфитов, то Александр I у тебя не то что даже Федором Кузьмичом оказался, а вообще каким-то Афонским старцем Михаилом.

— Так он и был! Прах этого старца был перевезен в Таганрог в сопровождении двух военных фрегатов и захоронен там с очень большими почестями, но при минимальном количестве свидетелей. Было всего несколько лиц, посвященных в великую тайну. Между прочим, вдова Александра I — вдовствующая императрица Елизавета Алексеевна даже не простилась с привезенными в свое время из Таганрога останками царствующего супруга и ни разу не была на его могиле. О чем-то это должно говорить! То есть она-то хорошо знала, что на самом деле, пока его оплакивает держава, муж ее здравствует и возносит свои святые молитвы на Афоне в рубище простого монаха. И вообще — я был знаком с одним искусствоведом, а он был, в свою очередь, знаком с братом барона Врангеля — тот тоже был искусствовед. И вот этот самый брат пытался воздействовать через генерала Врангеля на Николая II, чтобы начать расследование таганрогской истории, как следует покопаться в архивах. И что же? Государь император на это ответил: “Пусть он оставит эти замыслы. В нашей семье много такого, о чем никто даже не догадывается”. А я как монархист хочу это знать.

— Вот, — сказала я, — вот: ты хочешь раскопать потаенное, и за это Господь закрывает тебе глаза на очевидное.

— Что ж поделать, — пожал он плечами, — такова уж моя профессия — реставратор. Моя задача как раз в том, чтобы сокровенное делать зримым, проявлять ноуменальное.

И тут вдруг с ним произошла такая история, что после нее он зарекся это “сокровенное, ноуменальное” проявлять. Приходит ему на электронный адрес письмо:

“Здравствуйте, Андрей! Я — Ваша сводная сестра по отцу. Отец мой — Валерий Иванович Мазнин — ушел от нас с матерью и женился на Ирине Павловне Бибиковой. Вскоре у них родились Вы. Однако, поскольку наш с Вами общий отец — Валерий Иванович сильно пил, Ваша мать вскоре его оставила и вышла замуж за Андрея Петровича Витте, который стал Вашим отчимом, а потом и вовсе усыновил. Если Вы нуждаетесь в том, чтобы возле Вас оказался близкий человек, да к тому же и родственник, позвоните мне или свяжитесь по е-мейлу. Ваша сестра Зина Мазнина”.

Потрясенный Андрюша приехал ко мне и молча протянул распечатанный текст.

— Она еще и Зина, — невольно съехидничала я. — Ну что, Витте, поздравляю тебя! Видишь, Господь слышит малейшие твои пожелания — и сразу исполняет. Захотелось тебе раскопать потаенное — пожалуйста.

— Все ты смеешься, а мне каково?

— Да ладно, надо еще проверить, что за это Мазнин такой. У тебя есть семейный альбом?

Сели мы с ним фотографии разглядывать. Тут его отец и мать — юные совсем — сидят парочкой. Тут — мать сидит, а отец стоит за ее спиной, тут — Андрюша маленький на руках у отца, тут — они втроем: счастливая семья, у Андрюши в белой рубашечке на горлышке бабочка. О! А вот тут он, тоже совсем крошечный — на руках у довольно-таки противного мужика. Лицо у него какое-то индюшачье, выражение брюзгливое, губы плотоядные, жирные — поблескивают: типичный Мазнин. Валера такой.

— Нашла, — мрачно сказала я. — Вот, полюбуйся!

Он вперился взором в старый снимок:

— И что? — спросил он. — Это мой родной дядя Бибиков. Очень хороший человек. Лютый антисоветчик был, Царство ему Небесное, добрый монархист.

— Ну а родня у тебя хоть какая-то осталась, чтобы про этого Мазнина спросить?

— Брат двоюродный есть — Мишка Бибиков, фамилию взял по матери, по отцу он — Санкин. Но я с ним не разговариваю с тех пор, как он в дворянском собрании стал все этого сомнительного мальца Гогенцоллерна на российский престол двигать. Боксеру совсем мозги запудрил, на свою сторону склонил. То-то он будет рад, что я — не Витте, а какой-то Мазнин. Тетка еще есть, маменька его. Но она старая, с головой у нее уже не очень, в детство впадает, мишек плюшевых любит. Мишка говорит — это у нее комплекс такой, оттого что он — вырос. Гладит она этих плюшевых зверьков и повторяет: “Миша, Миша!”

— Поехали к ней.

После церемонных приветствий Андрюша сразу приступил к тетке с расспросами. Анна Павловна оказалась очень маленькой, сухонькой старушкой из “интересанток”, сохранившей мимику и манеры молодой хорошенькой женщины. Вокруг нее на диване были рассажены небольшие плюшевые игрушки.

— Тетушка Нюта, — Андрюша с ходу взял быка за рога, — вы не припомните, у моей маменьки, у вашей сестры Ирины, были ли какие-то еще мужья, кроме моего папеньки?

Глазки ее сверкнули, и в них зажегся живой огонь:

— А я ей всегда говорила: Ирина, зачем тебе такое яркое пальто? Знаете, у нее было такое пальто с регланом, цвета хорошего красного вина. Букле. И пуговицы такие, обтянутые материей. Голландское, кажется. Хорошее пальто.

Взгляд ее вдруг погас. И она взяла на руки небольшого мишку, который сидел на спинке дивана.

— Так у мамы были в жизни романы? Вам ничего не говорит это имя — тетушка, сосредоточьтесь, это очень важно: Валерий Иванович Мазнин?

— А, это тот, что нам давеча подписку организовывал?

— Какую подписку, тетушка?

— А на Писемского или на Новикова-Прибоя. Я уж и не помню. У Писемского там романы очень живописные. Ты читаешь романы, Андрюша?

— Тетушка, так этот Мазнин был связан с книгами? В магазине книжном работал, да?

— Видный был старик, в нарукавниках. Нос такой с горбинкой, а голова лысая. Только, кажется, он был не Мазнин, а другой. Пельцер, что ли. Хотя Пельцер — это была артистка. А вот кто он был, трудно сказать.

— Ну, хорошо, а мама дружила с мужчинами до моего отца?

Она кокетливо хохотнула и погрозила ему пальцем:

— Был у нее вожатый, это еще когда в пионеры принимали (она выговаривала “пионэры”), он потом в милицию пошел, а потом и вовсе — в органы. Так и говорил: “Я из органов”. Так вот он был видный мужчина такой.

— И что? Обыски устраивал? Угрожал? Или — ухаживал? Мазнин его фамилия?

— Крупа.

— Что — крупа, тетушка? Какая еще крупа? — горячился Андрюша, предчувствуя, что ничего не добьется.

— Крупа из органов.

— И что — это он за мамой ухаживал?

— Нет, я же сказала: он ее в пионэры принимал, вожатый, а разве так ухаживают? — она хохотнула, покачивая головой и поглаживая мишку.

— А Мазнин что? Друг, что ли, этого Крупы? — отчаялся Андрюша.

— Это ты про инвалида?

— Почему инвалида? Он был инвалид?

— Ну, он с культяпками — ни рук у него, ни ног. На дощечке ездил. Мы еще ему еду носили. А он на губной гармошке играл.

— Да как же он играл, если у него ни рук, ни ног?

— Так он дул, а мы гармошку по очереди держали.

— Это точно Мазнин?

— Откуда мне знать, Андрюша? Ирочка тогда в этом красном пальто чуть быка с ума не свела.

— Какого быка?

— Деревенского. Мы поехали в деревню, а он пасся. И вдруг увидел ее в пальто и как рванул!

— Тетушка, — Андрюша уже чуть не плакал, — как же он пасся, когда она была в пальто букле? Сезоны у вас не сходятся. Или он не пасся — или она была без пальто.

— Нет, Андрюша, это пальто я хорошо запомнила. И бык был. Хотя, может быть, это был другой бык, с корриды.

— А Зину Мазнину вы знали? — Андрюша уже поднялся, чтобы откланяться.

— Зинку? Так это ж наша домработница была. А потом ее скрутило.

— Что значит “скрутило”?

— Стала она себя путать.

— Путать?

— Путать, путать. Со мной. Говорила: “Я здесь Анна Павловна, все подчиняйтесь, метите пол, несите обед”, а потом и за Мишину жену стала себя принимать. Приходит Миша, а она ему: “Ты — мой золотой миленочек, перстенек, муженек!” И за шею его — к себе, к себе! А потом она это красное пальто букле взяла в кладовке, надела на себя, феску декоративную — у нас на стенке висела, помнишь? — зонт еще у нее черный с собой, и пошла во двор. А был летний зной. Наверное, Крупа ее и забрал. Или как раз бык тогда и пасся, ежели зной.

— Ну, вот видишь, — сказала я Витте, когда мы вышли от тетушки. — Все объяснилось: она опять себя перепутала, эта Зина.

— Ох, тошно мне, — покачал головой мой друг. — До конца жизни буду теперь сомневаться: я — не я. Путать себя с братом Зины, с Мазниным.

— Хорошо еще — не с Крупой, — неудачно сострила я.

…Той же ночью, часов около трех, меня разбудил радостный Андрюшин голос:

— Все в порядке! — сообщил он. — Я нашел на антресолях связку старых родительских писем. Они оба жили в деревне за девять месяцев до моего рожденья — неподалеку от сожженного родового имения Бибиковых. Был май, стояла страшная жара, все вокруг распускалось и цвело, одуванчики стремительно меняли желтое оперенье на белую опушку, пруд нагрелся так, что можно было по полчаса сидеть в нем, не вылезая. И они в восторге описывают эту красоту моему дедушке Петру Александровичу Витте. Его незадолго до этого выпустили с шарашки и сразу как выдающегося физика кинули на ответственный объект. Личную машину дали. И вот он в ответ шлет им письма, что шофер его, шельмец этакий, Валерка напился и разбил вдрызг машину и теперь лежит со сломанными ногами в Склифосовского. И в силу этих причин он, будущий дедушка, не сможет навестить своих милых птенчиков в их деревеньке. Вот! — выдохнул наконец он.

— Витте, я счастлива! — сказала я сквозь сон.

Но у него, как видно, было настроение еще поболтать:

— Знаешь, наверное, не судьба мне жениться. Или наоборот? Или я просто не воспользовался как следует ее знаками? Может, мне стоило эту Катюшу, соседку твою, попытаться выкупить у ее мужа за “малых голландцев” или украсть? Ну и ладно. У прадедушки моего Сергея Юльевича тоже детей не было. С другой стороны, скажи, разве так уж плохо мне одному? Разве мне чего-то не хватает? Хожу, развязываю узелки жизни, снимаю ветхий слой. Обнаруживаю нечто новое, совершаю доселе не бывшее. Любуюсь издалека… Я тут тебе картину маслом написал — ко дню рождения. Сейчас немного еще пройдусь по ней и закончу.

…Действительно, появился через несколько дней с картиной “Княжество” — на ней был нарисован прекрасный старинный город — с синими домами и красными крышами, и все дело было именно в красках, в их сочетаниях, а не в рисунке. А на обороте можно было прочитать изящным почерком художника выведенное:

Не ерничает тот и не лукавит,
Вещая так: слагатели стихов,
кто женщину прекрасную представит
без княжества и мертвых женихов?

— А почему — мертвых? — спросила я.

— Не знаю, — сказал он. — Почему-то так у меня написалось. Наверное, они все уже сражены женской прекрасностью. Или наповал убиты женским коварством. Или просто — все они аутисты и, на самом деле, им ничего не надо, кроме себя самих. А я — посмотри на меня — я как тот мальчик с петухом: как весело он глядит, как забавно и неловко его держит! И только мы видим этот странный безумный огонек в петушином глазу, загадочный, инфернальный, этот кровавый гребень, эту злую бородку — словно вот-вот изловчится, вывернется и клюнет беспечного и бесстрашно улыбающегося мальца.

Версия для печати