Об авторе | Григорий Михайлович Кружков родился 14 сентября 1945 г. в Москве. Окончил физический факультет Томского университета и аспирантуру Института физики высоких энергий. Публикуется с 1971 года. Автор пяти книг стихов, в том числе “Бумеранг” (1998), “На берегах реки Увы” (2002) и “Гостья” (2004). Составил и целиком перевел сборники Донна, Уайетта, Китса, Йейтса, Джойса, Фроста. Автор более двадцати детских книг, лауреат Государственной премии РФ по литературе (2003). Преподает в РГГУ. Предыдущая публикация в “Знамени” № 8, 2007. Живет в Москве.

Персей

Не смотри ей в глаза — в них погибель твоя; но взгляни
В отраженье её на щите. Эта честная медь,
Как сивилла над чашей, покажет тебе без брехни,
Что в упор невозможно, очей не спаливши, узреть.

Твой начищенный щит, весь в царапинах, шрамах, рубцах,
На котором Арес, угрожая, подъемлет копье, —
Отразит нестерпимую злобу в горящих зрачках,
И развитые змеями чёрные космы её.

Взгляд Горгоны, ударясь в прохладный и твёрдый металл,
Отлетит под углом, Пифагору известным давно, —
Потому что ты столько в походах земных испытал,
Что не ведьминым чарам тебя одолеть суждено.

Над тобой — облака. Под тобою — морей синева.
На пятах окрылённых ты мчишь к Андромеде своей.
Меч у пояса, в сумке — отрубленная голова.
Чёрной ночью её ты целуешь и плачешь, Персей.

Философия деревьев

Среди деревьев тоже нет согласья
Во взглядах на бытийственность природы.
Одни деревья, словно Аристотель,
Указывают сдержанно на землю
Движением повёрнутой ладони;
Другие тычут пальцем, как Платон,
Куда-то вверх. Кто прав? Как погляжу,

Все правы. Но взлохмаченная тучка,
Витающая в области небес —
Пушинка на аптекарских весах —
Невольно нарушает равновесье.

Вечер поэзии в Тринити-колледж

Гул затих. Я вышел на подмостки…

Б. Пастернак

Сила невежества, собранная в пучок,
Невероятна. Знающий себе цену
Старый поэт начинает дёргаться, как дурачок,
В фокусе этих лучей, устремлённых на сцену.

Между прочим, Фелица лучше бы поняла
Филида. Привычка к государственной скуке
И церемонии, вероятно, бы ей помогла
Дослушать “поэзии блаженные звуки”.

Нет, я не за монархию. И не за
Анархию — скорее, за келью,
Где можно, никому не мозоля глаза,
Предаваться торжественному безделью.

Но если выходит поэт на амвон,
То он уже не таинственный некто,
А застрявший в ушах мушиный звон
Или хуже: объект, лишённый субъекта.

Левконоя

Не слушай радио, мой друг:
всё это только содроганье
каких-то виртуальных вьюг,
в которых нет очарованья.
И не допытывай, какой
в газетах львам и козерогам
сулят успех иль непокой;
не должно смертному о многом
знать наперёд. Налей вина
мне и себе — и будем здравы;
пусть взор туманит пелена
душемутительной отравы.
Где Левконоя наша, где?
Молчи. Налей ещё из фляги.
Пусть ищут истину в воде
одни лишь крабы да салаги.
Так, славно! В бренное стекло —
немного пурпурного сока…
Что, право, мне на ум пришло!
Так хорошо и одиноко
не горевать, не говорить —
сидеть и пить вино хмельное

и, как о ласточке, грустить
о легконогой Левконое.

* * *

А вы всё те же, братья-египтяне…
И вечность представляете вы так же,
как современники Тутанхамона.
Нет ничего на свете вам дороже

заботы о своём бесценном Ка.
Библиотеки — ваши пирамиды,
и переплёты — ваши саркофаги,
журналы — погребальные пелены,
хвала — тот бальзамический елей,
который сохранит вас для потомков,
немного сморщенных и пожелтевших,
но в целом приблизительно таких же,
нелепых и не нужных никому.
Увы, вы заблуждаетесь, собратья,
ведь образ вечности — не пирамида,
а вавилонский столп: чем выше он,
тем зыбче, ненадёжней и шатучей.
Я говорю вам это по секрету,
со всем доверьем, как масон масону,
который по кирпичику учился
и превзошёл немало этажей.
Прочтите тайное мое писанье
и отойдите от столпа подальше.
Вся мудрость в этом — чтобы отойти
как можно дальше, дальше, дальше, дальше…

Месть слаще жизни — Ювенал

Жалко тех и других — очень тесно,
Очень жарко, наверно, и пыльно,
И к чему враждовать, неизвестно —
Если даже любовь не всесильна.

Нет, известно! прекрасно известно,
И доподлинно, не понаслышке —
Ведь описано всё расчудесно
В той же самой зачитанной книжке.

Это старые Авель и Каин,
Но в двухтысячном переизданье,
Выясняют, кто в доме хозяин, —
Вот какое небес наказанье.

Расставляются прежние вехи,
Разделяются той же чертою,
И вливается в старые мехи
Человечье вино молодое…

Говорил же философ когда-то:
“Под оливой широкою лягте,
Рядом лягте, ягнята и львята!”
Но одни проявляли характер,
А другие сердились на брата.

Ничего они не позабыли —
Эти дети, обросшие шерстью.
Как засохшее дерево пылью,
Это место пропитано местью.

Никого ничему не научишь,
Никому ничего не докажешь.
Лучше сделать заранее кукиш
Или вызубрить намертво кадиш.