Самойлов считался неплодовитым поэтом. Он сам этого не оспаривал, даже иногда каялся, что пишет “редко и мало” (“Мой стих”). Оказалось, что вовсе не мало. Целую эпоху своего раннего творчества Самойлов попросту перечеркнул, из стихов 40-х — начала 50-х годов, среди которых есть блестящие, опубликовав крохи. Только теперь, через полтора десятилетия после смерти Самойлова, когда уже исследован весь его обширный архив*, стало очевидным, сколь он был строг в отборе собственных стихов для печати. Обнаружились многие десятки неопубликованных, — и цензурные соображения тут, как правило, ни при чем. К своему раннему творчеству Самойлов был явно несправедлив, — и не только он сам, а эпоха. Но и позже, всегда ли безусловен его отбор? Не думаю. Среди отринутых (но ведь не уничтоженных) стихов немало действительно слабоватых для Самойлова, но много и настоящих, полновесных. Видимо, все сомнения он решал не в пользу публикации. А может быть, специально отсекал наметки других путей своего творчества, отличных от магистрального. Впрочем, мнение автора Самойлов не полагал принудительным для потомков. Известно его рассуждение в воспоминаниях о Заболоцком: “Я думаю, что живые не должны полностью считаться с поэтом. Когда он умер, нужно издавать все, что осталось… а потомки из оставшегося материала пусть построят еще один дом или пристройку. И поэт в целом есть эти два дома”. Сейчас мы начали обживать его второй дом.

* * *

Прости мне горькую досаду
И недоверье к чудесам.
За неименьем адресатов
Я изредка тебе писал.

И знал, что широко отверсты
Глаза бессонные твои,
Что разгадала ты притворство
Несуществующей любви.

Но как бы мог в рассветный иней
Идти по наледи шальной,
Когда бы книжной героиней
Ты не таскалася за мной.

И что ни виделось, ни мнилось
Моей кочующей судьбе,
Ты принимала всё, как милость,
Не помышляя о себе.
                                        январь 1944

* * *

Я верю в нас. И это свято.
Мне этот стяг незаменим.
Мне всё равно, какую дату
Подарят нам для именин.

Весной вздуваются овраги,
Бурлят и корчатся снега.
В исписанном листе бумаги
Ты видишь первого врага.

Ты шаришь ошалевшим взором,
Кладёшь пространство на ладонь.
Пруды сливаются в озёра,
Висят скворешни над водой,

Висят деревья вверх ногами,
Кричат в деревне петухи.
Родится истина нагая
И начинаются стихи.

Вот так же мы. И это свято.
Измучив рифмами мечты,
С войны пришедшие солдаты
Прорвём плотины немоты.
                                        5 января 1946

* * *

Когда я умру, перестану
Любить, ненавидеть, дышать,
Хочу, чтобы много народу
Явилось меня провожать.

Пускай похоронные трубы
Рыдают о том, кто усоп.
Пусть всё будет очень прилично:
Цветы, и карета, и гроб.

Поставят мой гроб на карету,
Заметят, как дом опустел.
А я даже бровью не двину,
Я всех огорчить захотел.

Мне будет до ужаса странно,
Когда зарыдают друзья.
Кого это нынче хоронят?
Неужто в гробу — это я?

Тот я, что болел скарлатиной,
И видел, как падает снег,
И папа читал мне: “Как ныне
Сбирается вещий Олег”.

Тот я, что с домашней котомкой
Однажды ушёл на войну.
А ты на дорогу глядела,
Припав головою к окну.

Не я ли стихи о России
Записывал в старый блокнот.
Не я ли в лихую атаку
Водил пулемётный расчёт.

Не я ли в дырявой шинели
Тревожно дремал у огня.
И польские панны любили
Неужто совсем не меня!

Мне будет до ужаса странно,
Что я был счастли’в и любим,
Что был совершенно не этим,
Что был совершенно другим.

Ведь я же не всё ещё сделал!
Ведь я перед всеми в долгу…
Тогда захочу я проснуться,
Да веки открыть не смогу…
                                         середина 50-х

* * *

Я верю в мужество и нежность
Во времена смещенья вех,
Когда обманчивая внешность
Разочаровывает всех;

Когда ломают все устои,
Как разрушают купола,
И кажется, что всё пустое —
Слова, и цели, и дела.

Но в испытании на прочность,
И в неприятии кнута

Нужны особенная точность,
И мужество, и доброта.

В те дни, когда, ища причалы,
Нетрудно налететь на мель,
Расплывчатые идеалы
Опасней пули, бьющей в цель.

Расплывчатость или небрежность
Губительны на этот раз.
И только мужество и нежность
От пустоты спасают нас.
                                        1956

Романс

“Прости — прощай”! — мелодию такую
Я где-то слышал мельком, невзначай.
И с той поры, как только затоскую,
Мне слышится везде: “Прости — прощай”!

И ветровым своим многоголосьем,
Терзая душу и сводя с ума,
“Прости — прощай”, — мне напевает осень,
“Прости — прощай”, — напутствует зима.

И я твержу до умопомраченья,
Бредя один по комнате пустой,
Ту песню о прощанье и прощенье —
Её мотив и жгучий и простой.
                                         около 1957

* * *

Пусть недостаток и убыток,
Пусть голодуха и война —
На это нам не будет скидок,
За всё с нас спросится сполна.

Гляди, чтоб мысли не мельчали,
Чтобы не быть в ответе нам
За то, что многое прощали
Себе, соратникам, врагам.
                                        1 февраля 1957

* * *

Какой нам странный март подарен!
Он был и нежен, и суров,
И простодушен, и коварен —
И полон снега и ветров.

Был март несбывшихся желаний,
Ненужных, застарелых пут,
И затянувшихся прощаний,
Которым срока — пять минут.

Морозный март в снегу по пояс,
Он жил беспечно как дитя,
О будущем не беспокоясь
И о прошедшем не грустя.
                                        март 1957

* * *

Проводила в путь последний.
Дверь захлопнула в передней.

Он идёт по переулку
С папироской на губе.
Первый дождь полощет гулко
Горло в цинковой трубе,
Он шагает, он вдыхает
Тополиную пыльцу.
Слёзы быстро высыхают —
Дождь струится по лицу.
И навстречу новым бредням
Он шагает сам не свой.

Дверь захлопнулась в передней,
Вроде крышки гробовой.
                                        1957 или 1958

* * *

Запахло весной невесомой
На улицах, на площадях,
И город стоит полусонный
И страсти меня не щадят.

И, словно с крутого разбега,
Стучать начинают сердца,
Пьянея от талого снега,
Как юный солдат от сырца.

                                        конец 1950-х или начало 1960-х

* * *

Я сегодня в запой тоскую,
И оплакиваю, и виню,
И с ушедшими я толкую,
И оставшихся хороню.

Не осколочками металла
И не капельками свинца
Раскидало нас, разметало,
Разлучило наши сердца.

Разлучили нас только робость,
Только робость и суета,
Разъедавшие сердца область,
Полость горла, как кислота.

Только пьётся, но не поётся,
Сердце бьётся, но не гремит.
Всё ушедшее остаётся,
Всё оставшееся томит.
                                        конец 1950-х или начало 1960-х

Мой стих

Мне друзья преподносят упрёки,
Что пишу я редко и мало.
Да, я знаю об этом пороке.
Что ж мой стих безо времени смяло?

Я бы мог привести им резоны —
Дескать, то, да другое, да третье.
Что повсюду стояли препоны,
Что не я виноват, а столетье.

Нет! Я сам изломать его тщился!
Сам добром называл беззаконье,
Белым голубем — племя воронье.
Он учился и не научился.

Я гонял его за подаяньем,
Попрекал его коркою чёрной.
Всё равно он стремился к деяньям,
Он был лучше меня и упорней.

Мне друзья подносили упрёки.
Мне враги наносили обиды.
И кишели вокруг лжепророки
И стихи их жирели, как гниды.

Думал: дурь из него я повыбью,
Доведу я его до приличья,
Чтобы стал карасём на безрыбье,
Чтоб вороною стал на бесптичье.

Но, как узник в тюремном халате,
Прикрывающем узкие плечи,
Он молчал, как молчат в каземате,
Сохраняя достоинство речи.

Только сделался резче и гуще,
Недоступней обидам, досадам.
Он был сослан, а позже отпущен,
Амнистирован, но не оправдан.

И опять он стучит в мои двери,
Еретик, изрыгающий пламя,
Чтобы с паперти крикнуть о вере
Фарисеям, торгующим в храме.
                                        конец 1950-х или начало 1960-х

Прощание с Грузией

Рассвет едва-едва сквозил
Сквозь дождевые капли.
Я был счастли’в, я увозил
С собой улыбку Картли…

Ещё не спал вчерашний хмель,
Я озирал природу.
Какой-то город, как в купель,
Глядел в речную воду.

Темнели горы вдалеке,
И крепость над долиной
Была, как сокол на руке
В охоте соколиной.

Потом рассвет отполыхал
Лиловым, сизым, алым,
И я увидел перевал,
И был над перевалом.

И я последний бросил взгляд
Туда, где возле Млета
Каких-то два часа назад
Со мной простилось лето.

Прощай, прекрасная страна!
Привет тебе с порога!
Немало попил я вина
Из крученного рога.

Какие ночи за столом
Прошли в хмельном угаре,
И как шумела за окном
Взволнованная Мтквари!..

Бывает в чувствах острота,
В уме такая ясность,
Что важным смыслом налита
Для нас любая частность —

Суровый облик старика
И голые побеги,
И женщина у родника
С кувшинами в Казбеги,

И медно-бурая скала,
И коз мохнатых кучка,
И седловина, где спала
Растрёпанная тучка…

Я всё увидел в этот миг
И с чувством сладкой боли
Произносил прощальный стих
Почти помимо воли.
                                        около 1961

Железная мазурка

Мы в дом постучались ночью,
Нам сразу дверь отворили.
Тогда я увидел очи,
Очи панны Марыли.

Зрачки её были бездонны
От ужаса и от боли.
В них руки ломали мадонны
В огненном ореоле.

Над городом порохом пахло,
И жжёным железом, и толом.
Кудлатое пламя, как пакля,
Металось над старым костёлом.

Всё прядало и мельтешило,
И тени качались в проулке.
И сразу метель закружила
Под звуки железной мазурки.

О, старая польская лира!
О, музыка, слава и нега!
О, бледная панна Марыля
В мазурке света и снега!

Я дверь прикрыл за собою,
Шагнул я грубо и смело.
И окон стекло голубое
Плясало, дрожало и пело.

Окно озарялось ракетой
И сразу ночь выцветала.
Над женщиной полураздетой
Три зеркала хохотало.

А может, сама Марыля
Смеялася? Не сама ли?
В зрачках её, спутав крылья,
Три ангела руки ломали.

Снег вспыхивал за занавеской,
И ды’мы метались, как бурки,
Плясал городок мазовецкий
Под звуки железной мазурки.
                                        1961

Вступление и публикация
Александра Давыдова

* Здесь должен поблагодарить самого добросовестного и знающего «самойловеда» Виктора Тумаркина (А.Д.).