Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2003, 3

В метре от нас

Стихи


            * * *

Неслышный, слабый ток беды
мне говорит: замри.
И пузырьками пустоты
расходится внутри.
	«Замри — умри». Разделена,
	работа тяжела.
	Но прогибается спина
	из тонкого стекла.
Сейчас мы пустоты глотнём —
запомнится навек.
Пережидает день за днём
подённый человек.

            * * *

надо мне собою стать
надо мне собой остаться
чтобы по полу кататься
пыль густую собирать
в пыль густую собираться
	в пустоту летит жетон
	пустоту берёт на веру
	стук картона о картон
	стук фанеры о фанеру
	стук металла о металл
если б в ком меня слепили
я б по комнате летал
только воздух легче пыли

            * * *

Сон, приманенный таблеткой
патентованного яда —
берегись его, не надо.
	Берегись его, как редкой
	старой вещи, слишком ноской:
под матроской конь с повозкой
под горжеткой врач с кушеткой

            * * *

За ночь кровля почти промокла.
В окна ветер хлестал сырой.
Но присниться тебе не мог я
ни водою и ни горой.
Это я человек пустой
Человеку пустому впору
камнем век забираться в гору,
а с горы убегать водой.

           Подарок

Не швейцарский ножик с набором благ
и не штопор за 40 марок,
не флакон размером с большой кулак —
не такой мне хорош подарок.
И не шапка, и не платок,
не коричневый локоток.
Не платок, не шапку и не чалму, —
по багдадскому плачет вору,
мне теперь и чалма не впору.
	Говорю, что всё это ни к чему.
Если дождь — башку накрывай ведром.
Снег пошёл — засыпай под снегом.
И зовись хоть Осипом, хоть Петром.
Хоть Петром зовись, хоть Олегом.

            * * *

Игорь говорил, что он Иван
(только что припомнивший родство).
А Иван что говорил? Не помню.
В памяти такое воровство,
хоть ссылай её в каменоломню.
Игорь перебрался на диван.
Это было до — нет, после танцев.
И тогда сказал, что он Иван.
А ведь точно Игорь (Померанцев).

            * * *

И не может неживая
онемевшая рука,
палец к пальцу прижимая,
их прижать наверняка.
	Затвердел подкожный слой.
	Колют-колют (оживают)
	и проворною иглой
	изнутри перешивают.
Что ни год, всё меньше прав
на примётанное с мясом
что-то лишнее, с запасом —
третий, кажется, рукав.

            * * *

Нет ничего (но это ещё цветочки),
что так недавно было необходимо.
Нет капитанской дочки в её платочке
или в чём она там ходила.
«Нет ничего», но это ещё бравада.
Опыт хитёр, сознание воровато —
тянет последнее — первое на подхвате
и на цветных подушках в углу кровати.
Нет ничего, теперь отбирай по слуху,
что извелось, недавно ещё водилось.
Ящерку гладь, лягушку целуй и муху,
но не за тем, чтоб в девицу обратилась.

            * * *

Девушки в холодных ботах,
в плотных и тяжёлых платьях.
Труден юношеский отдых:
некуда поцеловать их.
	Но отмечен той же пробой
	первый свитер вязки грубой.
	Той же плотности суровой
	не озвученные губы.
Нужно было нам обоим
пролететь — уж вы поверьте —
по аллеям с листобоем
в запечатанном конверте.
	В лёгких и невыносимых
	много сырости в уроках —
	в неизбежных «мокасинах»,
	этих тонущих пирогах.

            * * *

Это лицо тайное вычитанье
переживает каждой своей чертой.
В нём проступает твёрдое очертанье,
угол какой-то — пятый или шестой.
Для голосов смутных или тревожных
виден предел: дальше им хода нет.
Лобная кость, мыслей её заложник,
костная ткань знает прямой ответ.

            * * *

Вот подходит девушка теневая
и садится, лицо её всё в тени,
ни одной ресницей не выдавая,
что она ближайшему не сродни.
Оттого, скучая, присядет боком.
Утаит каштановых блеск волос,
что живёт одним восходящим током
чужеродных сил, теневых полос.
Здесь изъян, мешающий воплотиться.
Бестелесна обликом, далека,
но уже ни шагу от двойника.
И своя ли, чужая душа — темница

            * * *

	Свет. Румяное на белом.
	Фартук, выпачканный мелом.
Есть больная правота
в утешенье неумелом:
есть всему своя граница.
	Не граница, а черта.
	За чертою дом и клеть,
	говорящая перина,
	свой очаг да муж медведь.
Это то, о чём не знаем, никому не говорим.
Это нам незримо.
Это есть у братьев Гримм.

            * * *

	А дитя о своём житье
	со своими выходит бедами
	к мировому уже судье
почему ему ложку не’ дали?
почему обнесли горчицей?
	Мать глядит на него волчицей
	Ночь наваливается медведицей
Справедливость, здесь её не ищите.
И уходят от разговора
эти склочные — разве они опора
для нуждающегося в защите?

            * * *

Дети, где вы?
Дети где-то в шалаше.
Дети по звериным тропам
путешествуют автостопом.
Может, недалеко уже.
Мы дикари. Ноги у нас пятнисты.
Рожи черны.
Дети выросли вместе с нами,
но не во всё ещё посвящены.
Лица просты их, глаза травянисты.
Странны им наших законов полотнища
		с полупонятными именами.
Хоть бы не встретился кто-то из нас
им на дороге.
Лучше со стадом король-свинопас.
Лучше вороны, стрижи и сороки.
Ящерица на припёке.

      Матч-реванш
 
_________
Я футбол
Я футбол
Посмотри, кого привёл
На ходу в глубокий тыл
вышел кожаной головушкой,
пиво-воды переплыл,
а теперь пошёл за кровушкой
	Мне обратно не с руки
	Мне не с той ноги навешано
	Поднимаем на крюки
	неродного чёрта-лешего
Золотая Пушка-Царь,
хоть одно ядро громадное
нам накатывай, бросай
	Это правило командное
_________
Так гуляет на параде
помрачённый белый свет.
Из приёмника украден
шумный радио-привет.
	Голова одна собачья
	повернулась на оси,
	увидала, что не мяч я.
	— Крепче голову носи.
Выше, выше! Вкруговую
все невидимы не зря.
Так слепец на мостовую
сходит без поводыря,
если рядом беспородный
топот лезет на рожон.
	Так я видел, так я шёл
	против их толпы неплотной.
_________
А на небе пух-перо,
вслед катящемуся гневу
шло небесное ядро
через облачную плеву.
_________
В воздухе ров
рытвина, вмятина
от пролетающего ядра
	Вот ведь занятие
	Где мне стоять, если всюду дыра
Вот, на исходе свои сочтены
самые крайние из неотложных
силы. Но если они в подошвах —
да, я встаю на тропу войны

            * * *

	Там ещё с ночи тянуло дымком.
Дружный такой оказался посёлок:
вёдра прикованы
шланги бракованы
краны прикручены
	Главное, всюду вода под замком.
Пусто. А ветер попутный как раз
гонит огонь от дымящихся ёлок.
Жёлтый за сереньким прячется дымом —
это и есть отравляющий газ,
как ты уйдёшь от него невредимым.
	Чисто сработано.
	Пекло-то вот оно —
	в метре от нас.
	
       1972

	Одна заметная сосна
	растёт у кратовского сруба —
	на два ствола разделена,
	как лира, выгнутая грубо.
Но в семьдесят втором году,
когда торфяники горели,
и лето плавало в чаду —
мы на деревья не смотрели.
	День начинался хмур и краток,
	отток затмения храня.
	Не свет — один его осадок, —
	остаток слепнущего дня.
За часом час почти на нет
цвета подменные сходили,
как тень перестилает свет
на запылённом негативе.
	Дня словно не было. Он плыл
	по вытертой ночной подкладке
	и чадный воздух торопил,
	с ним обмирая в лихорадке.
(Не в срок запущенный, а впрок,
но той же силой изводящей,
уже летел в почтовый ящик
повестки сизый голубок).
	Казалось: обморок навечно,
	и мы очнуться не должны.
	Горит-чадит такая печка,
	где наши планы сожжены.
Скажи, зола. (Скажи: навек.)
Пошевели её, потрогай.
Вот мы и выросли вразбег,
как ветки на сосне двурогой.
	Притянут к чадному суду,
	один ответ другому равен.
	Кто б догадался в том году,
	что началась игра без правил —
чтоб перед новым образцом,
почти впотьмах схватившись с бездной,
не провалиться в мёртвый сон,
а встать на пустоте безместной.

            * * *

На ходу превращается прежний сон
в мелкий штраф, назначенный за простой.
Это снится ужин на сто персон.
Головной вагон. Человек пустой.
Проводник, — не верьте проводнику.
Не могу в тоске кулаки разжать.
Значит, я лежал не на том боку,
головой на юг. Мне б не так лежать.
Что за место? Его в расписании нет,
и по горло снегом занесено.
Сквозь стекло поднимает стаканы свет
за меня, за то, что не так темно
просыпаться ночью в вагонной тьме.
Я смотрю на свет и себя стыжусь.
И чужую радость держу в уме.
Всё на чьи-то лица не нагляжусь.

            * * *

Пускай сегодня меднолоба,
а планы заново кроят,
но, выделяя тонкий яд,
сама дрожит как от озноба.
	Мы не отменим карантин,
	когда озноб войдёт в привычку.
	Пусть опоздает хоть один
	на именную перекличку.
Мой город есть. Он где-то рядом,
вблизи подвалов соляных,
где клад зарыт, магнит запрятан
попритягательней иных.
	Здесь открывается калитка,
	когда чужим прохода нет.
	И липкий оставляю след
	как виноградная улитка.

            * * *

Давным-давно один еврей
здесь жил. (А нам какое дело?)
	Чужая шуба, у дверей
	висящая, полуистлела.
Нет коммунального угла.
Своя у каждого жилплощадь.
	Но шуба всё ещё цела,
	и в темноте страшна на ощупь.

            * * *

Там наблюдатели стояли наверху.
Внизу прикрученных ремнями
питали трубки как животную труху,
пока мы цвет не поменяли.
Я помню время, не имевшее конца.
Лекарства запахи и хлорки.
Их совещательные голоса
из-за стеклянной переборки.

            * * *

Однодумы с белыми сачками
бродят вдоль и около реки, —
райскими занявшись пустяками,
к лету отрастили плавники.
	Разогнав удильщиков курящих,
	хохот гонит мелкую волну,
	и следит испуганный ныряльщик,
	как русалка ползает по дну.
Голову повинную глубо’ко
опусти и жабрами дыши.
Не слепит полуденное око.
	Крыльями касаются стрижи.
	Люди входят в воду, как в аптеку,
	поднимать со дна речную муть.
	Тридцать лет гляжу на эту реку,
на не обмелевшую ничуть.
Тридцать лет сквозь видимость 
			и гнилость
взгляды опускаю как весло.
Зрение моё не помутилось,
только пузырьками обросло.

            * * *

Как мутна, печальна вода
в тиховодном устье Янцзы,
знают только рыбки-бойцы,
если заплывают туда.
	Знает головастик один,
	мокрого пятна господин.
Сколько беспокойных гостей
бледное влечёт полотно,
если так раскрыта постель,
как в мороз раскрыто окно.
	Почему летит мошкара,
	к световому рвётся пятну?
И такую правду — одну —
о себе узнать бы пора.
	За собою знать, как подвох.
	Но чужую сажу белить, —
	это знанье — о, не дай Бог
	собирать, ни с кем не делить.

            * * *

Один и сам себе не равен,
внимательный как никогда —
с пустых сознания окраин
видна природная орда.
	Представь такою, как она
	проявится в глазу мушином:
	как зелень для него черна,
	опасным смазанная жиром.
Глаза развёрнуты испугом.
Жизнь приняла, что ей легко
над крайним приподняться кругом
и убежать, как молоко.

            * * *

Птицы молчат.
Плотная тень на придымленной чаще.
День, омрачённый сходом неравных сил.
Тьма наступает, её холодящий чад.
Облачный край и отсвет его щадящий.
Мне ли не знать: ни разу не пощадил.

            * * *

Вот и ночь меня не лечит,
значит, я неизлечим.
И работает кузнечик
тихим счётчиком ночным.
	Слышишь ход и хор напрасный,
	значит, ночь. Перерасчёт.
	Дробный шум однообразный
	без движения течёт:
Чёт и нечет. Мы не лечим
ни молчанием лесным,
ни стрекочущим увечьем —
проникающим, сквозным

            * * *

	А чему тебя научит
	воздух паутинный?
	А тому, что мир паучий
	сплёл узор единый.
		А ещё он учит нас:
		воздух, воздуха не мучай.
		Узок муравьиный лаз.
	Испаряется летучий
	спирт, его запас.
Нет теперь меня нигде.
Вышел муравьиным лазом,
к необъятной пустоте
тонким волосом привязан.