Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2002, 4

Рабочие тетради 60-х годов

Публикация В.А. и О.А. Твардовских

1966 год

12.1.66.Пахра. —

Не шутки — распочать такую роскошную тетрадь-книгу из отличной бумаги в крупную “финскую” клетку для своих разношерстных, часто мелкотравчатых, прерывистых и беспорядочных записей, и я-таки — долго, много лет не мог на это отважиться. Все грезилось, что уж эта тетрадь — для особых и безусловных надобностей, что пойдет она с первой страницы набело, подо что-то такое-этакое, что, однако, никогда не является набело. Но не будем преувеличивать. Записи эти, при всей их литературной неполноценности, имеют для меня серьезное значение здоровой (или нездоровой) привычки, — во всяком случае, перерыв в записях всегда почти означает, что дела мои плохи, что у меня уже нет сил даже для них. Они приобретают серьезное вспомогательное и организующее значение особенно в пору, когда что-нибудь пишется, а когда не пишется, так это хоть фиксация тех моих журнальных и прочих мытарств, которые могут составить некий интерес на будущее, не говоря о ближайших практических надобностях: даты, цитаты и т.п.

Самый Новый год начался хорошо. Встретили мы его на даче — старик со старухой — вдвоем у камина и за столом, — наутро даже голова не болела, что было странно, но так.

Основные задачи и обузы, от которых не уйти в ближ[айшие] дни, недели и месяцы, по журналу и собственным авторским делам суть следующие:

1. Доведение до конца борьбы с Гидросельстроем (в смысле “гидры” бюрократизма по поводу прошлогодней статьи Троепольского “О реках, почвах и прочем”). На сегодня положение таково, что решением Совмина РСФСР выводы комиссии по этой статье признаны правильными, а статья признана вредной даже в видах борьбы народов, “сбросивших колониальное иго”, за свою экономическую самостоятельность и культуру1. Выводы — фальсификация и подтасовка фактов представителями “заинтересованных организаций”, о которых, собственно, и велась речь в статье. Решение Совмина — потаенное, принятое втихомолку, скорее всего — “в рабочем порядке”, во всяком случае, как говорят, без Г.И. Воронова2.

Превратив нынешнюю статью Тр[оепольско]го из слезливой и многословной размазни в дельный и неотразимый документ, идти к Воронову: так и так. Не обольщаюсь, не те времена, когда большое начальствующее лицо могло одним ударом повернуть все с головы на ноги или наоборот, но идти надо, больше делать нечего. На Гавриле Троепольском уже тень маниачества провинциального “правдоискателя”, — нервы, слезы и сопли3.

2. Дотерпение относительно Солженицына, рукописи которого уже в распоряжении мелентьевского отдела и розданы на прочтение “крупнейшим” (среди них, конечно, в первую очередь — Чаковский, Кожевников, Марков, Воронков, но есть и Федин, и Симонов, предлагали и мне, но я все читал, браковал или одобрял с необходимыми требованиями и сам предложил вниманию отдела протокол редколлегии и др[угие] материалы по роману “В круге первом”.

— Но вы не знаете еще его пьесы на военном материале.

— Но он ни мне, ни редакции не предлагал ее, и я не считаю возможным знакомиться с ней через посредство органов.

— А как же мы?

— Вы — другое дело, вы контролируете деятельность органов, это ваш служебный долг. А мне — это все равно, что читать письмо, которое не мне предназначалось.

— Вот и Симонов говорит, что он и роман будет читать лишь с согласия Солж[еницы]на, а наше положение… и т.д.

Симонов третьего дня сказал мне, что он готов прочесть роман и так. Я одобрил, т.к. роман был в редакции, был прочитан членами <редколлегии> и был передан на рецензии Сацу, Лифшицу. Мог быть передан и Симонову4.

Еще там были мои слова: хотим мы или не хотим этого, но мы решаем вопрос о судьбе писателя с огромным талантом, м[ожет] б[ыть], ошибающегося, и т.д., но писателя крупнейшего из всех на сегодня. Помянул и о том, что нынешнее положение Солж[еницы]на ужасное, что Павлов обозвал его публично “власовцем”, “уголовником” и, несмотря на то, что в свое время мною эта клевета была документально начисто опровергнута5, она продолжает висеть в атмосфере, а Солж[еницы]ну не дают сделать по этому поводу заявление в печати или как-нибудь иначе. Сказал и о его тяжелом материальном, в первую очередь жилищном <положении> нынешнем, об отсутствии сб[орни]ка его рассказов на родине, в то время как он издается и переиздается в соц[иалистических] и иных странах. — Думаю, что все то крайне неприятное и обидное, что выявил со своей стороны Солженицын по отношению ко мне в последние наши встречи в прошлом году, не отразилось ни в малейшей степени на моих суждениях о нем в отделе6.

3. Попытка — не пытка: собрать за последние, скажем, три года все высказывания тов. Павлова о лит[ерату]ре и искусстве и представить их в их несовместимости с линией партии в этих вопросах на рассмотрение Президиума ЦК КПСС. Не только о “Н[овом] М[ире]”, которому он всегда уделял особое внимание, но вообще. Это, м[ежду] пр[очим], присоветовал Симонов, собирающийся и сам что-то предпринять в этом направлении7. —

Вчера с Тендряковым отправил письмо Плучеку <в> Малеевку, откуда он, Плучек, приедет завтра, — после чего встретимся. Все более убеждаюсь в целесообразности моих пожеланий относительно обрамления спектакля главой “Смерть и воин”, из которой, как кто-то из чьей-то головы (голова-глава), родился “Теркин на том свете”8.

 

Вчерашняя церемония вручения медалей к 20-летию Победы, очень было трогательно то, как встретили типографщики, шофера и пр[очий] издательский люд меня, хоть неудержимое и неумеренное, чрезмернейшее славословие Грачева9 было до неловкости крайней. Я пожалел бы, если бы там, когда названа была моя фамилия, из залы ответили бы, что нету. Любопытно, что из ред[акции] “Известий” никого не было: они и питаются, и награждаются отдельно от рабочего класса и всякой мелкой сошки изд[ательст]ва. —

Ужасное вчерашнее признание Демента после его возвращения из горкома о его готовности, заявленной там инструктору, выступить в качестве общественного обвинителя на процессе Синявского. Правда, он оговорил эту готовность, согласие, нежеланием знакомиться с материалами следствия и “терцовскими” работами С[инявского], что, м[ожет] б[ыть], не позволит (дай бог!) воспользоваться суду его услугами, но то, что он дал согласие и обсуждал там другие возможные кандидатуры, — все это чудовищно. Нельзя отказать тем, кто решил, что грязь С[инявского] должен принять на себя Н[овый] М[ир], в сообразительности. А он хитрец и трус, хотя уже, казалось, и говорилось много и другими, что в последние годы, под воздействием разных факторов, в первую очередь — успехов Н[ового] мира, лестной причастности к этому “очагу”, он решительно эволюционировал в добрую сторону.

Мы — я, Кондр[атович], Закс — в один голос выразили свои недоумение и потрясенность его сообщением. Он вздулся и отказался даже выпить с нами рюмку водки по случаю медалей, организованную по инициативе женской части редакции. Что будет — бог весть, но, может быть, тут-то и хрустнет наш хребет. Если он-таки будет выступать на суде, мы предложим ему уйти из редколлегии до этого, — если он не подает заявление, придется мне принимать некое решение10. —

16.1.66.П[ахра]

Вчера хоронили на Ваганьковском Лебедева Вл[адимира] Сем[енови]ча1, — узнал о его смерти вчера же: позвонила мне с дачи М[ария] И[лларионовна], которой позвонил всеведущий Лев Р[оманович] Шейнин2. Поехали с Игорем к часу дня, там уже были люди, венки, увеличенный фотопортрет Вл.С. Мерзли мои эндартериитные ноги, вдова В[ладимира] С[еменовича], Надежда Даниловна, которую было ни за что не узнать (правда, и видел я ее как-то раз на одном из кремлевских банкетов) — так она постарела, рухнула за какие-нибудь 11/2—2 года, предложила зайти в “залу ожидания” при конторе кладбища. Потом позвали на панихиду, состоявшуюся на главной аллее и преградившую на время передвижение по ней. Все было очень пристойно, серьезно и сдержанно. Был даже П.Н. Поспелов, директор ИМЭЛ, где Вл[адимир] Сем[енович] числился после ухода из ЦК. Был Аджубей, демонстративно целовавший вдову3. Когда он здоровался со мной, пахнуло на морозе водочкой. Могила была приготовлена у самой почти стены старого обитого тесом домишки, м[ожет] б[ыть], сторожки. Второй раз не стал подходить к вдове, — дома ее еще ждала моя телеграмма, — носки отсырели, ноги мерзли, бил кашель на морозе, — поехали к Сацу — помянуть. Там я разулся, он дал мне свой плед под ноги, ботинки на батарею, выпили, закусили, прочли вслух (я) поэму Исаковского4. Машины у МИДа не оказалось, замерз, видимо, пришлось вызвать другую. Тому на обед дал 2 р., этому, оказавш[емуся] земляком, 3 р. У Саца я сказал (еще до кладбища), что имя Лебедева В.С. принадлежит истории литературы. Всецело ему, вопреки многим невозможностям, предубеждениям, прямому сопротивлению мрачных сил, принадлежит честь и заслуга “пробития” “Ивана Денисовича”, заключительных глав “Далей”, а затем “Теркина на том свете” через посредство Н[икиты] С[ергеевича], который сам по себе вряд ли бы пошел, скорее всего, не пошел бы на такие “единоличные акции”. Правда, под конец Вл[адимир] Сем[енович] оробел, начисто не принял “В круге первом”, и даже у него сорвались слова о том, что он жалеет о своей причастности к открытию Солженицына, но это было уже тогда, когда Н[икита] С[ергеевич] отказался от Солженицына (с появлением в его, Н.С., отсутствие паршивой статейки в “Правде”5) и когда Вл. Сем. знал и видел больше других, куда дело клонится. Помнится, на эти его слова я сказал, что он пожалеет о них под старость, но что моя признательность за все, что он сделал для журнала, меня лично и всей нашей литературы остается неизменной. Об этом у меня, кажется, было записано в предыдущих тетрадях6. Я ему долго не звонил, но, когда зашел он ко мне в Кунцевской больнице в прошлом году, мы обнялись, я его встретил со всем возможным расположением: как бы и не было ни нашего с ним крупного разговора, ни тех изменений в его судьбе, которые произошли за это время.

1. По делу Троепольского и “заинтересованных” организаций звонил Пысину Конс[тантину] Георг[иевичу]7, разговор принял крутой оборот, когда он и мне явно отказал дать копию выводов комиссии Куланчева, квалифицировавших статью как “вредную”. Я: “Вы просто боитесь выдать нам эту копию”. — Он: “Кого я боюсь, вас?” — Я: “Нет, не меня — читателей, общественность” и т.п. Вдруг он повернул: “Приходите ко мне, я вам все объясню”. Я с готовностью пошел навстречу. Прихожу назавтра, запасшись, между пр[очим], его именем-отчеством, а то уж очень фамилия неблагозвучная, кстати, его упр[ав]делами, с кот[орым] я говорил по телефону, — Тупицын — наверно, нужно было произнести Ту’пицын. Пустынные коридоры республиканского правительства на Делегатской, охрана, высоченные двери, кабинеты, тоскующие секретари и помощники. Принял меня как старого доброго приятеля, тотчас на ты, начал рассказывать мне свою автобиографию — ШКМ, педтехникум, учительство в родной сельской школе, агрофак университета, канд[идатская] диссертация, защищенная в бытность его, кажется, секретарем райкома, на тему о селекции Тагильской породы молочного скота и т.д. Я едва ввернул словечко о воронежском пейзаже, когда речь пошла об Алтае, где он проработал 15 лет секретарем обкома партии. Кнопка, входит помощник с заготовленной копией выводов… Пошли комментарии явно иного толка, чем вчерашние его суждения обо всем этом деле. Оказывается, что Троепольский прав в одном, другом, третьем, но и он “немножко” (именно это слово!) слишком, т[ак] ск[азать], очернил все “заинтересованные организации”, — не надо так огулом, конечно, обл[астные] орг[анизации] нужно критиковать, они допустили такие-то промахи, но ведь это дело имеет резонанс за границей, слаборазвитые народы могут предпочесть нашей помощи американскую и т.п. Словом, мы расстались чуть ли не с объятиями, он лишь просил, чтобы мы не утверждали, что пойменных земель вообще не нужно трогать, — трогать нужно, в Австралии 1 кг азота на луговых угодьях дает 1 кг масла сливочного. Я убежден, что все дело в стремлении замять дело, не вынести из избы сор. Есть план подключить к этой истории С. Залыгина, который третьего дня был в редакции и еще зайдет завтра, — ему все книги в руки — специалист и имеет преимущества второго голоса литератора по этой теме8.

 

Ни магнитофонной пленки, обещанной “Юностью”, ни копии стенограммы подлой речи Павлова не дождался, что-то застопорилось. Преображ[енский] сказал что-то даже о возможности смытия записи. Я переспросил: мол, чтобы речи как бы не было? — “Да, да, именно так”… Если это так, то можно предположить, что Павлову попало все же за эту хулиганскую речь, о которой столько слухов9.

17.1.66.П[ахра]

Собираясь сделать выписки из писем Т. Манна в № 11 “Ин[остранной] лит[ерату]ры”1, хотел записать в конце или в начале, что велик соблазн такого присвоения чужих прекрасных мыслей в прекрасном словесном построении, — точно это ты такой умный и тонкий. Но подумал и о том, что такое “присвоение” отчасти правомерно, когда добрые зерна ложатся в подготовленную почву, т.е. когда сложившиеся мысли другого — кто бы он ни был — уже в какой-то степени и твои. При вторичном прочтении нашел у него же и об этом. Письмо критику Юлиусу Бабу от 31 авг. 1910 г., года моего рождения: “Многим в этой статье я был потрясен так, как только можешь быть потрясен, когда из чужих уст слышишь вдруг то, что долго составляло часть немой подоплеки всех твоих мыслей и дел…”.

Там же, м[ежду] пр[очим]: “Самое прекрасное место в Вашей статье — это слова о “социально-воспитанной напряженности духа. Пластика хорошая вещь. Но есть что-то великолепное в критическом слове, не правда ли?”

Курту Мартенсу — 1906 г.

“Разве нужно петь дифирамбы, чтобы слыть жизнеутверждающим автором? Любая хорошая книга, написанная против жизни, — это все-таки — обольщение жизнью…”

“Я утверждаю, что способность выдумывать персонажей и интриги не является критерием писательского дарования… Я утверждаю, что тот, у кого за душой нет ничего, кроме “выдумки”, не так уж далек от бульварной беллетристики. Я утверждаю, что величайшие писатели никогда в жизни ничего не выдумывали, а только наполняли своей душой и преобразовывали уже известное. Я утверждаю, что творчество Толстого по меньшей мере столь же строго автобиографично, как и мое крошечное.

…Я не говорю: писатель имеет право писать портреты людей. Такое право недоказуемо. Что выдающиеся писатели во все времена на него притязали — факт установленный. Я хочу этот факт оправдать. Я хочу указать на ошибочность практического отождествления действительности с ее художественным изображением. Я хочу, чтобы произведение искусства рассматривалось как нечто абсолютное, не подлежащее дискуссии с житейской точки зрения…

Я аскет, поскольку моя совесть требует от меня работы как противоположности наслаждения и “счастья” — тем хуже для меня, потому что я не очень работоспособен. Вряд ли, следовательно, меня можно назвать аскетом в каком-либо другом смысле, кроме такого: “Стремлюсь ли я к счастью? Я стремлюсь к своему труду!” Я не доверяю наслаждению, я не доверяю счастью, я считаю их непродуктивными. Я думаю, что сегодня нельзя быть слугой двух господ — наслаждения и искусства, что для этого мы недостаточно сильны и совершенны. Я не думаю, что сегодня можно быть бонвиваном и в то же время художником. Надо выбирать одно из двух, и моя совесть выбирает работу.

Нарушения ведут к тяжелым нравственным страданиям, хотя “наслаждения” бывают разные, напр[имер], потребность дружеского общения, иллюзия юношеской беззаботности и т.п.

…Ты говоришь, что когда-нибудь, если я чего-то достигну, я буду вызывать больше холодного уважения, чем сердечной любви. Дорогой друг, это неправда. Конечно, если ты скажешь это людям еще раз-другой, они поверят тебе. Если ты еще раз-другой изобразишь меня писателем озлобленным, холодным, язвительным и безродным, то, пожалуй, с любовью и прочим дело будет обстоять так, как ты предсказываешь. До сих пор все было иначе”.

Любопытно, что при всей своей убежденности в самостоятельной силе искусства он не игнорирует значения предубежденности восприятия явлений искусства. Ляпнет кто-нибудь, а кто-нибудь повторит, что “Т[еркин] на т[ом] св[ете]” — уход от “жизни”, и пошло надолго, а на ближайшее время непреодолимо такое не то что суждение, а дурное поветрие”.

Филиппу Виткопу — 1917 г.

“Я много читаю, перечитываю от корки до корки “Войну и мир”, по сути, новую для меня книгу, потому что я читал ее только один раз в незрелом возрасте. Какое могучее произведение! Таких больше уже не пишут. И как я люблю все русское. Как веселит меня его противоположность французскости и его презрение к ней, с которым встречаешься в русской литературе на каждом шагу! Насколько ближе друг другу русская и немецкая человечность (гм-гм! — А.Т.). Мое многолетнее искреннее желание — согласие и союз с Россией”.

Йозефу Понтену — 1919 г.

“О политике лучше не начинать. Я разделяю Ваши чувства и, пожалуй, не желал бы, чтобы эта тошнотворно-лицемерная демократия поумнела благодаря венгерским событиям (провозглашение Венг[ерской] Сов[етской] рес[публики]), взволновавшим меня до глубины души. Пускай бы они все обострили до крайности. У нас тоже можно со дня на день ждать слияния национального возмущения и большевизма. В “коммунизме”, как я его понимаю, есть много хорошего и человечного. Его конечная цель — вообще уничтожить государство, которое всегда будет государством силы, очеловечить и оздоровить мир его деполитизацией. Кто может быть по существу против этого? Только чур меня тоже и еще раз чур меня от “пролетарской культуры”.

Б. Фучику — 1932 г.

“Кто заявляет о своей верности европейскому мышлению, того сегодня сразу же тривиально упрекают в безродности. Поэтому, вероятно, хорошо, что я чувствую себя лучшим немцем, чем многие из тех, кто ругает меня за мой европеизм.

…В молодости я вобрал в себя многое из духовного и художественного мира русского Востока и не избежал огромного влияния, которое оказал Достоевский на всю Европу. Но и тут лично мне были ближе писатели, испытавшие влияние Запада (как будто Дост[оевский] не испытал этого влияния! — А.Т.), такие, как Толстой и Тургенев…

Я не решился бы огульно назвать славянское начало анархическим и разрушительным хотя бы по той причине, что понятие разрушительности очень неопределенно и отдает буржуазной трусостью, которая не представляет собой духовной ценности. То, что называют разрушительным, бывает часто направлено не против жизни, а на освежение и обновление жизни.

Я считаю искусство изначальным феноменом, который ни при каких обстоятельствах не перестанет существовать, а художника как форму бытия — бессмертным. Если взглянуть на себя самого, то художественное изображение — насколько естественный, настолько непременный для меня вид жизнедеятельности, что я не в силах поверить, чтобы даже самое-самое утилитарное, самое механизированное общество смогло когда-либо истребить тип, разновидностью которого я являюсь. Было время, когда один великий человек, Шиллер, мог сказать: человек лишь тогда вполне человек, когда он играет. В такие серьезные и трудные времена, как наше, это звучит фривольно, и все-таки я уверен, что та священная и освобождающая игра, которую называют искусством, всегда будет необходима человеку, чтобы он чувствовал себя действительно человеком.

Ни один художник, спору нет, не видит наперед плана своей жизни и не знает заранее всего материала, над которым он будет работать в ходе времени. Но большей частью ему удается установить связь между отдельными своими детищами, отмечая, что ростки всякого последующего произведения содержатся уже в предшествующем, и все больше и больше убеждаясь в том, что все исходит из какого-то личного центра и в конечном счете само собой образует естественное единство”.

Это как раз для моей статьи о “Далях” и “Т[еркине] на т[ом] свете”!

“Я думаю, что переживания детства, которые и вообще-то оказывают такое решающее влияние на склад человека, играют в артистической жизни большую роль и уж как раз творчество любого писателя обильно питают мотивами и впечатлениями. Во всяком случае, относительно меня такое утверждение совершенно справедливо. Характерно, что и в автобиографиях, и в автобиографических романах детство обычно — самая поэтическая и свежая часть. Музыку я всегда страстно любил и считаю ее в известной мере классическим образцом искусства вообще. Я всегда считал свой талант неким видоизменением музыкантства и воспринимаю художественную форму романа как своего рода симфонию, как ткань идей и музыкальное построение (“Волшебная гора”). В музыке ближе всего мне всегда была немецкая романтика, но... и Шопен, и опять-таки с давних пор я питаю решительную симпатию к славянину Чайковскому, от которого… Стравинский, чье искусство вызывает у меня живой интерес”.

(18.1.66.П.)

Эдуарду Корроди — 1936 г. (По поводу его статьи “Немецкая литература в эмигрантском зеркале”.)

“Нельзя быть немцем, будучи националистом. Что же касается немецкого антисемитизма, или антисемитизма немецких правителей, то духовно он направлен вовсе не против евреев или не только против них; он направлен, как все ясней и ясней обнаруживается, против христианско-античных основ европейской цивилизации: он представляет собой — символизированную <попытку>, кстати сказать, выходом из Лиги Наций <попытку> сбросить узы цивилизации, грозящую ужасным, гибельным разрывом между страной Гете и остальным миром.

Твердая, каждодневно питаемая и подкрепляемая тысячами человеческих нравственных и эстетических наблюдений и впечатлений убежденность, что от нынешнего немецкого режима нельзя ждать ничего хорошего ни для Германии, ни для мира, — эта убежденность заставила меня покинуть страну, с духовными традициями которой я связан более глубокими корнями, чем те, кто вот уже три года никак не решится лишить меня звания немца на глазах у всего мира. И я до глубины души уверен, что поступил правильно и перед лицом современников, и перед лицом потомков”*.

Господину Кинбергеру — 1937 г.

“…Но плохо Вы знаете и меня, если, восхищаясь эстетической стороной моего творчества, пренебрегаете нравственными его предпосылками, без которых оно немыслимо, и считаете меня способным отречься от них из снобизма в такое время, как наше, когда дело идет не о “парламентаризме”, а о человеке и его духовной чести. Я открыто прошу избавить меня от всякого почитания, не видящего и не учитывающего органической связи между всем тем, что я делал как художник, и нынешней моей позицией борьбы против Третьей империи”.

Уильяму Эрлу Синджеру — изв[естный] амер[иканский] портретист — 1944 г.

“Мы много говорили об искусстве, когда Вы писали меня… о его единстве и о том, что во всех его разновидностях, будь то живопись, поэзия, музыка или ваянье, дело идет по существу об одном и том же: о порядке, организации, форме, о выразительности, о гармонии, о новом и добром, об усилении ощущения жизни посредством того, что называют очень туманным словом “прекрасное”. Но, кажется, мы так и не сказали, в чем, собственно, состоит главный инстинкт искусства и художника, их сокровеннейшая потребность и цель. Это длительность. Это стремление увековечить вещь, опыт, видения, страдания и радости, мир, каким он предстал художнику, а тем самым и свое “я”, свою жизнь. Художник — прирожденный противник смерти, бренности.

Его цель — не слава, а нечто более высокое, по отношению к чему слава всего только несущественная потребность, — бессмертие”.

Вальтеру фон Моло — 1945 г. (По поводу предложений вернуться в Германию.)

“Прямо скажу, я не вижу причины отказываться от выгод моего странного жребия, после того как я испил до дна чашу его невыгод. Не вижу потому, что не вижу, какую службу смог бы я сослужить немецкому народу (вернувшись в Германию) и какую не смог бы ему сослужить, находясь в Калифорнии.

Что все сложилось так, как сложилось — дело не моих рук. Вот уж нет! Это следствие характера и судьбы немецкого народа — народа достаточно замечательного, достаточно трагически интересного, чтобы по его милости многое вытерпеть, многое снести. Но уж и с результатами тоже нужно считаться, и нельзя сводить дело к банальному: “Вернись, все прощено!”

Избави меня бог от самодовольства. Нам за границей легко было вести себя добродетельно и говорить Гитлеру все, что мы думаем. Я не хочу ни в кого бросать камень. Я только робею и “дичусь”, как говорят о маленьких детях. Да, за все эти годы Германия стала мне все-таки очень чужой: это, согласитесь, страна, способная вызывать опасения. Я не скрываю, что боюсь немецких руин — каменных и человеческих. И я боюсь, что тому, кто пережил этот шабаш ведьм на чужбине, и вам, которые плясали под дудку дьявола, понять друг друга будет не так-то легко. Могу ли я быть равнодушным к полным долго таившейся преданности приветственным письмам, приходящим сейчас ко мне из Германии! Это для меня настоящая, самая трогательная отрада. Но радость мою по поводу этих писем несколько умаляет не только мысль, что, победи Гитлер, ни одно из них не было бы написано, но и некоторая нечуткость, некоторая бесчувственность, в них сквозящая, заметная хотя бы даже в той наивной непосредственности, с какой возобновляется прерванный разговор, — как будто этих двенадцати лет вообще не было.

…Непозволительно, невозможно было заниматься “культурой” в Германии, покуда кругом творилось то, о чем мы знаем. Это означало прикрашивать деградацию, украшать преступление. Одной из мук, которые мы терпели, было видеть, как немецкий дух, немецкое искусство неизменно покрывали самое настоящее изуверство и помогали ему… Ездить по путевке Геббельса в Венгрию или какую-нибудь другую немецко-европейскую страну и, выступая с умными докладами, вести культурную пропаганду в пользу Третьей империи — не скажу, что это было гнусно, а скажу только, что я этого не понимаю и что со многими мне страшно увидеться вновь.

…Но… все это только одна сторона дела…

Но куда деться от того факта, что мои корни там, что несмотря на все свое плодотворное восхищение чужим, я живу и творю в немецкой традиции, если даже время и не позволило моему творчеству стать чем-то другим, нежели затухающим и уже полународным отголоском великой немецкой культуры”.

Рудольфу В. Бецику — 1945 г. (По поводу его ходатайства о брате, Г.Ф. Блунке, поэте, занимавшем при Гитлере пост председателя “Имперской палаты по делам печати”).

“Придется нам, пожалуй, утешиться тем, что английские лагеря безусловно отличаются от нацистских концентрационных лагерей, в одном из которых томился такой человек, как Эрнст Вихерт, без какого-то ни было протеста со стороны его коллег в Германии…”

Гансу Фридриху Блунку — 1946 г.

“Мое высказывание о Вас было совершенно случайным, непреднамеренным, оно вызвано только прямым вопросом. Я должен был просто ответить Вашему брату, а ответить я мог только, что мне, так демонстративно порвавшему с Третьей империей, было бы совсем не к лицу ходатайствовать перед оккупационными властями за представителя литературы и видного деятеля этой “империи”.

…Только в Германии совершенно не понимают такой солидарности, такой гордости, такой смелости, которые нужны, чтобы протестовать или стать на чью-либо сторону. Слишком велика зато там готовность стать на сторону явного зла — покуда кажется, что “история” подтверждает его правоту. Но писателю поэтому следовало бы знать, что, хотя жизнь и со многим мирится, безнравственности совершенной она не терпит”.

“Ин[остранная] лит[ерату]ра”, №11, 1965.

В тот же день.

Выписки из Т. Манна закончены с 5 до 7 утра, когда встал с нахлынувшей вдруг решительностью ехать и сегодня в Москву, звонить к Демичеву1, проситься на прием, идти говорить, убеждать, что “дело Синявского” приобретает наихудший оборот из тех, что можно было бы предположить в самом плохом случае. Все это под влиянием “откликов” во вчерашних “Известиях” на статью дурака и мерзавца Еремина2. Таким способом, уже не однажды приносившим нам огромный вред, этой шумихой вокруг имени заключенного, этой “мобилизацией общественного мнения” можно успешно добиться только тех результатов, которые менее всего входили в расчет затеявших это дело политических умов. Т.е., во-первых, продемонстрировать перед нашими зарубежными недругами нашу уязвленность “пасквилями”, наши опасения, что они угрожают нам “потрясением основ”, во-вторых, породить тягостное недоумение и растерянность у друзей и, наконец, у себя дома поднять еще выше градус тревоги в сознании людей, не ошибающихся относительно сходных черт всей кампании с крайними образцами слишком памятных времен. Даже фамилии с маленькой буквы!

Чтобы успокоиться, стал переписывать подчеркнутые места из Т. Манна, находя, впрочем, в этом какое-то горькое упоение, точно сам все так обдумал, оценил и изложил. Впервые, может быть, хоть и не сегодня, но сразу при чтении этих писем подумал о том, какая нагрузка еще эта ответственность сознательного человека, да еще литератора, “представителя” за все, что творится. Нет, не отмахнешься, не отсидишься, не спасешься — потом стыдно будет и страшно и “история” не поможет. А что делать? Объяснять Демичеву? Будто ему не ясно. Будто идеологический процесс мог быть подготовлен без него. И еще: упорное с разных концов навязывание этих мазуриков “Новому миру” наводит в совокупности с мероприятиями в отношении Солженицына и пр[очими] радостями вроде речи Павлова и мытарств спектакля в театре Сатиры на весьма определенные соображения. Это все направлено в одну точку — в “Н[овый] м[ир]”, в меня. Конечно, все разъяснится и определится с XXIII съездом — каким бы он ни был. И м[ожет] б[ыть], еще до него, т.е. как только буду обойден избранием в делегаты съезда.

Странно представить себе, что этим людям из отделов не понятно, что Синявский, достойный презрения и общественного остракизма, будучи арестован (а в перспективе осужден), выигрывает не только в мнении “Запада”. Сила и разум должны были бы проявиться в том, что мы не увидели бы оснований для репрессии, а покарали бы великолепным презрением к нему и его заказчикам, — а во мнении друзей как бы выиграли! Но м[ожет] б[ыть], м[ожет] б[ыть], эти соображения просто не приходят им в голову…

19.1.66.П[ахра]

Еще раз попробовал читать “Палату № 7”, не дочитал — противно. Все там есть, что нередко говорим и думаем почти все мы, но вывалено это с такой неразборчивостью не то, что в выражениях, но с какой-то холуйской готовностью сообщить “туда” как можно больше гадостей о советской власти, марксизме и коммунизме, — напр[имер], милиция попросту называется полицией (это еще самое невинное переименование!), что становится, во-первых, скучно от этого однообразного нагнетания “фактов”, во-вторых, видишь, что бездарность несостоятельна всегда, даже если она прикасается к самым ужасающим и в основе своей действительным фактам. Все это — сумбурный, многословный монолог “пациента”, объясняющего свое местонахождение в психбольнице историческим перерождением социализма в фашизм и уже ничего не желающего знать, кроме того, что “местонахождение” имеет свои привилегии — безнаказанность любой брехни.

Но можно подумать и так: почему этот автор, печатающий под своей фамилией, на русском языке откровенные призывы к свержению нынешнего строя и предъявляющий самые немыслимые (какая уж “сатира”, какой “пасквиль”) обвинения, — автор этот на свободе, живет в писательском доме, получает, как говорят, доллары и ничего с ним не делается. М[ожет] б[ыть], конечно, это крайнее предположение, дело в том, что он не является “сотрудником” “Н[ового] М[ира]”, никак его не приписать сюда1. —

В тот же день.

Принялся за “Отца и сына”2. Кажется, пойдет — всегда мне важно найти какое-то начало, набросанное раньше и уже подзабытое. Это должна быть дополнительная глава к “Далям”, освещающая еще один, и существеннейший, “сектор” нашего общественного бытия и моей собственной судьбы. Без этого “Дали” — картина обрезанная.

 

Снег, погнувший березки, поломавший сучья (огромные) сосен, влажно-пушистый, он не был сдут с деревьев начисто, а только встряхнут, потревожен и прихвачен морозом — где сколько осталось отдельными комьями самой причудливой формы, — в виде то зайца, то маленького мишки, то белки, то просто там комом, висящим иногда на одном погнутом прутике. На березах густое грачиное поселение с полуразоренными гнездами.

Эти комья или шапки, припушенные новым и новым снегом, такие крупные и тяжелые.

Вчера утаптывал снег вокруг стволов яблонь от мышей. Даже когда мне ото всего тошно, вспоминаю, что у меня четыре вновь посаженные семилетние яблони — в ямах, с таким трудом заготовленных на месте выкорчеванных березок — представится, как придет весна, сядет земелька, оживут обрубленные с толком корни, вцепятся в землю, а кроны я еще подрежу и т.д. А еще четыре взрослые у меня по второму году пойдут, — уже могут зацвести. Стариковские радости, но они мне знакомы и радостны с отроческих лет. М[ожет] б[ыть], в этих моих привязанностях наиболее смыкаются в моей натуре — детство и зрелость, клонящаяся уже к старости. —

21.1.66.М[осква]

(в “Зап[исную] кн[ижку]”)

Ночью все раны больнее болят, —

Так уж оно полагается, что ли,

Чтобы другим не услышать, солдат,

Как ты в ночи подвываешь от боли.

Словно за тысячи верст от тебя

Все эти спящие добрые люди,

Взапуски, всяк по иному хрипя,

Гимны поют табаку и простуде —

Тот на свистульке, а тот на трубе, —

Утром забудется слово упрека:

Не виноваты они, что тебе

Было так больно и так одиноко1.

22.1.66.П[ахра]

Кажется, пошло про “отца” и “сына”. Во всяком случае, вряд ли я когда до сих пор брался за самое свое личное-переличное в такой прямой необходимости с очень и очень неличным, что составляет сейчас, м[ожет] б[ыть], главную тревогу и ближайшую проблему нашего развития. Только бы не перегреть предчувствием удачи. И пусть оно будет внешне рассудительно, рационально, эмоциональность за всем этим будет, не может не быть достаточно.

 

Третьего дня смотрел со своими “Обыкновенный фашизм” Ромма. Серьезное впечатление — как-никак кинодокументы, большею частью созданные не для их нынешнего использования. Фильм столько же антикультовый, сколько антифашистский. Но если бы уподобления при выборе кадров, кусков делались чуть грубее — это было бы нехорошо. Представляю, как не хотелось некоторым товарищам разрешать этот фильм, но деваться было некуда: или возражать против усугубления авторитарной сущности гитлеризма, “тенденциозности”, или сделать вид, что тут ничто ничего не напоминает. Смягчить? Документы!1 Статья 3. Кедриной в “Л[итературной] Г[азете]” (“плагиат”)2.

23.1. (вторник) еще один просмотр “Теркина на том свете”. Возможно, на этот раз будет публика — конечно, приглашенная. По письму Плучек ничего покамест не сделал (“вы реалист, я заматерелый формалист, не вижу, как пойти от гл[авы] “Смерть и воин”), но просил “наложить швы” в отмеченных мною местах разрушения строфы. Сделал кое-как.

В сущности — этот просмотр уже должен привести к какому-то решению, т.е. разрешению спектакля или запрету. Но скорее всего будет действовать испытанная тактика оттяжки, уклонений, частных претензий. Все равно это одна из вышеназванных операций “холодной войны” против меня и “Н[ового] М[ира]”. Вот уж воистину, мечтая с юности о своем литературном пути, не предполагал очутиться в таком политическом фокусе!

 

24.I.66.П[ахра]

После небольшого вчерашнего был немного не в форме — не стал переписывать то, что на листах, в тетрадку. Посмотрел, очень кстати, “Так это было” — из 95 строф погасил 20, отболевших вполне. Совершенно ясно, что между той главой и нынешней большая дистанция, многое мне тогда не было так ясно, как теперь, многое попросту подтянуто к тогдашним понятиям дня.

“Отболевание” — это очень существенный творческий процесс и показатель; что соврешь, то отболевает, просится вон. В “Теркине” первом почти нет, в “Т[еркине] на т[ом] св[ете]” явно отболели опущенные Плучеком строфы (типы того света из прежнего (54 г.) варианта).

Завтра еще один просмотр. Беспокойно. Нет многих нужных людей — впрочем, не угадаешь, кто нужный.

 

Еще и еще добавляется снегу — на балконе сугробы, под окном кухни снежная гора — уже некуда кидать.

 

Несомненно, что в голове все время что-то работается само по себе — откладывается, укладывается, сцепляется, иначе непонятно было бы, откуда что берется, — невозможно представить себе полный самоконтроль и обзор этого “хозяйства”. М[ожет] б[ыть], это имеет элементарное научное объяснение, м[ожет] б[ыть], это т[ак] наз[ываемое] подсознание.

13.II.66.П[ахра]

Главнейшее в этот промежуток — 1. Просмотр спектакля (чел[овек] до 600), вслед за которым разрешение и три “премьеры” 4, 6, 10 февраля. На них не был не только по обстоятельствам “штопора”, но и сознательно: не подогревать своим присутствием и не выходить еще раз для публичных целований с Плучеком и Папановым. Последний спектакль (10.II) имел, как рассказывают, накладки. Новиков был, по-видимому, выпившим, м[ожет] б[ыть], и Папанов, т.к. сбивались, забывали1. А между тем на этом спектакле уже были братья-режиссеры и т.п. люди, которым успех этого спектакля — нож острый. Они пришли увидеть его недостатки и увидели их без труда (“шурале” и т.п.). Говорят, был на спектакле А.И. Микоян. В целом сошло, как говорят, прилично, но не на уровне первых двух премьер. Это тем более прискорбно, что тут-то и подступили события, связанные с процессом Синявского2. Ничего не хочется записывать, а есть чего. Снег, снег, трезвость, ужас при мысли, что к чему, — нет, не ужас, а тоска. — Вот и слава богу, что верстка ждет, читать нужно. —

15.II.66.П.[ахра] 6 ч. утра

Семь и пять лет со строгим режимом. Накануне еще требование прокурора казалось нарочито завышенным, все ждали еще чего-то1. Результат: обычные мои слова на эту тему, что С[инявский] и Д[аниэль] не вызывают не только сочувствия, но, наоборот, достойны презрения и т.п., — слова эти как-то погасли во мне. 7 и 5 строгого режима. Речь уже не о “трудностях” в связи с моей “должностью” в Конгрессе, не о “контактах”, — о непосредственно внутреннем нашем бытии. Вот уже есть нечто, о чем в более или менее широком кругу нельзя, нечто из той ужасной памяти (вот тебе и “зарубка”)2, нечто холодное и тяжкое, что в раскладку падает на все наши души, кроме, конечно, тех, что желали и ждали такой атмосферы. В сущности, ничего не хочется делать, можно сказать, что и жить не хочется: если это поворот к “тому”, то, право, остается существовать. Но, конечно, вряд ли это действительно “поворот” — просто бездна слепоты и глупости невежд (а это не то ли самое?).

Нет, это не эмоциональный всплеск, не безоглядное раздражение против этих двух мазуриков, — это сознательная акция: припугнуть, шугануть, “подтянуть”, подкрутить гайку.

Прочел в эти дни Н. Бердяева “Истоки и смысл русского коммунизма” и нашел во многих его наблюдениях и заключениях прямо-таки совпадения с тем, что без всяких Бердяевых приходило из самой действительности и о чем случалось говорить и даже писать. Конечно, никаких совпадений с его христианствующей концепцией.

 

Вчера с ночи опять снег, новый снег по крайней мере в полметра, снег, что, по выражению Евг[ения] Антоныча3, “заполнил все закрома”. С утра вчера разгребался, пробивался в этом новом снегу — работа, что в иную пору давала бы такое наполнение души хлопотливой радостью, когда люди с нарочитым сгущением “беды” говорят о небывалом за многие зимы снегопаде, вовсе не считая его бедой, — это не то что мороз небывалый и опасный. — О чем и когда смогу писать? Ж[урна]л, естественно, будет продолжать свое дело, но уже без того подъема, без той веселой отваги, без той веры и решимости идти “на вы”, только бы удержаться, уберечься от стыдных слов, а так — пусть будет “академичность”, читабельность, пусть по обочинам, только бы не прямо в болото. А вообще нужно реально себе представлять — не забывать, что процесс С[инявского] и Д[аниэля], как это одновременно с нами заметили и там, на Западе, не ради них одних и не главным образом из-за них затеян был и не на этом все кончится. Нужно быть готовым и к свертыванию манаток, что, впрочем, соответствует настроению. —

Сын за отца не отвечает —
Пять этих слов за дымкой дней
Как бы рубеж обозначают
Судьбы нередкостной моей.

Вам из другого поколенья
Едва ль постичь до глубины
Тех слов (нежданных) откровенье
Для нас, виновных без вины.

Их обронил в кремлевском зале
Он сам, кто был (для всех одним),
Кого народы величали
На торжествах отцом родным.

Негромко сказанные с места
Пять этих слов вошли в сердца
Как бы глаголом манифеста:
Сын — не ответчик за отца…

Вам, детям времени иного,
Должно быть, только страшен он —
Закон, что нам был уготован
Как будто с варварских времен.

Вам трын-трава в любой анкете
Параграф тот сторожевой:
Кем был до вас еще на свете
Отец ваш, мертвый иль живой.

В часу полуночных собраний
Вас не мытарил тот вопрос.
Ведь вы отца не выбирали —
Ответ по-нынешнему прост.

Но в те года и пятилетки, 
Кому — случись — не повезло, —
Для несмываемой отметки
Подставь безропотно чело.

И со стыдом и мукой жгучей
Носи, чтоб знали, кто таков.
Будь под рукой (всегда) — на случай
Нехватки классовых врагов.

И сам проси по форме слова,
Клейменый, заклейми отца
И будь готов услышать снова,
Что заклеймил не до конца.

И, отбывая срам публичный,
Ты не посетуй в горький час,
Что даже друг твой закадычный
При этом не поднимет глаз.

И толку нету — как да что там,
Пусть всем известно обо всем:
Что ты давно покончил счеты
С твоим — по жребию — отцом;

Что сам собой еще мальчишкой
Отцовской воле предпочел
Тот путь, куда манили книжки,
И школьный дом, и комсомол.

Нет, здесь, куда ты половодьем
Самой эпохи был влеком,
Ты именуешься отродьем,
Не сыном даже, а сынком.

Но, может быть, еще (больнее)
Эпоха с теми обошлась,
Чей и отец не спорил с нею
И воевал за эту власть.

И на колхозный выгон вешний
Коня с коровой приводил,
И только в перечень поспешный,
В кромешный список угодил.

И в полночь — с розвальней навалом —
С детьми, с узлами — в эшелон,
Уже заочно за Уралом
Землей и небом наделен…

Сын за отца не отвечает.
С тебя тот знак отныне снят.
От счастья плачь: не ждал, не чаял —
И вдруг, как все, не виноват.

В эпоху доблестных походов
В рядах обрел права бойца.
Благодари отца народов,
Что он простил тебе отца.

С такой (бесспорностью) нежданной
Решил вопрос, как будто он
Не свой, а чей-то злой и странный
Узрел и отменил закон.

Ох, он умел без оговорок,
Когда не в шутку припечет,
Своих просчетов грозный ворох
Вдруг отнести на чей-то счет.

На чье-то недопостиженье
Того (в чем дела весь секрет),
На чье-то головокруженье
От им предсказанных побед.

Так он едва пожал плечами:
Мол, разве это невдомек: (кому-то)
Сын за отца не отвечает. —
А если сын ответить мог?

Ответить — пусть не из науки,
Пусть не с того зайдя конца,
А только, может, вспомнив руки,
Что были у его отца, —

(В развилках) жил и сухожилий,
В узлах поскрюченных перстов.
Отец, бывало, как чужие,
Садясь к столу, их клал на стол.

То были руки жесткой доли —
Он их не мог ни сжать в кулак,
Ни разогнуть, открыв ладони, —
Не гнулись — подлинно кулак!

Кулак! Должно быть, с тем расчетом
Горбел над вольною землей,
Кропил своим бесплатным потом,
(Смыкал) над ней зарю с зарей.

И от себя еще добавлю,
Что, может, в час беды его —
Его мужицкое тщеславье
Свое справляло торжество.

В час той беды, забыв о сыне,
Чья доля будет нелегка,
Он тешил тем свою гордыню,
Что все ж сошел за кулака…

Нам за него пришлось ответить
И отвечаем до сих пор.

И культу личности он лично
Провозгласил бы вдруг отбой.

(Всей) жизни (пламенем и) дрожью,
Что согревает в жилах кровь,
Скажу, молчи, не прекословь:
Кто ложь покрыл однажды ложью,
Тот лгать обязан вновь и вновь…

 

В “Правде” указаны только Большой, Малый, МХАТ, Кремлевский — других театров нет. Но в “Вечерке” вчера было4. —

16.II.66.П[ахра]

Вчерашний день в редакции — от верстки Ч. Айтматова1 отвлек Игорь Виноградов, подробно и четко рассказавший по своим записям о последних речах подсудимых. Оба опять-таки, признавая заслуживающими наказания свои “действия” в смысле использования зарубежной трибуны, решительно (С[инявский] с безнадежностью и отчаянием, Д[аниэль] более твердо) отрицали инкриминируемый их сочинениям антисоветский смысл. Говорили о том, что суд не слышит их объяснений, не опровергает их, лишь повторяя на разные голоса одни и те же цитаты, выхваченные из контекста, несмотря на то, что они, подсудимые, уже 10 и 20 раз объясняли, что криминальные слова и выражения принадлежат персонажам, а не авторской речи, и т.д.2

Мы сидели вчетвером: я, Кондратович, Виноградов, Лакшин (Закс3 то заходил, то выходил), мы уже не острили, не смеялись, как бывало, а только с горечью и тревогой говорили о том, что дело дрянь. Это была реальность ужасного по существу поворота вещей, в которой уже не оставалось места каким-либо обнадеживающим предположениям… Еще в субботу женам подсудимых было сказано, чтобы они озаботились приготовлением теплых вещей (хотя, казалось бы, суд еще не вынес приговора). 7 и 5 лет “в колониях строгого режима” предстояли в тех краях, где главное — теплые вещи. Конечно, это гуманно, что есть возможность хоть передать эти вещи, чего в былые времена не могло быть. Да что говорить: сколько людей в те былые времена сочли бы за счастье, если бы у них была возможность быть услышанными кем-либо, кроме членов “троек”, если бы они могли видеть своих жен, знать, что они их видят и слышат. Что говорить! Но не будем переоценивать и эту “гласность” — суд не испытывал ни малейшего воздействия этой “гласности” на ход дела (разве что поддержку своей неправоты и беззаконности со стороны тех же “общественных обвинителей”) и шел, не отклоняясь, к завершению постановки, к заранее известному приговору, на который не могло ничто повлиять.

Вошел в редакцию, здороваюсь, все как обычно, С[офья] Х[анановна]4 встает открыть мне кабинет, все как обычно, только о чем-то ни слова, что у всех на уме и на душе. Как не говорят о покойниках.

Прерывая наши невеселые суждения в связи с информацией Виноградова, я сказал, что все же журнал, покамест, выпускать нужно, займемся, мол, Айтматовым, и мы занялись, обсудили мои предложения насчет купюр, меня связали с Айтматовым по телефону, все уложилось, Айтматов еще уступил. Но все это было только так. Обсуждали заглавие для повести Можаева5, но все только так, для порядка. Как-то вдруг потускнело значение нашей работы, нашего “либерализма”, как выражаются на Западе, всего того, что вызывало такую почту, такую любовь и уважение читателей, уподоблявших нас то “Современнику”, то еще какому классическому образцу. Мы будем вести потихоньку свою “линию”, печатать “смелые” вещи, от времени до времени привлекая особое внимание к какой-нибудь “ударной” рецензии, статейке (так это было до сих пор). Эти 7 и 5 лет — сами по себе, о них мы не пророним ни звука (это в лучшем случае, а похоже, что будут попытки понудить нас к высказываниям типа вчерашнего “письма в редакцию” “Л[итературной] г[азеты]” кучи профессоров и доцентов МГУ (в т[ом] ч[исле] Любаревой, автора двух или трех книжек обо мне)6. Словом, <неразбор.> дело. Личная судьба С[инявского] и Д[аниэля] во времени отдалится, мы перестанем о них думать (вряд ли!), но то, чему положено необратимое начало этим судом, вернее, этим арестом и всем последующим, — оно не рассосется.

День вынесения приговора 14.II, оказывается, день десятилетия XX съезда (это помечено в настольном календаре, но в газетах ни звука). Любит история, между прочим, подкидывать такие неловкие совпадения. Прошло 10 лет — и еще один период нашей жизни отбыл в прошлое, и нужно считать, что его как бы и не было.

Звонил директор театра Ал[ексан]др Петрович7, приглашал на спектакль, я было согласился, но потом почувствовал себя таким усталым, что просто не мог, — поехали сюда на ночь, в театр пошла Оля. Вечером по телефону сказала, что все было хорошо, высказала очень верные замечания насчет необходимости “подтянуть” текст (что-то они там опускают, что-то переставляют — стих страдает, Папанов отсебятничает). Мне казалось, что и актеры в этот день в сходном с моим настроении и что это отразится на игре, и, наверно, это в какой-то степени так, — словом, я оробел, ослаб, не захотел еще этой нагрузки на вечер. Сейчас еще темно, 7 ч., есть опять новый снег, можно поработать, есть верстки — нужно их читать. Нужно ехать в город (встреча с адм[иралом] Исаковым), но лучше бы, конечно, не ездить8. —

17.II.66.П[ахра]

Снег и снег уже в таком излишестве, что вместо успокоительного чувства любования великолепием этого зимнего изобилия наступает чувство изнурения и нетерпения: хватит! С утра взмок, прокладывая траншею к помойнице. К машине ходим на перекресток с Центр[альной] аллеей, разворот у дома отдыха. Расчистки нет — машина в ремонте. К машине или к Дементу идешь сперва по нашей Средней — узенькая в один след тропочка — идешь, как по бревну, а там по слабому санному следу — просто трудно, ноги мои начинают наливаться в икрах глухой, но не отпускающей (пока не остановишься постоять) болью.

Сейчас под окном кухни, в закоулке, где особенно плотно в эти ночи набивалось снегу и где я порядочно попотел (кидать некуда, сперва срезал выросший над кустами смородины отвал), свалилась с крыши груда на добрую машину. За окном белый, опять загустевший до дремучести, наш редковатый лесок дачных участков. Это одно из самых памятных мне с раннего детства очарований — лес под снегом, снег неторопливыми, но спорыми хлопьями валящий с низкого неба на притихший и похорошевший мир. Эти все дни дуло и крутило — на ветках не осталось старых залежей, и они, не распрямившиеся еще от той тяжести, принимают на себя новую пушистую ношу, заново, постепенно утолщаясь на сучьях, налипает снег, кое-где осыпаясь, попархивая белым дымком.

Постепенно успокаиваюсь насчет журнала — нужно, конечно, тянуть, покамест тянется, это лучшее, что можно придумать. Пусть как бы “в обороне”, без особой лихости и “шика”, пусть хотя бы только прилично. Есть еще в запасе “критика молчанием”. В газетах уже сомкнулись волны над судьбой тех двоих, уже о них и “гав-не-брехав”, а они где-то близко ли, далеко ли, но, конечно, порознь друг от друга, в разных партиях, эшелонах или вагонах, уже под командой людей, для которых они только арестанты, во власти людей, которые не читали их писаний, не слышали речей. Там они где-то со своими вещевыми мешочками, в которых все, что тебе осталось для жизни, — все на тебе или под головой на нарах. А впереди — 7 и 5.

Говорят, руководство многих компартий выражает в печати или по радио свое недоумение и осуждение этого процесса и приговора.

Вигорелли1 заявил в печати, что он обсуждает вопрос (со “своей группой” (?) о разрыве с Союзом писателей СССР. Отлично. Чем хуже, тем лучше.

 

У Исакова. Рассказал сперва свой рассказ, переданный нам тут же2, потом рассказал о том, что пишет или напишет, — интересно до крайности, но я спешил еще “читать документы” в комн[ате] 16.

— Я 73 раза встречался с т. Сталиным. Видел его благодушным, видел во гневе, видел, каким его никто не видел, — видел Сталина плачущим. (Записать то немногое, что он успел рассказать.)

27.II.66.П[ахра]

Такое состояние, что вспомнишь, что нужно снег сбросить с балкона или с крыши, и рад делу, которое отвлечет тихой стариковской сосредоточенностью от всего, о чем уж и думать устаешь. С отрадой дышу, хлопочу по малым домашним надобностям, все время думаю о весне, о пробуждении посаженных осенью яблонь (Евг[ений] Антонович говорит, что необходимо с первыми угревами сделать обрезку — иначе ветки омертвеют сами собой, но дерево еще потратит на них соки). Со вкусом топлю камин, сжигая стружки, которых еще много на веранде сторожки, — точно лишние хламовые бумаги убираю, — сплю, завтракаю, обедаю, читаю, пью чай, все это со вкусом, с радостью жизни, как бы отрешающийся в этом дачном домоседстве и одиночестве от всей той невыносимой ярмороки вранья и глупости, которая окружает тебя и покрывает с головой — только дайся ей. Трезвость.

Кажется, все уже ясно, все бесповоротно, ничто не изменится в отношении Синявского, да и ошеломленность множества людей тем приговором — она для этого множества проходит уже и пройдет, она останется только для него да для его близких в меру их душевных качеств. Но не проходит и не пройдет то, что содержал этот приговор не только и не столько в отношении обвиняемых, сколько в отношении многих и многих, кто и думать не думал о пересылке своих писаний в заграничные издания.

Дня полтора потратил на выписки из книги Н. Бердяева. В эту тетрадь вносить их все же не хотелось, хотя многое там так совпадало с моими мыслями и наблюдениями, приходившими до всякого Бердяева и казавшимися куда как самостоятельными и необычными1. Но от того, что они совпали с положениями книги, заведомо отлученной и преданной анафеме, от этого они еще не становятся начисто полностью неверными. Это главным образом мысли о гипертрофии “государственности”, о могуществе аппарата, о нравственном окостенении его душ, о своеобразной религиозно-фанатической антирелигиозной нашей политике. Мы не просто не верим в бога, но мы “предались сатане”, — в угоду ему оскорбляем религиозные чувства людей, не довольствуемся всемирным процессом отхода от религии в связи с приобщением к культуре, а хотим немедленно поломать и низвергнуть старых богов и заменить их своими, что м[ежду] пр[очим] и на Маркизских островах привело к падению нравов, скуке быта, росту преступности. Мы насильственно, как только делает вера завоевателей в отношении веры завоеванных, лишили жизнь людей нашей страны благообразия и поэзии неизменных и вечных ее рубежей — рождение, венчание, похороны и т.п. Наверно, я еще напишу о вступлении в колхоз всем селом, отслужившим молебен, помолившимся о новой лучшей и справедливой жизни, и о том, что было потом (попа посадили, в колхозе выявили кулаков и подкулачников, имущество роздали, дома заняли и т.д.).

И[ван] Ст[епанович] Исаков рассказывает.

— Сталин мог задержать у себя на час, на два и на три. Так мы беседовали о добровольном воссоединении Прибалтов с СССР. Я это дело должен был обеспечивать с моря, с суши — Мерецков2. Но мог, не предлагая присесть, ограничиться полутора минутами. Прилетаю по вызову из Ленинграда, это уже во время войны (м[ежду] пр[очим], когда я впервые очутился в его подземном кабинете — в Кремле же — не сразу понял, что это под землей: кабинет был точной копией его кремлевского каб[ине]та, — те же панели, те же размеры, высота, тот же стол и т.п., только “окна” завешены гардинами так, что и не догадаешься, что никаких окон нет), являюсь: по вашему вызову…

— Вот что, вы полетите во Владивосток, — показал трубкой на карту на стене, — не на Владивосток, а просто на всю карту, — посмотрите, не устроят ли они нам там Пирл-Харбор (это было на другой день после разгрома японцами американской авиабазы). Все. Можете быть свободны.

— Ни одного моего слова не понадобилось, и я полетел смотреть.

— Сталин во гневе. Это было при мне, когда у него был летчик — “испанец” Рыкачев (Рыгачов? Рогачов?)3. Сталин, когда был в большом раздражении, акцентировал больше обычного.

— Ви не должен были этого сказать. — Это он повторял, делая по кабинету “шесть семь галсов” — взад-вперед. Тот ему сказал, дурак, мол, зачем же нас на “гробах” в бой посылают.

— Какой молодец! — прервал я Исакова. — Он правду сказал, что наша боевая техника несовершенна, — кто другой мог это сказать в глаза самому, — никто — ни нарком, ни маршал.

Исаков ничего мне не возразил, но, видимо, не изменил своего мнения, что этот летчик был дурак, кретин.

— Однажды он пригласил меня в свой кинозал (кино он смотрел обычно один, изредка с кем-нибудь из приближенных). Шли по коридорам, на каждом повороте охранник, деликатно отступающий в проем, как бы упуская из глаз проходящих, но на самом деле передающий их за поворотом глазам другого охранника, который стоит у другого поворота и в свою очередь и т.д. Не по себе мне стало, я возьми и брякни:

— Скучно тут у вас…

— Почему скучно?

— Да вот — за каждым углом…

— Это вам скучно, а мне не скучно: я иду и думаю, какой из них мне, мне в затылок выстрелит…

Бедняга Плучек (был у меня накануне “отчета” в МГК) похудел, с лица изменился, — задергали, замордовали, затерроризировали угрожающей молчанкой. Наконец этот вызов в составе секретаря парторганизации, директора, его, т.е. Плучека, замминистров культуры СССР и РСФСР, разных других начальников.

Третьего или четвертого дня звоню: как и что. “Отчет” о подготовке к 50-летию Сов[етской] власти и пр[очее] — все это было только так, а дело все в этом спектакле. 2-й секр[етарь] МГК Калашникова (?)4, сменившая на этом посту моего друга Кузнецова, ныне министра культуры РСФСР, подводила к тому, чтобы сам театр (парторганизация) догадался, сознался, раскаялся в идейно-политической ошибке (мягко выражаясь) и снял спектакль (а потом уж снять самого Плучека проще простого). М[ежду] пр[очим] она зачитала письмо “зрителей” (или “зрителя” — кто, откуда, не было сказано) в ЦК, пересланное, мол, в МГК. В письме говорилось, что спектакль подвергает осмеянию и поруганию наших славных чекистов и все, что дорого советскому человеку.

Плучек, по его словам, выступил с решимостью отчаяния: считал и считаю, мол, спектакль удачей театра, настоящей сов[етской] сатирой. К Сталину в третий раз менять отношение я не намерен, я уж стар, говорить и делать против совести не могу и не буду. Не гожусь — снимайте. —

Спрашиваю: — Но в субботу еще будет сп[ектак]ль?

— Спектакль идет и будет еще идти, но вопрос передан на райком, — разобраться, учесть требования трудящихся, — словом — снизу.

Сейчас, перед последней записью, позвонила Валя, просмотревшая вчера спектакль в пятый (!) раз: блестяще, такого еще не было, аплод[исменты] за каждой почти репликой, самый большой успех. Позвонил Плучеку, он на каком-то семинаре, З[инаида] П[авловна], жена, говорит, что спектакль был небывалый. — Боже мой, понимаю Плучека, который с мольбой говорил: хоть бы что-нибудь в печати. Я смолоду не унизился никогда такой заботой, а вот будучи уже в годах и знаменитым, готов просить хотя бы Симонова — дай хоть что-нибудь самое скромненькое, это сейчас имеет такое большое значение, — дело же не во мне5.

1.III.66.М[осква]

В Секретариат Союза писателей СССР

Дорогие товарищи!

Как меня извещает генеральный секретарь Европейского сообщества писателей Джанкарло Вигорелли, 9.III в Париже созывается экстренное и конфиденциальное заседание президиума Сообщества, на котором я в качестве его вице-президента должен присутствовать. Заседание это очевидным образом вызвано теми разнообразными толками и кривотолками, которые продолжают занимать столь большое место на страницах зарубежной печати.

Я надеюсь, что мне нет необходимости специально останавливаться здесь на том, какую меру презрения и даже гадливости испытываю я вместе с вами в отношении этих двух литераторов, навсегда покрывших себя позором в глазах нашей общественности своим трусливым двоедушием и гражданской бесчестностью, позволившим им, называясь советскими писателями, печатать тайком за границей свою в сущности антисоветскую и антихудожественную стряпню, под псевдонимами Абрам Терц и Н. Аршак.

Но я должен сказать без обиняков, что я не мог бы взять на себя отстаивание на предстоящем парижском заседании всех тех положений, которые содержатся в опубликованном в “Литературной газете” заявлении Секретариата Союза писателей1.

Мне кажется, что состоявшийся процесс и приговор придали этому делу неправомерные масштабы и принесли нам немало вреда и политических невыгод, причинили очевидный ущерб нашему престижу, порадовали наших врагов и огорчили наших друзей за границей, а также вызвали чувства недоумения в душах многих людей, в частности у молодежи. Этому в первую очередь способствовали отчеты “из зала суда” и “отклики”, появлявшиеся в наших газетах и стилистикой своей часто напоминавшие ходовую фразеологию недобрых времен, бесповоротно осужденных партией и народом.

Я принадлежу к той части советских писателей (думаю, что самой большой и значительной части), которые считают, что Синявский и Даниэль должны были быть осуждены и преданы всяческому остракизму в общественном, а не уголовном порядке. Может быть, еще не поздно было бы и сейчас заменить этим людям уголовное наказание наказанием более страшным по существу, но более правомерным в данном случае, а именно — лишением их советского гражданства и выдворением за пределы СССР. Это, между прочим, сразу лишило бы их ореола “мучеников”, “узников социализма” и удешевило бы их товар на антисоветском рынке, а также подчеркнуло бы полное внутренней силы и достоинства презрение нашей великой державы и общества к еще одной форме лая из подворотни.

Все вышеизложенное ставит меня на предстоящем заседании руководства КОМЕСа — в ложное положение. Я не мог бы, как уже сказал, отстаивать там официальное заявление Союза писателей, которое я не счел для себя возможным подписать при ознакомлении с его проектом. Прошу секретариат разрешить мне не выезжать на парижское заседание, если мне не будет подсказан иной выход из положения.

28.II.66.

Имелось в виду дозвониться до Демичева, пойти к нему, испросить разрешение на эту просьбу к секретариату (предварительно посоветовавшись с Сурковым). Сложилось так, что я изложил содержание этого письма Маркову, Воронкову, Суркову вкупе2, а до Демичева мы не дозвонились, пишет “раздел”, а М[ихаил] А[ндреевич]3 сказал, что ему неудобно, а Сурков туда-сюда, а Вигорелли вызван в Москву (до Парижа). Чем мы занимаемся?

2.III.66.П[ахра]

А Вигорелли-то, как я и предполагал и говорил, ехать сюда не хочет, — занят, мол, подготовкой парижского заседания. Об этом я узнал от Огородниковой1, дозвонившись до нее вчера в конце дня, — Суркова не было — обедал с <неразборчиво>. Сегодня звоню ему домой — уже ушел. С тем о чем говорить? Ехать — не ехать? Если ехать — что там говорить?

Союз писателей не должен выглядеть придатком административных органов ни в коем случае. Но ведь когда составляются такие “коммюнике”, как “От Союза писателей”, имеется в виду не дело, не результат по смыслу, учитывается не уровень понимания тех, для кого оно составляется, а уровень и характер соображений работников “отдела”.

Дочитываю книжку Б. Даниэльсона2 из экипажа (“Кон-тики”), “Забытые острова”2). Картина нынешнего быта под знаком цивилизации на Маркизских островах. Вот она, прерывность развития. Дикари, покупающие кипяток для заварки кофе и т.п. Дочь Гогена (закурить, выпить). Празднование дня 14 июля, пьяный вождь, возглашающий не имеющие для него никакого смысла слова: “Да здравствует отечество”.

 

Позвонила С[офья] Х[анановна] — билет на открытие горпартконференции. — Утром сбросил остатки снега с балкона. Мокрый снег, не то дождь на голые доски.

 

Обычное после того, как кого-нибудь зарежешь, чувство — что-то, м[ожет] б[ыть], не так. А резали вчера Войновича с его “юношеской юмористической повестью”3 (без этих указаний на жанр и назначение вообще нельзя). Благополучно-безоблачная историйка предпризывных шатаний молодых бездельников, слишком молодых для своих 19 лет — ни раздумий, ни сколько-нибудь высоких интересов, все вне всего — общественности, искусства, трудностей жизни. Я был в меньшинстве против, “молодая редакция” с Сацем пытались быть добрыми, искали достоинств (они есть: чистенько, “профессионально” вполне). Потом Виноградов говорит: однако вы, мол, говорили, что теперь нам некоторое время только бы как-нибудь. Я объяснил, что имел в виду “невыскакивание”, м[ожет] б[ыть], некоторую академичность и т.п., но отнюдь не заведомое снижение уровня, утрату “облика”. Я как-то похвалил рец[ензию] Лакшина на Дороша4. Закс удивился. Но я и сам знал, что рец[ензия] не из ярких и сам Дорош не столь яркий объект, однако и там Лакшин оставался критиком “Н[ового] М[ира]”, приостанавливаясь всякий раз, когда представлялась возможность что-то повторить, подчеркнуть, еще раз пояснить насчет правды. Так же и нынешняя передовая Кондратовича5 — при всей ее обязательности, заданности и общей неглубокости, как речь доходит до цит[ат] Директив (“партия говорит языком правды”), так хоть абзац, да наш — о том, что лишь правда сообщает лит[ерату]ре действенную силу.

Просматривал, вышелушивая для “Записной книжки” кой-какие стишочки6, набрел не на одну запись, где были попытки сформулировать для себя, для самооправдания необходимость ухода из “Н[ового] М[ира]”, и теперь видно, как это было бы неправильно и дешево.

Сохранить журнал в его основном нынешнем качестве, хотя бы без сенсаций, без рывков “в незнаемое” — великая задача и долг. Но не ценой уступок основной позиции. — Каждая книжка — удержание этой позиции, еще один м[еся]ц устояния, а м[ожет] б[ыть], и частичного продвижения. —

3.III.66.М[осква]

Ночевал здесь — иду на горпартконференцию. Гостевой бил[ет] на все дни, ложа президиума, — последний, т[ак] ск[азать], почет не избранным делегатами нынешним членам рук[оводящих] органов.

Дем[ентьев] был вчера на встрече с судьей Смирновым1 (арестовав, ходили по организациям, разъясняя, зачем арестовали; осудив, ходят разъяснять, почему так осудили, — чудны дела твои, господи!).

Те же цитаты, “две с половиной цитаты”, как сказал Дем[ентьев].

Около 60–70 записок-вопросов, — все до единой — выражение недоумения, неприятия процесса и приговора.

— Почему бы их, как Тарсиса, не лишить сов[етского] гражданства и не выдворить к их западным покровителям?2

— Суд не располагает (с 58 г.) такой мерой наказания.

— Почему их судили в уголовном порядке, а не в общественном?

— Я судил таким судом, какому они были преданы.

— Знаете ли вы высказывания Дж[она] Голлона, Л[уи] Арагона?3

— Зная английский, я читал выск[азывания] Голлона, но франц[узского] я не знаю и Арагона не читал.

 

Третьего дня И.П. Арх[ангельская]4 была в горкоме. — Сообщение Тельпугова: большинство писателей одобряет процесс, но еще не все наши организации (партийные) провели соот[ветствующие] собрания. Вот не дай бог, хотя Дем[ентьев] считает, что ничего.

Странное сообщение Соловьевой5, проводившей совещание, о предполагающейся 5.III “стихийной” демонстрации старых большевиков и молодежи на Кр[асной] площади в знак одобрения решений 20-го съезда (?).

Надеюсь, что сегодняшний доклад Егорычева отчетливее скажет то, что довольно стыдливо запрятано в передовой “Правды” насчет “единения”6.

4.III.66. М[осква]

Если удастся сегодня видеться нам (я, Сурков, Марков) с Демичевым, объяснить, что на парижском совете моя роль слишком трудна и почти бесполезна без того, чтобы я имел возможность говорить дело.

Главная трудность в том, что это разговор с друзьями, а не с врагами (о них вообще речи нет). М[ежду] пр[очим], когда мы обо всем в целом, что вызвано за границей процессом и приговором, говорим, как об “истерии” и “шумихе”, мы усугубляем беду, оскорбляя друзей, которые все свои высказывания начинают с отмежевания от своекорыстных и злопыхательских толков и суждений буржуазной прессы.

Первое, что нужно объяснить друзьям, знающим обо всем лишь по дурным статьям Еремина, Кедриной1 и по столь же дурным отчетам из зала суда, — объяснить, что с точки зрения нашего морально-этического кодекса совершены проступки решительно не совместимы<е> со званием советских писателей, просто граждан.

Второе — что это не только <не>“выдающиеся писатели”, но просто бездарь в этих своих “произведениях”.

Третье, что причинен моральный ущерб “Новому миру”, памяти Пастернака, Институту мировой литературы2.

Словом, они достойны полного осуждения и остракизма.

Самое трудное объяснить, зачем мы во вред себе затеяли всю историю в масштабах уголовного суда и приговора “со строгим режимом”… (время идет; письмо мое при мне).

5.III.66.П[ахра]

Из “ложи президиума”, где мы сидели с Сурковым среди других не избранных ни на съезд, ни на эту горпартконференцию — в качестве уже отбывающих “членов руководящих органов”, Сурков передал Д[емиче]ву записку за нашими двумя подписями: парижское заседание, ехать—не-ехать, 10–15 <мин.> для беседы. В обед[енный] перерыв мне удалось перехватить его на выходе с задней лесенки сцены. Он не вдруг понял, что это не обычное заседание, а специальное и конфиденциальное. “Позвонить завтра”. — Звоню, его нет, будет часа через полтора, но минут через 10 звонит мне Ген[надий] Вас[ильевич] (один из его двух Геннадиев): подъезжайте. Поехали — я, Сурков, Воронков (Марков подскочил дополнительно).

Сперва началась было лекция о классовой сущности “всей этой шумихи” вокруг дела Синявского, о законах борьбы и т.п., и уже казалось, что не о чем говорить, товарищ Мелентьев, Марков (с середины), отчасти Воронков начали поддакивать, дополнять, ссылаться на письма трудящихся (“мало дали”), на “блистательные” ответы судьи Смирнова “всей этой шушере” в ЦДЛ.

Но я по абзацам стал декламировать свое письмо, не вынимая его из кармана.

— А где вы были? Кто виноват?

— Мы сплоховали, т.е. руководство Союза писателей. — По пути ввернул, что отлучение в отношении Тарсиса — вот умнейшая акция. Так бы и с ними (т.е. С[инявским] и Д[аниэлем]), сразу бы их товар подешевел.

И вдруг, к явному неудовольствию Мелентьева и моих коллег (кроме всё же Суркова) и вопреки их явному стремлению отклонить разговор от этой постановки, П[етр] Н[илович] говорит:

— А как поступить теперь лучше? Подумайте, предложите. Я не считаю это дело бесповоротно законченным. Не думайте, что нам интересно их в тюрьме держать…

Эти же слова он повторил и на прощанье, и наше конкретное решение о том, чтобы вызывать Вигорелли и Карвера1 “для ознакомления на месте”, и если не приедут, то и не ехать в Париж, уже убавилось в своем значении перед перспективой возможного решения дела кардинально. — Условились в воскресенье (рабочий день) собраться, обтолковать все с “дедом”, т.е. Фединым (который, оказывается, правил перышком текст заявления сек[ретариа]та, даже вставил слово “хула”, до которого Мелентьев не додумался бы), и что-то сочинять на имя Президиума.

Кажется, нужно подготовить письмеца и в Президиум ЦК (с просьбой обратиться в Верх[овный] Совет).

Конференция. Раздел о Синявском из доклада о печати выпал. Не исключено, что еще нас с Сурковым изберут на съезд (в дополнение к Маркову, Чаковскому, М. Алексееву, Софронову, избранным на областных конференциях (была проявлена забота). А нет — так и нет. Но если изберут, буду готовить речь (если удастся провернуть “дело”), — иначе о чем же говорить — не об этом же “деле”, если оно останется без изменений. —

Избран на съезд и Рыленков2.

В ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС

Обратиться с этим письмом в Президиум ЦК КПСС нас заставляет тот особый резонанс, какой получили процесс и приговор по делу Синявского и Даниэля в зарубежном общественном мнении.

Мы имеем в виду не столько буржуазную или контрреволюционную эмигрантскую печать, но в первую очередь, отклики наших друзей, в том числе виднейших коммунистических деятелей Запада, которые, может быть, в силу недостаточной информированности носят характер недоумения и даже опасений за нашу социалистическую демократию в связи с этим судебным делом. Полагаем, что нет необходимости специально останавливаться здесь на том, какую меру презрения и даже гадливости испытывали мы в отношении названных двух литераторов, навсегда опозоривших себя в глазах нашей общественности своим трусливым двоедушием и гражданской бесчестностью, позволившим им, называясь советскими писателями, тайком пересылать и печатать под псевдонимами за границей в изданиях соответствующего толка.

Однако случилось так, что процесс и приговор придали этому делу неправомерные масштабы и в нынешней международной обстановке принесли нам очевидные политические невыгоды, причинили ущерб нашему престижу, порадовали наших врагов и огорчили наших друзей за границей, а также вызвали чувства некоего смятения и удрученности в душах многих наших людей, в особенности — у молодежи.

В самом деле, трудно примириться с тем, чтобы эта малоприятная, но не столь уж значительная история выглядела так, словно бы наша великая держава с ее всемирным политическим и нравственным авторитетом вдруг выказала опасение, что некие два сочинителя способны были своими ничтожными в литературном смысле опусами расшатать ее устои. Такому смехотворному впечатлению немало способствовала наша печать, освещавшая дело и стилистикой своей, шаблонными фразеологическими оборотами часто напоминавшая худшие образцы известного периода.

Мы отнюдь не имеем в виду критиковать или поправлять суд, вынесший в соответствии с законом свой суровый приговор обвиняемым. Во всяком случае это не в нашей компетенции. Мы можем только пожалеть, что в том, какой неблагоприятный политический оборот приобрело это дело, повинен и Союз писателей, его руководство. Мы считаем, что дело это могло быть с большей пользой рассмотрено в общественном порядке и люди, уличенные в их позорной антигражданской деятельности, должны были быть преданы самому суровому осуждению и остракизму вплоть до ходатайства о лишении их советского гражданства и выдворении за пределы Родины.

Но в сложившейся так или иначе нынешней ситуации нам кажется, что еще не поздно было бы со стороны Верховного Совета СССР во внимание к просьбе ряда литераторов из числа наиболее известных в стране и за рубежом найти форму смягчения участи осужденных.

Между прочим, это сразу лишило бы их некоего ореола “мучеников” и “страдальцев”, удешевило бы этот товар на антисоветском рынке. Одновременно это было бы также удовлетворение нашим многочисленным друзьям за границей и, подчеркнув полное внутренней силы и достоинства презрение к еще одному виду лая из подворотни, являлось бы акцией гуманности и новым свидетельством неизменного развития социалистической демократии в нашей стране на ее путях к коммунизму.

Мы просим разрешения обратиться с письмом в Президиум Верх[овного] Совета СССР…

Едва заставил себя перебелить — здесь начерно это письмо, показанное уже Дем[ентье]ву, — позвонил Плучек, сообщил, что на горпартконференции на чей-то вопрос-записку, до каких пор горком будет терпеть безобразный, антисоветский спектакль “Теркин на том свете”, Егорычев ответил в том духе, что, мол, ввиду переезда театра в новое помещение несколько ослабили за ним наблюдение, но что горком уже занялся этим вопросом, и, хотя тов. Плучек не признает своей ошибки, будут найдены меры воздействия на него.

То ли по этому частному случаю опять готовиться к выступлению в эпистолярном жанре, то ли уж взять его в связи с выпадами и выходками Кузнецова, Павлова и вести, наконец, речь об организованной травле сверху. — Перед кем?

Умерла Анна Ахматова.* 

6.III.66.П[ахра]

Перебелил на листы, еду к 11 ч. в Союз, но боюсь, что ни Суркова, ни Маркова я там не найду, хоть и условились точно. Сурков, обещавший позвонить, так-таки и не позвонил вчера, смущенный, видимо, тем, что он в числе избранных, а я нет, а м[ожет] б[ыть], уже не считая удобным держать со мной контакты в таком деликатном деле.

Говоря по правде, ждал новостей с конференции и, когда вечером позвонила Оля (ах, дочки мои, что же я могу поделать!) и нашла мне в списке в “Веч[ерней] Москве” фамилии Грибачева, Кожевникова, Суркова, меня маленько толконуло — все же это прямая “санкция”. Но виду не показал (при Дементьеве, который был у меня), отлично спал, а сегодня утром и вовсе приободрился.

С Софроновым вместе

не быть мне на нынешнем съезде.

Еще бы не знал я,

за что я лишен этой чести!

 

13.III.66.П[ахра]

Точности ради, — на съезд избраны: Алексеев Мих[аил], Софронов, Чаковский, Кожевников, Поповкин, Грибачев, Марков, а также Сурков и Симонов. Казалось, что неизбранием и Кочетова была проявлена политика срезывания наиболее острых углов, да и приравнения меня не более как к противоположной крайности, — всего и цены-то! — (Ладно, думал я, Христа тоже распинали вместе с разбойниками!). Ан — нет: Кочетов избран в Ленинграде, не забыт, как и Прокофьев, вопреки его падению как руководителя1. И я, отлично понимая, какие невеселые последствия должны развиться из этого, все же не могу не утешаться хоть тем, что утопляем в отдельном мешке — тоже пища для гордыни. А объективно говоря, не умно, слишком наглядно. Бедные сотрудники “Н[ового] М[ира]”, сколько им еще слышать лицемерно-сочувственные вздохи: “А вашего-то не избрали. Пьет, должно быть?..”.

“Теркин” идет еще сегодня и завтра и еще 20.III. А там — до послесъездовских дней перерыв, который вряд ли закончится возобновлением спектакля. —

Опять была телеграмма к Вигорелли по поводу его сообщения о перенесении Совета на 16.III. Мол, приезжайте сперва вы, а то я не смогу без предварительной беседы приехать в Париж. Он опять ответил, что очень огорчен, но не может приехать, просит “в ваших интересах” пересмотреть решение о неявке. Руководство (Марков, Воронков): не ехать, не отвечать. Потом предложение мне подписать телеграмму Ж.-П. Сартру2 с просьбой к нему об отсрочке. Я сразу ответил Огородниковой, что не подпишу. Отсрочка, а там что? А там ехать в П[ариж] с секретариатским заявлением из “Л[итературной] г[азеты]”? Спасибо в шапку.

Вчера день и сегодня утро ушло в снег в углу между окном столовой и верандой, где сугроб макушкой был под крышу. Болело все тело, как после первой в году косьбы или другой такой работы. Читаю Ирвина Шоу “Молодые львы”3. В городе доделал и нарастил цитатами стихов статейку об Ахматовой, встреченную самыми неожиданными благодарностями и похвалами в известинском варианте4.

 

Нужно писать статью о “Далях” и втором “Теркине”. Забрал в Гослите III том для просмотра и дополнения то ли этой не написанной еще статьей, то ли “Гайдамаками”, последнего все же не хотелось бы без крайней нужды5.

 

Я опять на рубеже. На особом, таком, что вроде бы мне не нужно писать ничего нового, кроме самого заветного, и уже безо всяких расчетов на близкое напечатание. А написанному нужно подвести итоги, объясниться, пользуясь случаем Собрания.

 

“Стихи из зап[исной] книжки” — это вроде собирания марок, — если их есть несколько, то приятно прибавлять (хоть что-нибудь!) еще. Попробуем. —

17.III.66.П[ахра]

Во вторник поехали с Машей на спектакль, уже был болен (после потения на снегоуборке большое беспечное охлаждение). Назавтра поехал в редакцию, но уже чую, что дело не полоса, собрался на дачу, а тут опять снегопад, езда медленная, опасная. Вечером померяли <температуру> — 39 с гаком. Вчера день в полусне, то возле камина, так и сегодня тянет — к полудремному чтению. Вчера — смерть Ив[ана] И[льича] и Крей[церова] соната. — Не столько смерть занимала, сколько тончайшая и точнейшая “конструкция” психоидеологии интеллигентного российского бюрократа1.

Все время активно продумывается статья о “Далях” и втором “Теркине”.

13.III. В “Юманите”2 — рецензия (полуинтервью с Плучеком) на “Теркина”, — шесть колонок до подвала, — все умненько. Жан Конона, говорят, член ЦК КПФ.

Все более укрепляюсь в чувстве некоего освобождения от чего-то, обязывавшего в чем-то и чему-то не согласному с совестью, и даже отчасти тщеславного удовлетворения неизбранием.

Письмо “генерала-грузчика”3.

Вот оно:

Крайностей крайних уценка:

Чудная пара — Софронов и Евтушенко.

Толстый и тонкий, дебёлый и квёлый,

Оба решительно стоят друг друга —

две стороны одной медали. —

18.III.66.П[ахра]

Будто совсем уж здоров, даже совестно, но сонливость, слабость и тяга к кушетке. Едва заставил себя доделать (как будто) давнишний набросок.

Листва отпылала, опала, и вновь по дубравам

Настояны просеки запахом винно-горькавым.

Последними пали поблеклые листья сирени,

И садики стали просторней, светлей и смиренней.

Как пот, остывает ушедшего лета усталость.

И дума находит: такую бы добрую старость.

Чтоб вовсе она не казалась досрочной,

случайной,

И все завершалось, как осенью год урожайный,

Чтоб малые только ее навещали недуги

И шла бы она под уклон безо всякой

натуги…

Но только в забвенье тревоги и боли

насущной

Возможны утехи и этой мечты

благодушной1.

 

Странно: давно знаю, мог употребить в разговоре понятие “арзамасский ужас”2, а только вчера прочел набросок “Записки сумасшедшего” Л. Толстого. Вычитал оттуда Маше, — она сказала, что испытала это однажды во всей остроте, по-видимому, в связи с женским возрастным рубежом. Я — неоднократно, в последнее время довольно часто. Прочел, стало легче — значит, и это может быть выражено, а следовательно, и побеждено.

В этом, пожалуй, и есть смысл и радость жизни, что в ней дано нам познавать, постигать и преодолевать (постигая ее ужас) этот ужас. Не будь жизнь конечна и коротка, невозможно было бы познание и творчество, — незачем, а тут сроки ближе или дальше, но они положены, а это обязывает нахватывать, поспевать хоть что-нибудь, чего, однако, без тебя, м[ожет] б[ыть], никто не хватит, не поспеет внести в общий фонд. — Поэзия, музыка, все искусство, все творчество, все полеты мысли человеческой обязаны своим развитием одному из условий, самому жестокому и безоговорочному из условий жизни — ее конечности и скоротечности. И как ни жалко человечества, что оно поставлено в столь жесткие условия, но пожелать иных — вечности и бесконечности личной жизни — невозможно. Не случайно, между прочим, что “на том свете” “вечность вечностью течет” и там ничего “нету” и не будет”3.

19.III.66.П[ахра]

Спал пунктирно, дважды вставал, курил, читал и проч[ее]. Среди всяческой неразборчивой мешанины видел Олю (должно быть, под впечатлением рассказа Толстого “Что я видел во сне”, но и в связи с тревогами этих дней по поводу распределения в училище). Олю с ребеночком на руках, причем как-то посмеивающуюся, будто играющую в мать и ребенка. А когда я склонился к ней, чтоб посмотреть ребенка, она говорит что-то такое, что вот, мол, мое обязательство, я связана. И когда я с болью и нежностью хотел обняться вместе с ребенком, — что же, мол, о том толковать, только бы ты была счастлива, она перестала смеяться и заплакала.

 

Раздумался утром: конечно, дикость и глупость ни с того, ни с сего расставаться с последней дочкой, да еще такой квелой, слабой, а ей ехать в Ростов рублей от силы на 60 в месяц со своей, конечно, квартирой, на которую уйдет не меньше 50 р. частным образом, оставлять серьезно больную мать, вообще нас обоих стариков, для которых она как солнышко милое. И все это при том, что, я уверен, театру ростовскому она, скорее всего, не нужна, — своих хватает мазил, жаждущих заработать, и, скорее всего, она не придется там ко двору, и мне придется отхлопатывать ей московскую прописку. Все так, но она уже распределилась в Ростов вместе со своим Вальдемаром, т.е. по форме уже как муж и жена, тут уж и никакой Плучек (хоть не сейчас) не поможет.

Из обзора итальянской печати этого года.

“Унита” (в связи с “делом Синявского”):

“…в решении проблемы взаимоотношений между Гражданином и Государством в Советском Союзе и соц[иалистических] странах имеется отставание”. — Ссылка на П. Тольятти, на его Ялтинскую памятную записку (кстати, ее нет в нашем двухтомнике Тольятти)1.

“Мы не можем выразить наше согласие с процессом и, в особенности, с приговором также и ввиду его исключительной суровости”.

“…советские товарищи не могут и не должны удивляться реакции нашей и других коммунистических партий Западной Европы… Перед рабочим движением стран Зап[адной] Европы и перед авангардом — коммунистическими партиями проблемы взаимоотношений между социализмом и свободой, социализмом и демократией, социалистическим государством и социалистическими гражданами, между политикой и культурой, — стоят иначе”.

 

“Ринашита”, статья В. Страды, написанная до суда и сопровожденная в связи с этим редакционной врезкой за подписью Пайета и письмом самого Страды2.

Страда о статье Луначарского “Свобода книги и революция” (1921 г., “Печ[ать] и рев[олюция]” — в Собр. соч. не введена).

Приводя приведенную Луначарским формулу Каутского “Максимальный порядок и методичность в производстве и максимальная анархия в искусстве”, Страда мог бы сказать, что у нас все наоборот: макс[имальная] анархия в производстве и макс[имальный] порядок в искусстве.

У меня машинописная копия постановления Совмина РСФСР еще 1965 г. и приобретшего в узких кругах (журналистов) полумифическое хождение, впрочем, недолгое: “Об отдельных видах промыслов кустарей и ремесленников”, в котором разрешено всем вне городов даже районных, а инвалидам везде — изготовление люстр, абажуров, прищепок для белья, заливка галош и т.п., но тут же запрещено что-либо изготовлять из шерсти и перевозка пассажиров и грузов на лодках. Загадочное дело, почему нельзя было опубликовать этот документ? Чтобы китайцы не узнали, что разрешено, а Запад не узнал бы, что было запрещено? Или все дело в запрещениях насчет шерсти и перевозки на лодках — т.е. запрещение — главное — нужно было поставить в конце разрешения? —

20.III.66.П[ахра]

Дементьев рассказал: Б. Изаков (АПН) позвонил, что хотел бы взять у делегата съезда А.Т. интервью. Ему говорят: А.Т., к сожалению, не является <делегатом съезда>. — Как так, я сам видел в списке и тов. (Пищик) не может ошибаться в таких делах. Потом сам пришел в редакцию и продолжал убеждать наших, что А.Т. — делегат (от Смол[енской] орг[анизации]). Дем[ентьев] предпринял (не нужные на мой взгляд) шаги к выяснению вопроса, Ирина1 звонила в См[оленск] — редактору “Р[абочего] п[ути]” — лишний звон — конечно, ничего подобного, — Рыленков. Мне только помнится, что в МК при разговоре о “Теркине” с Плучеком была какая-то смутная речь о том, что, мол, Твардовского и в См[олен]ске не избрали его земляки, возмущенные “Теркиным” (которого они, конечно, не могли видеть). Отсюда ясно, что еще до “контингента” даже не дошло, что я из всех один выделен, еще и цензура и т.п. круги, пожалуй, не знают, оттого и нет еще резкого ухудшения положения с журналом. И еще нужно иметь в виду, что еще столько раз мне придется объясняться и извиняться за мое неизбрание перед многими людьми, которых это удивит и которые будут считать своим долгом выражать мне это свое удивление в форме упрека мне: как же это, мол, так ты допустил. Это вдобавок к предстоящему испытанию появления на съезде с гостевым билетом — господи, хоть бы соблюсти только приличие, прослушать доклад, чтоб кому надо знали — был, не игнорировал и отпустите душу на покаяние. —

Со слов В. Лакшина (а тот с непосред[ственной] записи одного приятеля). Семичастный выступал в Академии обществ[енных] наук — 3 ч., из них не менее двух — о лит[ературе] и искусстве. И опять записка: до каких пор терпеть “Теркина” на сцене Театра сатиры? Ответ: да, мол, это верно, что спектакль безобразный, вредный. Но Твардовский — есть Твардовский (в смысле не то, что это серьезный писатель, с кот[орым] нужно считаться, не то в том смысле, что, мол, все знают, что такое Твардовский и чего от него ждать)2. Нельзя только администрировать, здесь нужна помощь общественности, ваша помощь. Соберитесь, пойдите на спектакль, устройте обструкцию и т.п. Вот мы в свои молодые годы, бывало, так поступали (ой ли!). Словом, в том же духе, что и обработка студентов Дувакина3 в МГУ: не ходите на его лекции, ничего там интересного. — Нет, почему же?..

Жаловался на тех (почему-то 1150) человек, которые знали о стенгазете (?) “Колокол” и не донесли. Трудно работать.

Приходит мысль, почему нынешние органы передового края диктатуры ищут поддержки не у рабочих, солдат, молодежи, а у интеллигенции (штатной, платной, но все же интеллигенции), а между тем более всего, кажется, боятся именно ее и меньше всего ей доверяют? И в этой среде, конечно, достаточно лиц, полных готовности “выполнять свой долг”, быть внештатными корреспондентами. —

Президентский совет КОМЕСа состоялся 16–17. Принят некий документ, весьма резкий уже в силу одного моего отсутствия. Сартр и Ивашкевич4 были против. Вигорелли телеграфирует, что на днях приезжает в Москву. Сердечный привет и пр. А что с ним здесь делать? Марков, Воронков и их непосред[ственные] нач[альни]ки хотели бы, чтоб я с Сурковым, Симоновым объяснялись за них, оправдывали их “Заявление”5.

Вечером вчера заходил Симонов с Ларисой. Был три часа у Шауры (Сурков — 5). Речь шла и о нашем письме по делу Синявского. Так или иначе, оно не провалилось в поч[товом] ящике — оно известно, известна наша позиция6. В какой-то степени это дает возможность объясняться не на уровне “Заявления”.

Как и Сурков, Симонов говорит о горячем желании Шауры встретиться со мной. Казалось бы — чего проще пригласить меня, ан — нет: я, мол, не привык вызывать таких знаменитостей. А ты не вызывай — пригласи. Но что делать — позвоню и пойду с будничными нерешенностями “Н[ового] М[ира]”. (Лифшиц, Камю, Венжер, “фигуры умолчания”7 и м[ожет] б[ыть] еще — понижение цены на ж[урна]л.

Приезжал с Олей и Володей Лакшин.

В “Уните” не было еще рецензии, но было сообщение о спектакле как о событии культурного и политич[еского] значения, которому будет посвящена спец[иальная] статья. В “Л[итературной] Г[азете]” Кривицкий обвиняет “Н[овый] М[ир]” в поливании грязью героев-панфиловцев8.

Погода последние дни после последнего снегопада — зазимовела, ночью до 18. Днем отпустило.

22.III.66.П[ахра]

Опять оттеплилось, утро ясное, хотя и без солнца, но не морозное, каплет.

Лакшин сказал, прощаясь со мной здесь (об этом был у них разговор и с Дем[ентьевым]), что я на всякий случай должен быть готов к выступлению на съезде. Конечно, возможность эфемерная, но уж наши политики навострились в смысле парадоксальных предложений. Я сказал, что, если бы это оказалось возможным, я всегда готов, я и на XXII не вдруг решил выступать, а потом пропустил два-три веч[ерних] или утр[енних] заседания и приготовил речь, которую захватил с собой в последний или предпоследний день съезда (когда уж все было к концу), безо всякой почти надежды на выступление (рукопись оставил в пальто на вешалке — потом бегали туда с человеком, уведомившим меня о моем выступлении). Но то было иное время, был я делегатом, был там где-то около всего покойный Влад[имир] Семенович1.

А по правде — есть ли у меня сила сейчас, перед сплошной стеной предубеждения, пойти напролом, сказать свое. Можно сказать, что и нет, что мне и с Шаурой не хочется говорить, — не предвижу добра. Но пойду и буду говорить о текущих делах, без жалоб, нытья, обид, в полном сознании превосходства наших убеждений перед сворой всяческих рвачей и выжиг, поработавших там в отделе достаточно, тем более, что почва и без того подготовленная (Мелентьев, обстоятельства последних месяцев, т.е. дело Синявского, солженицынская история2). Так же и в случае этой маловероятной возможности, — выступлю, справлюсь. —

 

Зашел ко мне как-то человек (сидел в коридоре, я проходя спросил — не ко мне ли?), с первых слов показавший, что не всегда угадаешь при всем опыте и глазомере — что за человек и с чем пришел. Крупный, высокого роста мужчина лет 60, крупные, но не толстые черты лица мужицкого покроя. Григоренко.

— Где работаете? — В магазине грузчиком. В недавнем прошлом генерал-майор сов[етской] армии.

И рассказал, что он, будучи (это все еще при Хрущеве), кажется, зав. кафедрой, во всяком случае, преподавателем одной из военных академий, — какая-то кибернетика, выступил на райпартконференции в таком смысле, что, мол, хватит уж говорить только о культе личности Сталина, — тут уж с новым культом пора бороться, т.е. сказал то, что думали почти все, но что говорить было невозможно, глупо, опасно. Дальнейшее: лишение мандата делегата конференции, проведенное президиумом так-сяк, без особого сочувствия, вернее, против настроения конференции, снятие с должности, перевод с понижением куда-то в Уссурийск на Д[альний] Восток.

“Но там я продолжал борьбу, т.к. понимал, что дело мое правое. Я организовал группу “За восстановление ленинских норм”, выпустил несколько листовок. Меня арестовали и других, в том числе двоих моих сыновей (всего, кажется, 29 чел[овек]). Затем было нечто вроде процесса, затем объявление его псих[ическим] больным и помещение в спец. лечебницу (в Москве, где он прошел “курс” и нынче на воле). Тем временем — постановление о лишении генеральского звания (а значит, и пенсии). “Но я продолжал и продолжаю бороться”. Ему установлена пенсия 120 руб., рядовому по званию (!), он работает в магазине (второй раз зашел с рукой, перевязанной кое-как грязным бинтом — на работе сорвал, должно быть) и продолжает “бороться за правду”, т.е. делает то, что дает все основания считать его сумасшедшим. “Вызывали, — говорит, — меня, предупреждали: не перестанешь писать, посадим. Но я трусом никогда не был и не буду, продолжаю”. Я посоветовал ему обратить свою склонность к писанию на то, чтобы изложить всю в подробностях свою историю хотя бы “для истории”. На том расстались. Заходит второй раз: хочу обратиться к XXIII съезду… — “Это дело вашей совести и ваше право, но…”. Что я ему говорил не важно, мне было жаль его, ясно было, что он уже вне нормальных понятий о том, что можно и чего нельзя. Усмехнулся, ушел, на другой день передали письмо: называет меня трусом, шкуроспасателем, с горечью разочарования во мне как писателе и человеке и обещает “довести до делегатов” свое письмо3. —

23.III.66.П[ахра]

Совсем собрался было попроситься к Шауре, хотел с этим остаться вчера на ночь в Москве. Но под воздействием различных впечатлений дня, по соображению разных обстоятельств решительно расхотелось, в чем поддержал меня и премудрый Демент. Только с особым запасом сил и настроения можно идти на подобную аудиенцию, отлично зная, что в нынешней ситуации ничего реального она не сулит — ни крошечки. И мне стало (сегодня утром) весело, употребляя это толстовское словечко.

Нет, не время без адреса, сколько-нибудь обнадеживающего, сколько-нибудь благожелательного, взывать к разуму, справедливости, здравому смыслу. Никакой инициативы! 26.III пленум последний для меня и подобных мне неизбранных. Иду, конечно. 29 — съезд, будет билет — иду, не будет — проситься не буду. Пригласил бы меня Шаура, да хоть бы Мелентьев или Барабаш1 — пойду, ходил уже, но сам проситься не буду.

Вчерашний вызов Дем[ентьева] и Закса: почему у вас ничего о XXIII съезде? — Как же, передовая2. — (Явно не предполагали, — “Знамя” дало на обложке “привет”, “Октябрь” — ничего.) — Ну, это хорошо, но нужно было вообще упоминать, называть.

Правильно, — говорит премудрый Дем[ентьев] — учтем.

Статья Кочетова, подводящая знак равенства Синявскому (Нет, не Синявскому, — это “псевдоним!”) и фашизму.

“Перекосье” Долматовского — вот куда метил “враг”3.

“Письмо в редакцию” “военного литератора Александра Кривицкого”4. — Вчерашние посетители крымские татары, петиция XXIII съезду — 15 томов, 100000 подписей. Молчанка цензуры, время, когда быть бы сигнальному 4-й книжки, а тут и третьей не видать.

24.III.66.П[ахра]

С 7 гулял, морозец чисто весенний, но ледок на лужицах порядочный, местами схвачены до дна, ног не замочишь. Розовеющие березки, освеженные, точно обмытые осинки, — по лесу и по дачным участкам — там-сям “дуги” — не поднявшиеся березки. Сосны почти все с обломанными сучьями — иные и не упали, но выворочены намертво, а которые и будут жить в таком покалеченном виде.

Послезавтра пленум ЦК, последний для меня1. Хорошо видится перспектива моего “отхода от политической жизни”: после съезда придется уходить из журнала, жизни уже не будет никакой (вчера цензура сняла заметку Венжера — статью, невиннейшую — Бирмана2. Делают что хотят, ни малейшего смущения тем, что журнал и без того в трясине запоздания, наоборот — что хуже журналу, то лучше). Затем нужно будет уходить из КОМЕСа, — там я был нужен как редактор “прогрессивного журнала”, а так зачем мне ездить на эти “советы”, “симпозиумы”, “ассамблеи” — чтобы демонстрировать свою судьбу в мире социализма? Этого от меня не может требовать никто, как никто не может обязать меня врать там и притворяться благополучным. Потом съезд писателей. Зачем он, если во главе его будут Кочетовы, Чаковские, Марковы? Пришел, показался и ушел. Впрочем, м[ожет] б[ыть] и по-другому: возьму слово и скажу, что думаю.

А что я думаю? В сущности, если не вилять, не применяться к вынужденной роли, то я, в общем смысле, целиком на стороне концепции автономии искусства. Только показания независимого от гос[ударственного] парт[ийного] регламента искусства, в пользу социализма и коммунизма, — только они имеют действенную силу и чего-нибудь стоят. Там, где нет автономии, искусство умирает, как у нас (имея в виду т[ак] наз[ываемое] партийное искусство) и в Китае. Оно не может быть придатком, “помощником”, — оно может оказывать действительную помощь, могучую, безусловную, но не в качестве “помощника” по должности, по штатному расписанию. По должности “партийное” искусство — прибежище всего самого подлого, изуверски-лживого, своекорыстного, безыдейного по самой своей природе (Вучетич, Серов, Чаковский, Софронов, Грибачев3, — им же несть числа). Удивительное дело: как только является художник честный, талантливый, любящий, верящий, — его “накрывают”. Шолохов — ныне бывший писатель, поддерживающий свое официальное благополучие лишь своим постыдным самоустранением (да кабы еще только самоустранением) от сегодняшней судьбы искусства и литературы.

Не с этими ли суждениями вышел бы я на трибуну съезда писателей, а то и партии, не будь предупредительной меры неизбрания меня на последний? Нет, это уж было бы бог весть что. Это те слова, которых уже не нужно говорить, если так думаешь, — их может заменить молчание.

В таких и иных тщеславных и самоутешительных мыслях живу эти дни. И странное, нет не странное вовсе дело, испытываю — радость освобождения от необходимости врать, натягивать.

Высказываться, объясняться с критикой и читателем по поводу собственных сочинений писателю всегда не очень выгодно, — ведь это как бы косвенное признание того, что сами по себе эти сочинения не обладают безусловной исчерпывающей полнотой и ясностью содержания, при которых всякие пояснения излишни. Но необходимость выступления может быть такой настоятельной и принципиальной, что соображения внешней выгоды или невыгоды должны здесь отступить.

Сами по себе авторские высказывания не зазорны по крайней мере при соблюдении некоторых литературных приличий. Первым из них я бы считал время авторских высказываний: они не должны не только предварять непосредственное впечатление от его книг, но и вторгаться в самый жар споров, противоречивых суждений об этих книгах в критике и среди читателей, выждать некоторой паузы.

Однако воспользоваться такой паузой, некоторым затишьем можно лишь при полной уверенности, что эта пауза или затишье не означает, что книги уже исчерпали интерес к ним и отошли уже в ряды вчерашних литературных фактов, обращаться к которым стоит лишь в плане истории литературы. Нужно быть уверенным, что всего уже сказанного о них недостаточно — не в смысле, конечно, меры похвал, а в смысле выявления действительного и полного содержания, которое имеет неизжитую еще общественную существенность и, может быть, непосредственную актуальность.

И, наконец, чисто субъективное право автора иметь суждение о собственных вещах, уже не принадлежащих ему, “отчужденных” самим фактом их опубликования, может быть подкреплено тем, что он не считает их итогом своей литературной жизни и, находясь уже во власти новых замыслов, не столь ревниво относится к судьбе уже отделившихся от него вещей, приобретших и для него уже некое объективное существование. —

О связанности и единстве всего предшествующего с последующим в творчестве писателя, о неслучайности мотивов и т.п. по Т. Манну. Отсюда — о двух книгах сразу. Они писались одновременно (попеременно) на протяжении 50-х годов, дополняя и развивая друг друга. Это не будет “творческая история” — вроде “Ответа читателям” — там был особый интерес к явлению “Книги про бойца”, образу героя и т.д.

Однако — “Мост” первая проба пера для “Далей”. “Смерть и воин” — первая схема “Т[еркина] на т[ом] св[ете]”4.

Читатель “Теркина” за и против “Далей” и “Т[еркина] на т[ом] св[ете]”. Я впервые узнал на себе, как он многослоен и как он может не только ласкать и любить, но и ненавидеть тебя. — “Черная папка”.5 Настоящее ощущение выхода из рамок лит[ературных] оценок и т.д.

25.III.66.П[ахра]

Китайцы отклонили приглашение на XXIII съезд, — акция, в сущности, полного разрыва КПК с КПСС. Самое грозное свидетельство раскола, разброда в мировом ком[мунистическом] движении. Дай бог, чтобы хоть это заставило наших товарищей отпрянуть от китайских тенденций внутри. Но и здесь ничего с определенностью предположить нельзя. Мы можем и так и так. Во всяком случае, тенденции, выражаемые Кочетовыми, Архиповыми1 и проч[ими], вряд ли получат окорот, хотя для всех добрых людей ясно, что перспективы у этих тенденций нет. Но одно дело в сфере материального производства, где единые меры веса, объема, стоимости, — одно дело там осознать свои благоглупости, — другое в сфере идеологической, духовной, — здесь можно продолжать молчанку или долдонство на принятый манер вопреки любой реальности. —

Третьего дня звонил Сурков, согласовывал телеграмму Вигорелли, чтобы он воздержался приезжать, т.к. “мы с Т[вардовским] будем заняты на съезде”.

 

За ночь не только не заскорлупило, но еще более отпустило, вчера вечером шла “мороса”. Если нынешняя зима в какой-то мере символизировала температурные колебания в политической жизни, то все же дело к весне, как там ни причудливы рецидивы зимы и пр.

27.III.66.П[ахра]

Вчерашний пленум. Впечатление серости, словесности, отсутствия воодушевления, вопреки словесному благополучию (“с КПК отношения остаются неудовлетворительными”; “партия как никогда...”). Точно речь шла не о съезде, который идет вслед за XXII съездом, а об очередном скучном (обычно они веселей) пленуме. В разделе об искусстве что-то сказано о том, что партия всегда ценила и ценит работу худож[ественной] интеллигенции, что она “против всякого администрирования” в этой области, что “нам нужна и критика, но такая, которая, а не та, которая” и что такую (последнюю, охаивающую) критику народ и оценивает по заслугам (речь шла будто о Синявском, а м[ожет] б[ыть], и шире). Перспектива прослушивания еще в четырехчасовом варианте всей этой премудрости в сочетании с <неразборчиво> условиями “гостевого” присутствия на съезде весьма мало приятна, но ничего не поделаешь, — не солидаризоваться же с китайцами в отношении этого съезда. —

Начал подряд читать 35 т. Ленина (послеоктябрьские страницы), все знакомо, привычно, но в своей собственной целостности — необычайная сила, подлинный дневник вождя революции, и главное в том, что это “авторитет идей”, время, когда идеи нужно было отстаивать, утверждать, доводить (и было что и до чьего сознания доводить идеи). Теперь “идеи” в этом не нуждаются, будучи однажды объявлены, хотя бы и вопреки объявленным вчера.

Когда я наедине с Лениным, мне все понятно, мне радостно от этой ясности и силы…1

28.III.66.П[ахра]

Очередная порция — в “Огоньке” рядом с весенним фотопейзажем “Весна!” как подтекстовка к нему — заметка в одну колонку — “Недостойная задача”, вернее, письмо в редакцию, с “горечью и недоумением” сетующее на Кардина, который “пытается развенчать некоторые легенды, ставшие святынями для советского народа”. Написана она бойким журналистским пером, скорее всего того же Архипова, но подписана А. Белышевым, первым комиссаром Военно-революционного комитета на крейсере “Аврора”, тем самым, который подписал письмо в ред[акцию] “Правды” в 17-м г., опровергающее вражеские легенды о “залпе” и утверждающее, что “был один холостой выстрел” (это-то письмо и цитирует Кардин, говоря о “залпе”), и Б. Бурковским (тем самым — Буйновским!), нач[альни]ком военно-морского музея на крейсере “Аврора”1.

“Недостойную и даже вредную задачу поставил перед собой автор статьи “Легенды и факты”, взявшись развенчивать святые реликвии истории советского народа. И странно, что подобным “изысканиям” журнал “Новый мир” предоставил свои страницы”. “Письмо”, остается предположить, было подписано по телефону. Но от этого не легче. — А завтра идти на съезд.

Пришла мысль и решимость — сразу после съезда просить поставить вопрос о ж[урна]ле на Секретариате Союза писателей, если съезд еще оставит хотя бы такую возможность, а не будет уже там сказано нечто, исключающее всякие обсуждения. Хорошо бы напоследки под стенограмму выложить хоть малую часть фактов той политики организованного удушения журнала, которую мы несли на себе все эти годы. Пусть бы хоть для истории. А то ведь история будет иметь дело лишь с показаниями мерзавцев, извратителей и лжецов, а она, матушка, бывает простодушна и невзыскательна к “легендам и фактам”. —

“Нам нужна полная и правдивая информация. А правда не должна зависеть от того, кому она должна служить”.

(Ленин, т. 54, стр. 446, письмо Е.С. Варге.)

Нашел это место, приводимое Кардиным в статье (оно-то, м[ожет] б[ыть], более всего поперек горла нашим “критикам”), и засмутился, т.к. там далее говорится и о разделении информации на нелегальную (только для ИККИ) и легальную (для всех) и о “хорошей организации подбора фактов без заявления что “мы” коммунисты” — для второй. Но все же прямое утверждение о независимости правды от того, кому она может послужить — остается в силе. —

29.III.66.М[осква]

Если бы вчера не проявил, преодолевая великий соблазн бездействия и внутреннего позыва остаться вне, — если бы не назвонился через 4-5 номеров, отсылавших меня один к другому, ясно, что мне никто не предложил бы билета на съезд, который, как оказалось, я должен был получить в… книжной экспедиции ЦК. —

В отсутствие С[офьи] Х[анановны] — звонок (если бы не ожидание звонка из ЦК, не снял бы трубку):

— А[лександр] Т[рифонович], корреспондент (имени не помню, название газеты — не “Нью-Йорк таймс” — тоже) хочет спросить, будете ли вы на съезде? — Это по-русски, с акцентом и не сам шеф, а его секретарь или переводчик. Как я ни опешил, отвечаю (у меня сидит Сац):

— Почему я должен, мол, отчитываться в таких делах?

— Благодарю вас. Второй вопрос: будете ли вы выступать на съезде?

— Ваш шеф хочет всех удобств, все знать наперед, но я не обязан… — Это уже я совсем недружелюбно.

— Благодарю вас. — Все.

 

Сац говорил: смотри, как бы не вышло так, как в истории с отказом твоим ехать в Рим осенью: “бросил билет”1 и т.п. Это и еще сочувственное присутствие Виноградова, подсказавшего, что звонить нужно в управление делами (сын “аппаратчика”!), помогло мне довести первую часть положенных испытаний до некоего конца, т.е. сделать необходимые усилия, за которыми в конце концов последовал и звонок оттуда: “Вы интересовались билетом?..”

 

Виноградов со слов отца, работающего на полставки в ВПШ, о выступлении 7-частного: “Н[овый] М[ир]” опубликовал повесть Быкова, рисующую войну в неприглядном виде, — и что-то покруче. Без записки из аудитории опять посоветовал бороться против “Т[еркина] на т[ом] св[ете]”, сославшись, м[ежду] пр[очим], на Михалкова — о “кривом зеркале” в “Правде”2.

— М[ежду] пр[очим], везший меня на квартиру известинский парнишка вдруг говорит:

— Вот, говорят, посмотреть бы “Т[еркина] на т[ом] св[ете]”. Моя тетушка работает в инст[итуте] ревматизма, как-то достала билет. Если, говорит, ты не видел, так ничего не видел. Да удастся ли — не сняли бы! — все это его слова. Начался же разговор с того, что прекратилась демонстрация “Войны и мира” в кинотеатре “Россия” — “Дорабатывают?”.

 

Фраза Б[режнева] об “испытаниях, которые придется перенести нашему народу”, слух о фразе Ш[елепина] о том, что “народу нужно говорить правду: война с Америкой неизбежна”, наконец, грибачевские поучения молодежи — все одно к одному. Ближайшим образом — это нагнетение атмосферы, при которой все и всяческие “мероприятия” оправдываются высшими соображениями, как это было в прошлом. — Вообще война в иных ситуациях представляется правительствам желанным выходом из положения, — она “все спишет”.

Отказался написать предисловие к избр[анному] Пушкина (составитель К. Чуковский, м[ожет] б[ыть], отчасти из-за этого). Отказался писать для Литэнциклопедии о Некрасове, — все это, может быть, напрасно, м[ожет] б[ыть], мне предстоит длительный период лишь таких “невинных” занятий, а объяснения с читателем по “Далям” и “Теркину на том свете”, м[ожет] б[ыть], и не одолею, а одолею, так никто печатать не станет. Но и набирать обязательства новые, когда старые тяготеют над сознанием, — зачем же?

Звонил Исаковский, выражал, м[ежду] пр[очим], сочувствие по поводу отсутствия и присутствия некоторых лиц в числе делегатов съезда.

Кулешов (из Барвихи): “по телефону неудобно”, но все же сказал, что его вызывал З[имянин], говорил о зловредной роли “Н[ового] М[ира]”, в частности Твардовского. “Все это неправильно и нужно будет исправлять”, — будто бы сказал Кулешов. А вообще “ожидается кое-что невеселое”3.

 

Домашние и Валя понимают мое положение, верят в правоту моих позиций, не говоря лишних слов. Страшно подумать, что при всем этом сгущающемся мраке я бы еще “закурил”, — не позывает, но позывает к вольной дружеской беседе, к людям, для которых ты не “подрыватель основ”, а как раз сам основа в каком-то смысле. — Обрезал первую яблоню, думаю об остальных, вообще об утехах земных.

31.III.66.П[ахра]

Был на открытии, минут 40 стоял в проходе вместе с В.С. Емельяновым1, тоже гостем, потом привратник выдвинул скамью из фойе. До перерыва не дотерпел, — ушел, благо что у двери самой. Засел с Сацем часа на два у него, приехал домой, завалился спать и спал, спал, покамест не выспал все огорчения и осадки. Утром рассудил, что торчать там и слушать громкие чтения того, что можно прочесть про себя — не стоит. Кулуарные встречи — половина съездовской жизни, иногда большая, чем сам съезд. А тут равно неприятны встречи — и с ликующими коллегами, и с незнающими добрыми людьми с мест (“Вы будете выступать?”), и “товарищами по несчастью” — каким-нибудь Сатюковым, Снастиным, и даже с сочувствующими с другого этажа — Сурковым, Симоновым, Гамзатовым и др2. — они как-то неловко должны себя чувствовать, и фальшь неизбежна. Так и сегодня считаю: незачем мне там быть, — будь что будет. —

Очень был обеспокоен, да и сейчас не спокоен в связи с тем, что сообщила Валя о письме группы историков по поводу моего неизбрания. Глупо и может послужить поводом для каких-нибудь “разъяснений”. Сказала и <о> письме из какого-то “негуманитарного инст[итута]”3. Приехал сюда, а тут Тендряков сообщил о письме, разносимом за подписями по дачам супругой Фиша, — не дай бог, но хрен с ними со всеми. Был у меня Бакланов, вечером я у Бакланова, он мил, но ничего мне не сказал о письме, хотя, по словам Тендрякова, подписал его и говорил, что оно прилично и тактично.4

Обрезка яблонь, снегоуборочные утехи.

Валя поразила меня своим решительным неприятием того, что вокруг меня, доверием ко мне как коммунисту, верой в меня — такого еще никогда я от нее не слышал, что я для нее — образец ком[мунистической] принципиальности. М[ожет] б[ыть], здесь и желание поддержать меня, и опасения за меня в известном смысле, но все равно я рад, что дочь так понимает отца, что здесь ни тени расхождения “поколений” — вот уж нет!

 

Чудесное письмо “старой учительницы” — явно в связи с последними “санкциями” против меня. — Письмо из Л[енингра]да о том, что до сих пор в Л[енингра]де не было подписки на мое собр[ание] сочинений5.

 

Съезд. Аплодисменты, вставания, даже “возгласы с мест”, но все как-то показалось мне без достаточного воодушевления. — Управление аплодисментами: “Брежнев, Косыгин, Шелепин”.

В докладе ни звука, ни слова, даже самих этих слов нет — “культ личности”, как они ни условны, но то, что они обозначают в жизни нашей, отнюдь не условно, не изжито, не преодолено и не прояснено, а, наоборот, притемнено, приглушено, скомкано.

<вклейка>

Москва, март 1966 г.

Уважаемый и дорогой

Александр Трифонович,

спасибо Вам за то, что Вы есть, что Вы такой, как Вы есть, и что Вы не складываете оружия перед Сахно и Горбатюками.

Наверное, Вы получаете много подобных писем, и все же мне кажется, что Вы не знаете, как много людей, хороших советских людей безгранично любят и уважают Вас. А когда есть кому до конца верить и кого любить и уважать — это большое счастье.

Не стану объяснять Вам, какой Вы большой поэт, это Вы и без меня хорошо знаете. Хочу только сказать, что от всего, что Вы пишете, так легко дышится, потому что нет там никакой фальши, никакого лицемерия, а все настоящее, большое, человеческое, подлинно коммунистическое, потому что герой Ваш — правда, потому что горит в Вас тот “недремлющий недуг”, который горит во всех настоящих людях нашего поколения. Вы — совесть нашей эпохи.

Берегите себя. Когда я думаю о Вас, то вспоминаю слова В.И. Ленина, что здоровье его товарищей и сподвижников — это “казенное имущество”. Есть, конечно, у нас и другие хорошие поэты и люди, но такого, как Вы, у нас нет, и это не слова, а сущая правда.

Желаю самого большого счастья Вам и всей нашей стране, без ее счастья и Вы не сможете быть счастливым.

В. Немыцкая,

старая учительница.* 

1.IV.66.П[ахра]

Впервые, должно быть, я в таком отъединении от общего, от целого, от главного и всесильного. Там съезд, а я тут грежу весенними грезами, перемещаю снег, хожу в лес, в магазин, чего-то пытаюсь писать, читать, но ни до чего нет настоящей охоты. Ко всему — побранился вчера с Машей из-за помойного ведра! Думая о своем нынешнем дачном сидении в отдалении от всего, что там, в зале Дворца съездов, невольно заготавливаю самооправдания: мое присутствие там не имело бы иного смысла, кроме демонстрации смирения. Но те выражения сочувственного недоумения, которых там бы мне не избежать, они уже не к моей невыгоде, — они совсем никчемушный диссонанс.

Начал сегодня набрасывать <неразборчиво> этими днями: “Вот Ленин встал бы…”

Ирина Дементьева звонила в Л[енингра]д: подписка будет открыта в первой декаде апреля, лимит, кажется, 5300.

2.IV.66.П[ахра]

И жаворонок, сверлящий небо
В трепещущей голубизне,
Себе и миру на потребу
Поет над полем о весне.

Все как тогда. Светла, раздольна
Окрест разбросанная даль.
И только нету сумки школьной,
Да обуви ничуть не жаль.

Как тех, бывало, береженных
Уже чиненных (не впервой)
Моих заветных сапоженок,
Водой губимых снеговой.

Ручьями порван санный путь,
И чудно мне в дороге трудной,
Не опасаясь зачерпнуть
Воды простудной1.

 

Выступление Шолохова на съезде, немного по телевизору: нечем хвалиться, не разделяю оптимизм тульского секретаря (один Толстой, 26 членов)2. Оля и Валя информировали о крайней непристойности. —

Миша сделал ящик для этих тетрадей.

3.IV.66.П[ахра]

Оля привезла газеты. Речь Шолохова — ужасно, даже ее “общегосударственный” план не спасает от впечатления позорно-угоднического, вурдалацкого смысла в части искусства1.

Ораторской речи известная школа:
Бесстрашно воинствуй (витийствуй) в защиту природы,
Брани без опаски министра Ишкова, —
Зачем отравил (погубил) многорыбные воды… и т.д.2

Растленный старец, а как много мог бы он сделать добра литературе и всему, будь — без всякой опаски — чуть самостоятельней, свободнее и человечней. Горько и стыдно.

Вчера был Симонов, рассказывал о съезде. Шаура там опять спрашивал обо мне: вы передали А[лександру] Т[рифоновичу] мое пожелание встретиться? — Передал, он собирался вам звонить. Странное дело, что-то криводушное, он, видите ли, стесняется “вызывать” столь знаменитого писателя. А ты не вызывай, а пригласи. А хочешь — вызови. А.Т. являлся даже по вызову Барабаша твоего. Нет, он хочет, чтобы я пришел “представиться” новому руководству отдела и постарался ему понравиться. —

В речах — там-сям — про “Н[овый] М[ир]” и пр[очее]. Все грубо, все инспирировано, все в одно: не бывать литературе иной, чем штатная. И ложь, ложь: “Известно, что у нас каждый волен писать, что хочет, но и партия верна в своем выборе — что печатать, а что нет3.

Верейский: вчера “Г[олос] Ам[ерики]” отмечал мое отсутствие на съезде.

Миша принес ящик для моих тетрадей с косой крышкой, чтобы видны были корешки с №№ и годами. Шутка сказать: дневники и разные записи с 26-го г. — 40 лет.

Чернил давнивших блеклый цвет
И почерк, почерк разных лет
И разных дней — то строгий, четкий,
То вроде сбивчивой походки —
Волнений отлетевших след,
Усталости иль недосуга
И просто лени и тоски.
То — вдруг — и не твоей руки
Нажимы, хвостики, крючки,
А твоего былого друга,
Кумира юности твоей.
То мельче строчки, то крупней,
Но отступ слева все заметней
И спуск поспешный вправо-вниз,
На нет сходя в конце страниц, —
Уже не разобрать последней.
Да есть ли толк и разбирать,
Листая старую тетрадь
С тем безысходным напряжением,
С каким мы в зеркале хотим
Смириться как-то со своим
Непоправимым отражением,
И все же, все же. —

Мне жаль и тех страниц (печальных),
Которых я не написал4.

Первый карандашный набросок стих[отворения] о Ленине даже не решаюсь занести сюда, — не то, не то. —

4.IV.66.П[ахра]

Второй присест:* 

Простецкий вздох мечты особой
О сущей сути дней и дел:
Вот сам бы Ленин встал из гроба,
На все, что стало, поглядел.

И при одной советской власти
За каждым вздохом — Ленин свой:
Тот прослезился бы от счастья,
Тот покачал бы головой.

Тот, не смущаясь мелочами,
Узрел бы века глубину.
А тот бы чуть пожал плечами,
А тот бы молвил: «Ну и ну!».

А тот сказал бы, что спокоен
За дело партии своей.
А тот бы лишь махнул рукою
И возвратился в Мавзолей.

Но явь мечтой не затуманить,
Нам не уйти из дней своих.
И Ленин знал, что он не встанет, —
Свое сказал еще в живых.

Он говорил: трудна дорога,
Что началася с Октября.
Но кто зовет на помощь бога,
Он заодно зовет царя.

Он жаждет высших повелений,
Стремясь занять немую роль.
Но я — лишь я: Ульянов-Ленин, —
Не бог, не царь и не герой.

А если снова норовите
Изведать божью благодать, —
Тогда уж Сталина зовите —
Он богом был. Он может встать.

Был Симонов, рассказал, выманив меня на улицу, про грузинский съезд (Абашидзе: “позорное десятилетие”, Мжаванадзе: о Майском — это остатки) и как он написал об этом Брежневу и вдруг был принят им, разъяснившим как бы с упреком и обидой: ну почему, мол, вы думаете, что мы пойдем на восстановление культа1. —

Смешная, но неприятная и чем-то стыдная история, как я вызвался обрезать Дем[ентьев]у тополя, имея в виду взять себе сучья-черенки для посадки (что больше меня увлекало — обрезка, — есть же люди, что любят обрезать ногти и т.п.) или “корысть”, трудно сказать, пожалуй, все же корысть, но при вмешательстве <…> Лидии Гавриловны2 и смущении Дем[ентьева] я уж сказал, что пошутил, что хочу взять сучья, и не взял ни веточки. Чуяло сердце — не лезь ни в какое одолжение, там от незнания, от глупости — подозрение: не зря, мол, предлагает услуги. —

Всегда предпочитать большее — меньшему, тогда и меньшее само собой получится.

Из вновь найденных наставлений Гоголя (“Наука и жизнь”)3.

Там же — очень верно, что справедливый упрек больнее несправедливого, но это было знато и без Гоголя. —

“Подпустил” березовик — мало сладости4.

6.IV.66.П[ахра]. 6 ч. утра.

Вчера ночевал в городе, был на съезде, — опять ушел до конца доклада, опять к Сацу, опять повздорили с ним — еще круче — насчет Гароди1—Арагона и Егорычева—Мелентьева, — жаль, ни к чему.

Накануне у Симонова. Пришел к нему пораньше, чтобы убедиться, что мое участие в беседе с Аликатой2 соответствует пожеланию отдела. Опять: “Передали вы А[лександру] Т[рифоновичу] о моем желании с ним встретиться?” И еще: “Пусть он (т.е. я) не переживает сильно, — вот он и на съезд не ходит? — Он был в 1-й день и, насколько мне известно, будет на докладе т. Косыгина. Вот хорошо”. Словом, я учел и пожелание Симонова — пошел. Не было так тесно, но было еще неприютнее. Встретились В. Сорокин, Черниченко, Леонтьев.3 Последний завел было: “Что же это делается, — кивая на Дворец съездов (встретились у Боровицких, когда я выходил), — шпыняют зачем-то. Ведь я говорю (кому? где?), что можно заменить редактора “Москвы”, “Невы”, любого ж[урна]ла, но “Н[овый] М[ир]” — это единственный журнал”… Я закрылся. Говорят, этот Леонтьев большая сука.

Посидели с Дементьевым в <неразб.> на малые рублишки. Сообщил, что Синявскому и Даниэлю “строгий режим” скощен втихую, работают С[инявский] — упаковщиком, Д[аниэль] — грузчиком (?) в Коми АССР, жены их навещают, разрешены книги. Надо полагать — максимум до 50-летия4.

Просматриваешь газеты — главный враг “Н[овый] м[ир]”. Македонов пишет о моем уходе уже как <о> само собой разумеющемся, утешает.

Аликата. — То, что я говорю здесь (т.е. у Симонова), я говорил уже много раз в кулуарах съезда, при встречах с другими делегациями и буду говорить (и вся наша делегация) при встрече с президиумом ЦК. — И пошел, и пошел ставить вопросы перед четырьмя делегатами съезда (Симонов, Сурков, Бажан5, Абашидзе) и одним б[ывшим] кандидатом ЦК, которые, конечно, лучше бы ставить перед самим съездом.

— Съезд уклоняется от острых вопросов вашего развития. Нет нужды говорить о том, что вы означаете для нас, для всего мирового ком[мунистического] движения. Но мы вас не понимаем, нам тревожно за идейный уровень вашего руководства (на съезде 40% с высшим и средним образованием).

— Почему вы хотите представить октябрьский пленум в виде второй Октябрьской революции?

— Почему все говорят одно и то же одними и теми же словами? Почему слово “дискуссия” у вас равно слову “оппозиция”? И т.д. и т.п.

Слушаем мы, пятеро (да еще перев[одчик] Брейтбурд6), знающие не меньше гостя и встревоженные и недовольные не менее, но не жаловаться же тут ему на свою партию. На все случаи у нас есть один козырь: вот, погодите, станете правящей партией, тогда поглядим. Он отвечает (он и второй итальянец, говорящий по-русски, фам[илию] не помню), в том смысле, что не дай, мол, бог, прийти к власти, чтобы получить то, что вы имеете, да нам и не позволят приходить к власти за этим — у нас иные условия.

“Еще один, м[ожет] б[ыть], самый неприятный вопрос: почему вы (присутствующие) отмалчиваетесь на съезде? Чего вы ждете?”

Сурков: “У меня в голове каша, а с кашей вылезать на эту трибуну я не желаю”.

Симонов: “Я сейчас работаю над темой 41-го г., думаю, что это не было интересно съезду”. У Суркова была интонация даже горделивая, — я, мол, не так, как иные — прочие, с кашей в голове не полезу. У Симонова просто фальшь. Остальные непринужденно отмалчивались. Абашидзе обещал мне прислать свою речь на груз[инском] съезде.

Симоновская квартира, кабачок с винным шкафчиком с откидной дверкой, двойная дверь с портретом Хемингуэя, уходящим в междверье, когда закрывается, в столовой Пиросманишвили, — все как у Симонова. Ужин был хорош, от пуза и без управления столом. —

За дни, что сидел здесь, отсиживаясь от съезда и видя свою лесную весну, не представлял, что поля уже так сбросили снег — там-сям пятнышки да полоски вдоль дороги. Со взгорий Калужского шоссе чудные русские виды ранней весны. В Москве уже пыльно. Привез от М[ихаила] Ф[едоровича] мою тополевую палку — “жезл Ааронов расцвел”7. —

За окном — славно, светло, хоть и день собирается не солнечный. Птицы, запахи, резковатая свежесть воды снеговой.

9.IV.66.П[ахра]

“…И чувство молодости странной…”

Хотя еще не все известно о новом составе ЦК, но уже есть облегчение: я выпал, но прихватил с собой и Кочетова. Нет Суркова, нет, по-видимому, Чаковского, а уж как рвался! — Все в целом даже представляется разумным. Зачем писателям занимать эти рук[оводящие] места, пусть их занимают лишь “по должности”, кроме бывших писателей (Шолохов) и особо заслуженных и несомненных (Грибачев). И попросту — зря все это повелось с XIX съезда, зря этот политический ранжир, кто кандидат, кто “ревизор”1. Правда, я не могу сказать, что понапрасну был там с перерывом 11 лет, но пребывание это малой защитой было от того организованного и целенаправленного, всестороннего натиска, какой испытывал журнал и я сам как автор. М[ожет] б[ыть], сейчас будет еще труднее, но вряд ли речь сейчас идет об оставлении мною должности, — тогда как же Кочетов? Уже хорошо: на равных. Но как сказал Лакшин, “пребывание” как бы равняло Т[вардовского] и Коч[ето]ва; а теперь и этого как бы нет. — Если “решениями съезда” будут называть высказывания делегатов, то я вправе руководствоваться собственными выступлениями на двух предыдущих съездах, поскольку съезды эти не отменены и не осуждены. —

Какая-то мудрость есть в той “фигуре умолчания”, которая характеризует этот съезд: если начать опять кроить, если вспоминать сегодня, что говорили вчера и позавчера, так тут костей не собрать: партия не готова для этого, “руксостав” не может подвергнуть себя таким испытаниям. Просто молчать, играть в единство и сплоченность, каковые есть не что иное, как привычный автоматизм послушания или скрытый, полусознательный индифферентизм. —

Смородина вышла из-под той горы снега, что была над ней под окнами кухни и которую мы с Антонычем расковыривали, перебрасывали к забору, помогали этим кустам выбиться на свет. И вот они, обмятые, с оскобленными прутиками, обрубленные лопатами, оборванные схватившими их ледяшками — встают, выказывая некую неукротимую пружинистость живого растения, распрямляются, — просто диво. — Весенние утехи наверняка будут отрывать от стола — обычное для меня дело: и сейчас в голове больше садовых преобразовательных предположений и планов, чем того, что нужно писать, читать, обдумывать с напряжением. —

Собственно говоря, нечего мне бога гневить: у меня еще есть здоровье (с малыми изъянами — зубы, жопа); отличный дом, к которому все больше привыкаю, возможности милых моей душе утех на участке (посадки, пересадки, уход за деревьями и цветами); у меня есть и должны быть деньги, достаточные для привычного обихода, у меня безусловно доброе имя литератора в глазах многих и многих людей и, что не менее важно и даже не менее питает тщеславие — нелюбовь тех рядов и кругов, с которыми я никогда не примирюсь, не оставлю своей “линии”. У меня, наконец, есть работа и заботы — реальные, существенные и необходимые и сулящие удовлетворение и радость. Я сейчас больше я сам по себе, чем при этой эфемерной принадлежности к руксоставу, которая всегда смущала и тяготила, давая лишь слабую компенсацию в смысле тщеславного самочувствия.

Нужны еще несколько дней, чтобы прояснилось — что к чему — как оно дальше поворачивается в смысле общем и конкретном: что будет с журналом. Не миновать, однако, Шауры.

Ликуй литература —

Руководит Шаура.

 

Арк[адий] Кулешов: Зимянин говорит обо мне, что я озлоблен, не могу простить сов[етской] власти судьбы отца и т.п.2

Все это — не его слова, — правильно подмечает Кулешов. Это — свыше.

Третьего дня:** 

Эпиграф:

Великий Ленин не был богом.

10.IV.66. Воскресенье — первый день пасхи.

Я уже из того поколения, из того меньшинства ныне живущих, для которого пасха — это часть детства, одно из памятнейших его впечатлений. Я еще помню долгое, полное мечтаний и фантастических предположений <время> (насчет количества яиц на душу — 5? Вдруг — 10? — чаще было, кажется, 3). Первый день был особенно хорош — впереди был второй, главный день пасхи (в первый день взрослые спали после разговенья), он тоже был хорош, но уже тем тревожен, что за ним был третий день, еще вполне праздничный, гостевой и в смысле еды, но уже последний — до конца недели тоже была пасха, ходили попы, но уже, если весна была поздняя, работали по-будничному. А там уже оставалось обыкновенное воскресенье, а за ним только “родительский” вторник, когда тоже варили по два (?) яйца, ходили на могилки (к деду) и бывали гости (при гостях всегда было вольнее, кое-что перепадало, и старшие были добрее). А там — из праздников был еще Никола весенний, Купала, когда полагалось жарить яичницу в ночном, Вознесенье (?) и Духов день1, за которым праздники до осени отступали перед буднями, — начиналось рабочее пастушеское лето, раннее вставание, кончались “апуки” (лапта) и всякие игры. —

Запах смородины — это, конечно, и запах листвы ее, но пронзительно пахнет самый прутик ее или корешок, срезанная или надломленная древесинка, — это один из сильнейших и волнующих запахов моего детства, — смородина у нас была садовым растением, в лесу попадалась редко, — реки не было. — Помогаю кустам смородины высвобождаться из-под сугробов, осевших, подтаявших, но задубевших сверху, медлящих. —

 

Искреннее чувство освобождения — по случаю ограничения представительства творческих кадров в рук[оводящих] органах. Так и быть должно — Серов, Хренников, Марков, Калиманджаров (?)2. И если я хоть знаю, за что не пришелся ко двору, и давно ждал этого выпадения своей персоны из списка, то каково самочувствие, например, Кочетова, кот[орый] утрачивает свою полумифическую, но всегда имевшую реальную силу внушения, прикосновенность к высшим кругам, и делал все возможное, из кожи лез, чтобы удержаться, или Прокофьеву, для кот[орого] это вообще конец, или для Чаковского, который — это совершенно точно — и в “Лит[ературную] газету” попал с прицелом на вхождение “в состав”, и уж стремился свыше всякой меры, пожалуй, больше всех. На этом — довольно об этом3.

 

Можно так привыкнуть к необходимости записывать все и все, что несет каждый день со всеми его бесконечными разветвлениями и бесчисленными соприкосновениями впечатлений, мысли и т.д., что станет жить невозможно. Записи должны быть рабочими (это не касается некоторых записей историко-политического характера и “Н[ового] М[ира]”)*** .

27.IV.66.Пахра.

Ну и бог с ним со всем — имея в виду ненужный, безнадежный приезд Вигорелли, его “целование пробоя” и мое постыдное бегство от него и от всей этой “мути” в другую муть, которая опять чуть-чуть не засосала меня — во всяком случае сожаления тут “непродуктивны”.

Боль в правой стороне груди — показаться бы, но все некогда,— вчера уж был необычный случай из-за попытки достать для Р[аисы] И[саевны] Липцер1 “Комплан” — одно из тех волшебных средств, каких ищут обычно тогда, когда дела крайне тяжелы.

Сегодня едем с М[арией] И[лларионовной] в давно затеянную мной сентиментальную экспедицию — во Внуково — за “прутиками” с той дачи для посадки здесь. Как всегда посещение того нашего “участка” будет, наверно, и тяжелым — это посещение своих более молодых лет, откуда нужно вернуться в нынешние более старые, но уж нужно выполнить затею хоть в минимальных формах, тем более что самое сильное у меня сейчас и безусловное влечение — опять весенние утехи с посадками и пересадками.

После отсутствия в редакции в эти невеселые для нее дни налетел вихрем в связи со статьей Еф. Дороша о “Современнике”, слава богу, успел ее задержать и вынуть из № 42. Боже мой, уже привычно, что мы “выходим на другой месяц”.

Рецензия И. Саца на Дороша (прочел ее после, но знал о ней и раньше со слов Дем[ентье]ва), и вдруг мысль, что у Саца лежит в архивах “Н[ового] м[ира]” и отчасти в других изданиях, м[ожет] б[ыть], несколько томов “собрания сочинений” — его “внутренние рецензии”. Сказал ему вчера по тел[ефону] об этом, чтобы влить ему хоть каплю честолюбивого самочувствия, в его такой нелегкой и обидной судьбе, кот[орая] никак не смогла, однако, заставить его исподличаться, разве что только пить научила, да и то это больше “так”, чем по существу3.

Вчера говорили с Дем[енто]м о письмах Фадеева, публикуемых у нас4 и вообще. По письмам о нем нельзя судить — это другой, второй Фадеев — фальшивый, ханжеватый, преднамеренный, — имеющий в виду не то публикацию этих писем, не то “перлюстрацию”. О, “герой и жертва” эпохи, как он здесь (как и в своей обычной трезвенности, “в деятельности”) лишал себя всего самого обаятельного и дорогого — своей сердечности, юмора, озорства, резкости, влюбленности в литературу и жизнь — здесь “член”.

2.VI.66.Пахра.

Дождь загнал, наконец, под крышу, заставил отвлечься от садово-огородных утех и сесть за стол хотя бы для того, чтобы привести его в порядок. На дровосеке у меня куда больше порядка, куда меньше запущенности.

Недели две уже живу с ощущением какого-то печального счастья, какой-то свободы, — так и грезится: жить бы так, работая лопатой и топором, вставая раненько и не отвлекаясь изнурительными и опостылевшими делами. Для лопаты и топора силы есть, а для пера что-то не очень, хотя подкатывают одна за другой, одна на другую набегают необходимости (срочные):

1) Стихи из зап[исной] книжки

2) Рассказ

3) Статья о “Далях” и “Т[еркине] на т[ом] св[ете]”.

(Решил было уже не писать ее для т.III, но сегодня надумал, что это было бы данью малодушию — надо писать, — не скоро будет такой удобный повод — Собр[ание] соч[инений]1.

 

Сдал верстку 1 и 2 томов. В 1 с облегчением освободился от фальшивого “Рассказа Матрены”, где только и есть что “первая строфа, от “Данилина счета”, фальшивого в своем роде, и кое-чего еще из первого Собрания. Сдал и однотомник “Сов[етскому] писателю” — копия первого тома.

Откуда, у меня в целом хорошее настроение, вкус к жизни, пробуждение по утрам без тоски и желания заспать ее, как это бывает в иные периоды?

Во-первых, трезвость, здоровье, которое еще у меня есть и довольно быстро возобновляется при воздержании (без всяких усилий).

 

Во-вторых, конечно, благотворное чувство свободы от чего-то, что отвалилось от меня вместе с отрешением меня от “рук[оводящих] органов”, и т.п. Свобода и чувство незаслуженной, несправедливой обиды, которая куда легче справедливой, — она даже по своему сладка и, во всяком случае, на время она — защита от множества тягостнейших притязаний к тебе. Но сильно привыкать к этой сласти, конечно, не следует.

Некоторые моменты послесъездовского периода. Статья Страды в “Ринашите”2 о “Н[овом] М[ире]”. Инцидент с Валей, разговор по телефону с П[етром] Н[иловичем]. (“Если я заслужил, применяйте санкции ко мне, но не к моим детям — я этого не смогу понять”)3 Третьего дня — спектакль — настоящее чувство успеха, незнакомые люди: “Позвольте пожать вашу руку за этот спектакль, за “Н[овый] М[ир]”, за все”, — цветочки, какие можно было достать в антракте у подъезда, завал программок, билетов и всякой всячины — для автографа4.

8.VI.66.П[ахра]

Стоит пойти в надворный нужник, как по пути уже что-нибудь задержит: непоколотые поленца на дровосеке, незарытая ямка вчерашней пересадки, сухая ветка, которую нужно подрезать, сенцо детского сенокоса, — его нужно поворошить или сгрести, поливка, бесконечная приборка всяких дощечек и жердочек. Это не говоря уже о запланированных с вечера преобразованиях: перемещение елок к забору, работа с Евгением Антоновичем (работать с ним — чистое удовольствие). Каждый вечер собираюсь, зарекаюсь: с утра за стол и до обеда, а там к утехам пенсионного возраста, ан — нет, и сегодня, встав в 4 ч., вышел, прошелся и давай отгребать уголь от елки, которую наметил перенести из-под березы на два метра к забору, чтобы еще прикрыть соседский нужник, все еще видный с моего балкона, т.е. с той стороны березы, куда она наклонилась всей кроной, и елочка едва пробиралась разреженной макушкой сквозь этот навес и должна была захиреть. Часа два возился, с помощью ваги поднял елку с места (это уже вторая такая). Приходит в шутку и не в шутку мысль: а может, я и никакой не писатель, а просто мужик хуторской школы, с годами все более прилегающий к хозяйству, к порядку, запасу и т.п.

На очереди неумолимой:

1. “Так это было” (Не войдет ли туда хоть несколько строк из наброска “Сын за отца не отвечает”. Это третий том, он лежит на столе, взятый мною у Крюкова1 уже давно, его нужно сдавать.

2. Стихи из зап[исной] книжки.

3. О “Далях” и “Теркине на т[ом] св[ете]”.

4. “Дом на буксире”. К этому рассказу очень идут мои нынешние усадебные увлечения и настроения2.

В “Нью-Йорк таймс” — большая корреспонденция о возобновлении спектакля “Т[еркин] на т[ом] св[ете]” “после снятия во время 23 съезда”. “Пьеса редактора “Нового мира”. Т[аким] обр[азом], выводит спец. корр., Твардовский остается редактором “Н[ового] М[ира]”. Незаметно мое имя в мировой печати употребляется уже как общеизвестное, вроде премьера какого-нибудь.

Вчера в “Сов[етской] культуре” гнуснейшая, бездоказательнейшая статейка о Плучеке с точки зрения президиума горкома профсоюза раб[отников] ис[кусств]: “нарушение закона о труде”, “грубые окрики” и т.п., а за всем этим — только “Теркин”, только этот “проступок” Плучека, за который он, кажется, поплатится снятием с поста, хотя “Теркин” только разочек упомянут в ряду с двумя другими “не обсуждавшимися” спектаклями — все так хитренько, чтобы не выдать истинной причины3.

Обаяние искусства сродни обаянию детского возраста во всей его чистоте, искренности, непредвзятости. Мы, может быть, до слез растроганы этой неподкупной, непосредственной, непреднамеренной ясностью и порой глубиною детских речений, игры, вопросов, святых недоумений перед фальшью и противоречиями запутанного взрослого мира. Но как только ребенок начинает подыгрывать “на публику”, учуяв, что он ей мил и занятен, начинает “выкондрючиваться” в духе наивности, он становится неприятен до неловкости. Это другими словами то же самое, что я имею в виду, говоря, что искусство — орудие (воспитания и т.п.) до тех пор, покамест оно не знает, что оно орудие, а как только осознает себя орудием и начинает “орудовать”, оправдывая свое назначение орудия, перестает быть таковым и отвращает от себя.

22.VI.66.П[ахра]

Тихо и скромно в кругу семьи отметил 56-летие, много работал на участке с 5 ч. Были только Оля с Володей и Валя с Сашей. Поздно вечером зашел приехавший из Л[енингра]да Демент. — Придумал и рассказывал, будто я спутал (я-то, отмечающий про себя каждый возрастной порожец и примеривающийся к разным срокам жизни умерших до меня) и, считая с утра, что нынче мне 66 лет, приуныл, было (ничего, мол, не успеть), но, идя с купанья, вдруг сообразил, что всего 56, и успокоился, позавтракал и прилег вздремнуть: еще 10 лет в запасе1. —

Прошло 25 лет, почти четверть века, — когда читаешь эти слова в книгах, — как они объемны, велики, неприложимы, кажется, к твоей жизни, где таких сроков будто бы еще и не было. 25 лет назад, четверть века назад, в такое же погожее июньское утро (только более позднее) Маша сказала (на даче под Звенигородом), что нужно поговорить с Валей, она болтает какую-то чушь, ерунду, что война, немцы напали. Но чушь, ерунда была тревожной. И с того дня прошел главный в жизни срок — от 30 до нынешних 56 лет. — Нет, не до шуток2.

Самое большое, несравнимое ни с чем, кроме разве что доклада о культе 10 лет назад, впечатление от т[ак] наз[ываемого] завещания Варги3. Думать и думать и стараться понять, не надеясь больше ни на кого.

25.VI.66.П[ахра]

Один на даче, уже начинает жечь в мои окна, а ничего общественно — да и лично полезного не сделано, если не считать кой-чего по хозяйству, да звонков по телефону.

Сдал вчера верстку 1-го тома. Как там много того, что непременно нужно было опустить, а только и смог, что заменить стишок 28-го г. “У тебя в дому во всем достаток” (прежнее название “Отцу-богатею” — стишок, чуждый настроениям моей юности, “навеянный” извне, облыжный в отношении отца, хотя там, конечно, “отец” условный) “Уборщицей”, — все-таки там уже “ответственный”, и “посетителей робких”, и “остывшие стулья”1.

Огорчился вторым стихотворением из “Памяти Ленина”, — прочитав его нынешними глазами (ах, и тогда это было что-то обязательное, соответствующее, а не истинное):

И, может, что ближе мы к цели,

Указанной нам Ильичом и т.д.

Ближе! Совсем близко. “Зримые черты”.

И далее:

В трудах и боях возмужала

Советская наша земля,

Его мировая держава,

Свободных народов семья.

Что мировая, то мировая, слов нет, и действительно в трудах и боях, и могучая, но о таком ли только могуществе (государственном, державном) мечтал он! А что касается свободных народов, то из этой свободы нужно сделать некоторые “изъятия” насчет паспортов, закона о прописке и т.п. и т.д.

Ее благородным победам

История дань воздает.

Что верно, то верно. А вот относительно того, что “его проложенным следом уже пол-Европы идет”, то таких слов лучше бы не произносить, а тем более не перепечатывать теперь2.

Ей гимны слагают поэты

Всех сущих народов иных... —

Вроде бы и так, но совсем не так.

Ему бы увидеть все это,

Что видел он в думах своих.

Все как на подбор.

Ему бы, ему бы, родному

Подняться из гроба сейчас.

Вот именно!

И “На подвиг века” зря включил уже в верстке, а теперь изымать было и хлопотно (переверстка) и просто неловко. Не забыть построже подойти к однотомнику в “Сов[етском] писателе”.

Какое рассеяние и несосредоточенность проявились в отношении такого ответственного издания — ведь собр[ание] соч[инений] — это покамест единственное, с чем я могу выходить на свет без особого прижима, не говоря уже о том, что мне действительно “под шестьдесят”, как выразилась Валя, когда мне было еще только за пятьдесят, и я смеялся, это действительно подведение черты (надеюсь, конечно, не последней).

 

Я только третьего дня, просматривая эти стихи о Ленине, вспомнил, что в этой же тетради есть уже строчки:

Простецкий вздох мечты особой

О сущей мере наших дел:

Вот если б Ленин встал из гроба,

На все, что стало, поглядел…3

и т.д.

Жара! За столом наверху уже не усидишь. По-прежнему с охотой, со сладострастием готов что-либо “преобразовывать” на участке, приводить по-стариковски в порядок, а упорное сиденье за столом — на потом.

Примечания

12.I.

1 Очерк Г.Н. Троепольского “О реках, почвах и прочем” (“Новый мир”, 1965, № 1), рассказывающий (на примере Воронежской обл.) о гибели малых рек из-за непродуманно проводимой мелиорации, вызвал серьезный общественный резонанс и недовольство центральных и местных властей. Была создана правительственная комиссия для проверки фактов и выводов новомирского выступления. А.Т. включился в борьбу за спасение малых рек России. См. также запись 10.VI в Рабочих тетрадях 1965 г. (“Знамя”, 2001, № 12)

2 Г.И. Воронов — председатель Совета Министров РСФСР, член Политбюро ЦК КПСС.

3 Г.Н. Троепольский на эту тему в “Новом мире” больше не выступал, но после Пленума ЦК по вопросам мелиорации (в мае 1966 г.) “Правда” 4 и 5 сентября напечатала две его статьи (“Сколько человеку воды нужно” и “Об осушении и “осушении”), развивавшие тему новомирского очерка. Автор использовал отклики на свою статью, пришедшие в редакцию журнала, особо выделив письма специалистов и ученых.

4 “Мелентьевский отдел” — Отдел культуры ЦК КПСС, и.о. заведующего которым после смерти Д.А. Поликарпова стал его заместитель Ю.С. Мелентьев. Информируя ЦК о том, что с рукописями А.И. Солженицына, “в соответствии с указанием”, ознакомился ряд секретарей правления СП СССР и РСФСР, Отдел культуры ЦК сообщал: “Не взяли рукописи т.т. Леонов и Твардовский; последний — ссылаясь на то, что почти все эти произведения он читал, кроме пьесы “Пир победителей”, которую, однако, также отказался прочитать” (Кремлевский самосуд. Секретные документы Политбюро о писателе А. Солженицыне. М., 1994. С. 30. Выделено в тексте). В отзыве на роман “В круге первом”, посланном в ЦК, К.М. Симонов заявлял, что не приемлет “этот роман в самой главной его отправной точке” (там же. С. 32–35).

5 В ответ на клевету 1-го секретаря ВЛКСМ С.П. Павлова, выступившего в Комитете по Ленинским премиям при обсуждении кандидатуры Солженицына, А.Т. представил выписку из дела Солженицына, полученную в Военной коллегии Верховного суда (см. Рабочие тетради 1964 г. // “Знамя”, 2000, № 12. С. 161–162).

6 А.И. Солженицын, после изъятия КГБ его архива бросившийся к А.Т. за помощью и договорившийся с ним о необходимых действиях для спасения романа “В круге первом”, уехав от А.Т., предпринимает свои меры (письма Брежневу, Суслову, Андропову и ряд других шагов), не сообщив об этом А.Т. Он снова привозит в редакцию рукопись романа, которую сам же забрал, не вняв уговорам А.Т. Журналу, в те дни висящему на волоске, предлагалось на хранение уже конфискованное КГБ произведение, по убеждению самого автора, подрывавшее основы советского строя. Александр Исаевич не сообщил при этом, что один экземпляр “В круге первом” был им уже переправлен на Запад, а для других тоже найдены свои “захоронки” (Солженицын А.И. Бодался теленок с дубом // “Новый мир”, 1991, № 6. С. 82). А.Т. отказался принять назад рукопись Солженицына.

7 Многие отзывы комсомольского секретаря С.П. Павлова о публикациях в “Новом мире” уже были зафиксированы в Рабочих тетрадях 1961–1965 гг. (см. “Знамя”, 2000, №№ 6, 7, 9, 11, 12; 2001, № 12)

8 Речь идет о спектакле “Теркин на том свете” в театре Сатиры в постановке В. Плучека. В.Ф. Тендряков — писатель, автор “Нового мира”.

9 Собрание коллектива издательства “Известий”, в типографии которого печатался “Новый мир”. Грачев — директор издательства.

10 Члены редколлегии “Нового мира”: Александр Григорьевич Дементьев (здесь и далее — Демент) — литературовед, критик, зам. главного редактора; Алексей Иванович Кондратович — зам. главного редактора; Борис Германович Закс — ответственный секретарь редакции. А.Г. Дементьев на процессе Синявского и Даниэля не выступал.

16.I.

1 Лебедев Владимир Семенович — бывший помощник Н.С. Хрущева по литературе. О нем см. записи в Рабочих тетрадях 1962–1965 гг. (“Знамя”, 2000, №№ 7, 9, 11, 12; 2001, № 12).

2 Л.Р. Шейнин — писатель, бывший работник прокуратуры, в 60-е гг. — главный редактор Мосфильма.

3 А.И. Аджубей — зять Н.С. Хрущева, бывший редактор “Известий”, снятый с поста после смещения Хрущева. О нем см. записи в Рабочих тетрадях 1962–1963 гг. (“Знамя”, 2000, № 7. С. 138, 157; № 9. С. 152, 154).

4 Игорь Александрович Сац — критик, искусствовед, член редколлегии “Нового мира”. Жил на Смоленской площади рядом с МИД. Поэму “Сказка о правде” М.В. Исаковский отозвал из редакции, так и не решившись ее напечатать. Опубликована в 1987 г. (“Знамя”, № 10).

5 Высокая требовательность // “Правда”. 1964, 11 апреля. Статья, приуроченная к решающему голосованию в Комитете по Ленинским премиям, фактически давала указание забаллотировать кандидатуру А. Солженицына. См. Рабочие тетради 1964 г. (“Знамя”, 2000, № 11. С. 162, 173).

6 См. записи 21 и 23.VIII. 1964 г.(“Знамя”, 2000, № 12. С.133).

7 К.Г. Пысин — первый заместитель Председателя Совета Министров РСФСР.

8 С.П. Залыгин — писатель, автор “Нового мира”. По образованию и специальности — сельхозмелиоратор. О проблемах мелиорации начал писать на рубеже 1980–1990 гг. в “Новом мире”, став его гл. редактором.

9 С.П. Преображенский — зам. главного редактора журнала “Юность”. О каком неопубликованном выступлении секретаря ВЛКСМ С.П. Павлова идет речь — неизвестно.

17.I.

1 Имеется в виду публикация “Призвание художника. Из писем Томаса Манна”. Предисловие Т. Мотылевой. Томас Манн — один из самых любимых писателей А.Т. В его библиотеке сохранились два собрания сочинений Т. Манна — подаренное Э.Г. Казакевичем, с недостающими томами (Л.,1934–1936), и 10-томное (М, 1959–1961) — оба с пометками А.Т. Остался и ряд изданий отдельных произведений Т. Манна, собираемых с 30-х гг. Мысли и наблюдения Т. Манна рассыпаны по всем Рабочим тетрадям А.Т.

18.I.

1 П.Н. Демичев — член ЦК КПСС, занимался вопросами идеологии, кандидат в члены Политбюро.

2 Ерёмин Дм. Перевертыши // “Известия”, 1966, 13 января. Статья обвиняла А. Синявского и Ю. Даниэля в преступлении против Советской власти, характеризуя их произведения как разжигающие “вражду между народами и государствами”. 16 и 18 января газета опубликовала выступления в поддержку статьи трудящихся, в том числе и деятелей культуры и науки, с требованиями самой суровой кары предателям Родины.

19.I.

1 Автор “Палаты № 7” (1966, изд-во “Посев”) В.Я. Тарсис — писатель, переводчик, печатавшийся за границей, в 1962 г. был помещен в психиатрическую больницу, но вскоре выпущен. В феврале 1966 г., во время процесса Синявского и Даниэля, находясь в Англии, в официально разрешенной поездке, был лишен советского гражданства и одновременно объявлен психически больным. “Но ведь его нельзя было лишать гражданства, — отозвался на эту акцию А.Т. — Если он сумасшедший, о чем пишут, так надо его лечить, а не лишать гражданства” (Кондратович А.И. Новомирский дневник. 1967–1970. М., 1991. С. 23. Запись 17.II.66.).

2 Продолжение работы над фрагментом “Сын за отца не отвечает”, поначалу задуманным как дополнительная глава к поэме “За далью — даль”, но ставшим основой поэмы “По праву памяти”. См. Рабочие тетради 1963–1965 гг.(“Знамя”, 2000, №№ 9, 11, 12; 2001, № 12).

21.I.

1 Впервые опубликовано в “Новом мире” (1966, № 12) в подборке “Стихи из записной книжки”.

22.I.

1 Фильм выпущен в 1965 г. Режиссер М.И. Ромм, сценарий М. Ромма совместно с М. Туровской и Ю. Ханютиным. Широкого проката фильм не получил и быстро был снят с экрана.

2 Кедрина З. Наследники Смердякова //“Литературная газета”, 1966, 22 января. Автор — общественный обвинитель на процессе Синявского и Даниэля. В ее статье, в частности, говорилось, что подсудимые “нагло паразитируют на литературном наследии”, выступая в “одеждах самых разных литературных произведений”.

13.II.

1 А.Д. Папанов исполнял роль Теркина, Б.К. Новиков играл друга Теркина.

2 Судебный процесс А. Синявского и Ю. Даниэля проходил в Верховном суде РСФСР 10–12 февраля. Председательствовал на процессе Л.Н. Смирнов — председатель Верховного суда.

15.II.

1 Прокурор О.П. Темушкин в обвинительной речи 12 февраля требовал “максимальной меры наказания” за “особо опасное государственное преступление”: семь лет лишения свободы с отбытием в колониях усиленного режима и пять лет ссылки для Синявского и пять лет в колонии и три года в ссылке — для Ю. Даниэля.

2 “Память, как ты ни горька, // Будь зарубкой на века…” — строки из “Теркина на том свете”.

3 Евгений Антонович — житель соседней деревни, приходивший помогать А.Т. в работах по дачному участку.

4 Имеются в виду сообщения о премьере “Тёркина на том свете” в театре Сатиры в публикуемых газетами программах театров.

16.II.

1 Готовилась к печати повесть Ч. Айтматова “Прощай, Гульсары!”. Опубликована в № 3 “Нового мира” за 1966 г.

2 Последнее слово А. Синявского и Ю. Даниэля см. в сб.: Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М., 1989. С. 474–480. Далее — “Цена метафоры…”.

3 Члены редколлегии “Нового мира”.

4 Софья Ханановна Минц — редакционный секретарь А.Т.

5 Повесть Б. Можаева поступила в редакцию под названием “Живой”, опубликована как “Жизнь Федора Кузькина” (“Новый мир”, 1966, № 7).

6 А.Т. еще не знает о письмах в защиту подсудимых, которые будут посланы в Президиум ХХIII съезда КПСС. Среди них — письмо 62 писателей с предложением взять на поруки А. Синявского и Ю. Даниэля. В списке (по алфавиту) первым значился А.Н. Анастасьев (муж Е.П. Любаревой) — автор “Нового мира”, как и более половины подписавших это письмо. Этот и другие документы в защиту Синявского и Даниэля см. в сб.: “Цена метафоры…”

7 А.П. Левинский — директор театра Сатиры.

8 В “Новом мире” готовились к печати новые рассказы адмирала И.С. Исакова — постоянного автора журнала: “Из давних былей. 1. Вернемся к нашим баранам; 2. Как “Гебен” и “Бреслау” прорвались в Черное море” (“Новый мир”, 1966, № 4).

17.II.

1 Джанкарло Вигорелли — генеральный секретарь Европейского сообщества писателей.

2 Рассказ И.С. Исакова “Кок Воронин” опубликован в № 11 “Нового мира” за 1966 г.

27.II.

1 Пометки А.Т. на статье Н. Бердяева, с которым впервые он знакомится в послевоенные годы, носят в основном полемический характер, хотя и тогда уже некоторые мысли автора воспринимались как совпадающие с его собственными. Так, А.Т. подчеркнул место о том, что на социальное переустройство “идут огромные духовные силы человека, человеческий героизм и жертвенность. Внутренняя же жизнь человека опустошается”. (Бердяев Н. Социальный переворот и духовное пробуждение // Русский сборник. Париж, 1946. С. 188). Позднему А.Т. особенно близка мысль Н. Бердяева о необходимости демократии как основного условия социального развития, отсутствие которой превращает социализм в тоталитаризм.

2 К.А. Мерецков — в 1941 г. зам. наркома обороны, затем маршал.

3 По всей вероятности — П.В. Рычагов, участник войны в Испании 1936–1939 гг., Герой Советского Союза (1936), в 1940 г. — зам. начальника ВВС Красной Армии. С февраля 1941 г. — зам. наркома обороны СССР. В начале Отечественной войны осужден по ложному доносу и расстрелян.

4 Имеется в виду А.П. Шапошникова. Калашникова — секретарь РК КПСС, в 1954 г. принимавшая решение по заявлению А.Т. об изменении в его учетной карточке графы о социальном положении родителей, числившихся кулаками.

5 Ни одной заметки или рецензии в поддержку спектакля “Теркин на том свете” в печати не появилось.

1.III.

1 Открытое письмо Секретариата Правления Союза советских писателей СССР // “Литературная газета”,1966, 19 февраля. А.Т. отказался его подписать.

2 Секретари Правления ССП; А.А. Сурков возглавлял Иностранную комиссию ССП.

3 М.А. Суслов — секретарь ЦК КПСС, ведавший вопросами идеологии, член Политбюро.

2.III.

1 И.Ф. Огородникова — сотрудник Иностранной комиссии ССП.

2 “Забытые острова” — не первая книга Бенгта Даниэльсона, участника экспедиций Тура Хейердала, прочитанная А.Т. См. записи о книге Б. Даниэльсона “Счастливый остров” в Рабочих тетрадях 1962 г. (“Знамя”, 2000, № 7. С. 143, 154).

3 Повесть В. Войновича “Два товарища” напечатана в № 1 “Нового мира” за 1967 г.

4 Лакшин В.Я. Три меры времени // “Новый мир”, 1966, № 3.

5 Лейтмотивом редакционной передовой, посвященной ХХIII съезду КПСС, было требование правды в литературе, подкрепленное ссылками на В.И. Ленина и Директивы ХХIII съезду: “Только правдивое изображение действительности способно дойти до ума и сердца читателя, воспитывать в нем активное отношение к жизни” (На пути к коммунизму // “Новый мир”, 1966, № 3).

6 Речь идет о задуманной подборке “Стихи из записной книжки”.

3.III.

1 Л.Н. Смирнов — председатель Верховного суда РСФСР, руководил процессом Синявского и Даниэля.

2 См. запись 19 января и примечания к ней.

3 Джон Голлан — секретарь компартии Великобритании, Луи Арагон — член ЦК компартии Франции высказали протест против приговора писателям, призвав власти к его пересмотру.(См. сб.: “Цена метафоры…”).

4 И.П. Архангельская — ведущий редактор иностранного отдела редакции “Нового мира”. В.П. Тельпугов — писатель, секретарь парткома Московской писательской организации.

5 Соловьева — по-видимому, инструктор МГК.

6 Н.Г. Егорычев — 1-й секретарь МГК. Передовая “Правды” в преддверии ХХIII съезда КПСС утверждала идейно-политическое единство советского общества. (“Правда”, 1966, 1 марта).

4.III.

1 См. записи 18 и 22 января и примечания к ним.

2 А.Д. Синявский печатался в “Новом мире”, написал вступительную статью к тому Б. Пастернака в серии “Библиотека поэта”, являлся сотрудником Института мировой литературы им. Горького.

5.III.

1 Дэвид Карвер — генеральный секретарь Международного ПЕН-клуба.

2 Н.И. Рыленков — смоленский поэт, возглавлял местную писательскую организацию, член Секретариата СП РСФСР.

13.III.

1 Все перечисленные — секретари СП СССР: А.В. Софронов — гл. редактор журнала “Огонек”, А.Б. Чаковский — гл. редактор “Литературной газеты”, В.М. Кожевников — гл. редактор журнала “Знамя”, Е.М. Поповкин — гл. редактор журнала “Москва”, Н.М. Грибачев — гл. редактор журнала “Советский Союз”, В.М. Кочетов — гл. редактор журнала “Октябрь”. А.А. Прокофьев забаллотирован при выборах в руководство Ленинградской писательской организации.

2 Жан-Поль Сартр — один из вице-президентов Европейского сообщества писателей. Был близок к марксизму и одновременно экзистенциализму, считавшемуся тогда у нас “реакционной теорией империализма”. Встречался с А.Т. на ленинградском форуме Европейского сообщества писателей и в Пицунде на приеме у Н.С. Хрущева, где А.Т. читал “Теркина на том свете” (1963). Напечатал в “Новом мире” автобиографическую повесть “Слова” (1964, № 10, 11).

3 Ирвин Шоу. Молодые львы. М., 1965. Роман американского писателя о Второй мировой войне (1948).

4 Твардовский А.Т. Достоинство таланта // “Известия”, 1966, 7 марта. В расширенном варианте — “Новый мир”, 1966, № 3.

5 Имеется в виду перевод А.Т. поэмы Т.Г. Шевченко “Гайдамаки”. Опубликован в журнале “Знамя”, 1939, № 3, печатался в собр. соч. Т. Шевченко (М.,1954–1956 и 1964–1965) и в отдельных изданиях произведений Т. Шевченко. В пятитомное собр. соч. не включен. В посмертном шеститомном собр. соч. помещен отрывок из “Гайдамаков” в переводе А.Т. — “Вступление” (Твардовский А.Т. Соч. Т.1. М., 1976).

17.III.

1 Одно из неоднократно перечитываемых произведений Л. Толстого — любимого писателя А.Т.

2 Орган французской компартии.

3 Генерал П.Г. Григоренко. О нем см. запись 22.III.

18. III.

1 Продолжение работы над стихотворением “Листва отпылала алая…”. Впервые — в ином варианте опубликовано в “Новом мире”, 1966, № 12.

2 В рассказе Л. Толстой отразил состояние, пережитое им в Арзамасе, куда он ездил покупать имение. “Если бы мне предстояла действительная смерть, я не мог испытать того, что испытывал, тогда я бы не боялся. А теперь и не боялся, а видел, чувствовал, что смерть наступает, и вместе с тем чувствовал, что ее не должно быть”. Это состояние, когда все его существо “чувствовало потребность, право на жизнь и вместе с тем совершающуюся смерть”, это “внутреннее раздирание” и было “арзамасским ужасом” (Толстой Л. Записки сумасшедшего // Его же. Соч. в 22-х томах. Т. 12. М., 1982. С. 47.).

3 Из “Теркина на том свете”.

19.III.

1 “Ялтинская записка” написана П. Тольятти в августе 1964 г. в преддверии переговоров с Н.С. Хрущевым о разногласиях КПСС и итальянской коммунистической партии (ИКП). После смерти Тольятти в августе 1964 г. в Ялте опубликована в органах ИКП “Унита” и “Ринашита”, а также в “Правде” (1964, 10 сентября). Критикуя КПСС за непоследовательность в десталинизации, Тольятти выступал против ограничений демократии в СССР. При советской власти записка Тольятти не перепечатывалась и не упоминалась (см.: “Возвращение в завтрашний день. О Ялтинском завещании П. Тольятти // “Проблемы мира и социализма”, 1989, № 7).

2 “Ринашита” (“Возрождение”) — еженедельник компартии Италии, редактор — Джанкарло Пайета. Витторио Страда — историк-русист, публицист.

20.III.

1 Ирина Александровна Дементьева — дочь А.Г. Дементьева. В ту пору работала в “Известиях”.

2 Председатель КГБ В.Е. Семичастный позднее, когда спектакль “Теркин на том свете” был уже запрещен, четко выразил свое отношение к А.Т. и его журналу: “Трудно найти оправдание тому, что мы терпим по сути дела политически вредную линию журнала “Новый мир”… Наша реакция на действия редакции “Нового мира” не только притупляет политическую остроту, но и дезориентирует многих творческих работников…” (Записка КГБ в ЦК КПСС об антисоветской деятельности творческой интеллигенции // История советской политической цензуры. С. 152).

3 В.Д. Дувакин — доцент филфака МГУ, выступая на процессе Синявского и Даниэля свидетелем защиты, назвал Синявского (своего ученика) “известным литератором, много сделавшим для развития советской культуры”. Суд вынес по поводу Дувакина “частное определение”, призвав применить к подобным лицам “административные или профилактические меры”. Дувакин был уволен (см.: Власть и оппозиция. М., 1995. С. 239–240).

4 Ярослав Ивашкевич — один из вице-президентов Европейского сообщества писателей (КОМЕС).

5 Открытое письмо Секретариата ССП по делу Синявского и Даниэля // “Литературная газета”, 1966, 19 февраля. См. запись 1.III.

6 Письмо в Президиум ЦК см. в записи 3.III; Лариса — Л.А. Жадова, жена К.М. Симонова; В.Ф. Шауро — с 1966 г. зав. Отделом культуры ЦК КПСС.

7 А.Т. имеет в виду не пропущенные цензурой: статью М.А. Лифшица “На деревню дедушке” (упоминаемую в записях 1965 г.), роман А. Камю “Чума”, продвигаемый в печать с 1960 г. (см. записи 1963–1964 гг.), а также снятые цензурой на стадии верстки статьи — В. Венжера “Хозяйственный расчет и социализм” (из № 3) и В.П. Данилова и С.И. Якубовской “О фигуре умолчания в исторической науке” (из № 2). Статья историков, где говорилось об остающихся неисследованными проблемах развития послереволюционного общества, о замалчивающихся фактах и именах в его истории, была признана искажающей достижения советской исторической науки. Особо отмечено цензурой, что В.П. Данилов подписал письмо историков в поддержку редактора “Нового мира” против критики его Е. Вучетичем (История советской политической цензуры. С. 557).

8 Речь идет об отклике на статью В. Кардина “Легенды и факты” (“Новый мир”, 1966, № 2), подвергшую пересмотру ряд мифов в советской истории. Автор, в частности, обращал внимание на тот факт, что не все 28 панфиловцев погибли, но в переиздаваемом очерке А. Кривицкого их свидетельства не учтены. В ответ последовало обвинение В. Кардина в том, что тот “бросает тень на одну из военно-патриотических святынь нашего народа” (Кривицкий А. Факты и легенды // “Литературная газета”, 1966, 19 марта). О подлинном и мнимом в очерке А. Кривицкого см.: Куманев Г.А. Подвиг и подлог. М., 2001.

22.III.

1 Об участии А.Т. в работе ХХII съезда КПСС см. записи в Рабочих тетрадях 1961 г. (“Знамя”, 2000, № 6. С. 163–169). Речь А.Т. на съезде, опубликованную в “Правде”, см.: Твардовский А.Т. Соч. Т. 5. М., 1980. С. 353–355.

2 Изъятие КГБ архива А.И. Солженицына (см. запись 14.IХ.1965 и примеч. к ней).

З П.Г. Григоренко рассказывал А. Солженицыну, как написал А.Т. после этой их встречи “резкое злое письмо”. “Прошло время, и я понял, как ужасающе неправ был я. Не за себя он испугался. Я навлек угрозу на журнал… Интересы журнала для него были выше моих, да, вероятно, и Ваших…Он, жертвуя собой и своим талантом, отыскивал и выводил на большую дорогу Русской литературы новые прогрессивные силы”, “он стремился не столько себя выразить, как это делает большинство даже больших писателей, сколько время наше всеми силами прогрессивных писателей” (Письмо П.Г. Григоренко А.И. Солженицыну 26 июня 1975 г. // “Общая газета”, 1995. 19–25 января. Публикация И.Б. Брайнина). Вскоре А.Т. пересмотрел свою оценку П. Григоренко.

23.III.

1 Ю.Я. Барабаш — 2-й зам. заведующего Отделом культуры, зам. главного редактора “Литературной газеты”.

2 На пути к коммунизму // “Новый мир”, 1966, № 3. См. примеч. 5 к записи 2.III.

3 Поставив А. Синявского в один ряд с нацистскими преступниками, В. Кочетов в редактируемом им журнале обвинял его в литературных убийствах, совершаемых “во имя продления на земле владычества денежных мешков”. Критику А. Синявским поэзии Е. Долматовского (Синявский А. Есть такие стихи // “Новый мир”, 1965, № 3) Кочетов расценил как диверсию против советской поэзии (“Октябрь”, 1966, № 3).

4 См. запись 20.III и примеч. 8 к ней. Редакция подготовила ответ А. Кривицкому и другим критикам статьи В. Кардина “Легенды и факты”, опубликованной в № 3 “Нового мира” за 1966 г. Были тщательно проверены и подтверждены содержащиеся в ней сведения (обращались и в архив). Но редакционная статья “Еще раз о легендах и фактах”, набранная для № 4, была запрещена цензурой.

24.III.

1 Пленум ЦК КПСС 26 марта обсуждал директивы ХХIII съезду КПСС.

2 Статья В. Венжера “Хозяйственный расчет и социализм” изъята цензурой из № 3 “Нового мира”, как ставящая “под сомнение генеральную линию партии по кооперированию сельского хозяйства”. Не проходимым через цензуру оказалось утверждение экономиста, что “Сталин свел кооперативный план Ленина только к коллективизации, выхолостив из него главную сущность — новую концепцию Ленина о социализме” (История политической цензуры. С. 557). Статья А. Бирмана “Продолжение разговора. Мысли после съезда” с учетом цензурных замечаний появилась в № 5 “Нового мира” за 1966 г.

3 Е.В. Вучетич — скульптор, народный художник СССР, Герой Социалистического Труда. В полемике со статьей А.Т. “По случаю юбилея” (см. записи в Рабочих тетрадях 1965 г., январь, апрель-май. // “Знамя”, 2001, № 12) выступил против его требований художественности и правды в искусстве, отстаивая принцип партийности как главенствующий. Вл.А. Серов — народный художник СССР — создатель Ленинианы. А.Б. Чаковский — прозаик, публицист, А.В. Софронов — поэт и драматург, Н.М. Грибачев — поэт, публицист.

4 Стихотворение “Мост” опубликовано впервые в “Правде”, 1950, 2 января (Твардовский А.Т. Соч. Т. 3. С. 44). “Смерть и воин” — глава из поэмы “Василий Теркин” (там же. Т. 2; впервые — в “Красноармейской правде”, 1944, 23 мая).

5 Собрание отрицательных откликов на произведения А.Т. в его архиве.

25.III.

1 В. Архипов — один из агрессивных приверженцев “социалистического реализма”, сотрудник “Огонька”, редактируемого А. Софроновым, печатался и в “Октябре” В. Кочетова.

27.III.

1 Ср. с записью 28.III.

28.III.

1 Б. Бурковский — прототип капитана Буйновского в повести А. Солженицына “Один день Ивана Денисовича”.

29.III.

1 Об этом см. в Рабочих тетрадях декабря 1965 г. (“Знамя”, 2002, № 2).

2 Выступая в Высшей партийной школе, председатель КГБ В.Е. Семичастный критиковал повесть В. Быкова “Мертвым не больно” (“Новый мир”, 1966, №№ 1–2), подвергшуюся (заодно с журналом) яростным нападкам и в печати.

З Михаил Васильевич Исаковский, поэт, друг А.Т. Аркадий Александрович Кулешов — белорусский поэт, член редколлегии “Нового мира”. М.В. Зимянин — член ЦК КПСС, в 1940–1950-е гг. — партийный и государственный деятель Белоруссии. С 1965 г. — главный редактор “Правды”. О его разговоре с Кулешовым см. запись 9.IV.

31.III.

1 В.С. Емельянов — металлург, академик, Герой Социалистического Труда. Его воспоминания “О времени, о товарищах, о себе” были опубликованы в “Новом мире” (1967, №№ 1–2).

2 П.А. Сатюков — до 1965 г. редактор “Правды”. В. Снастин — до 1966 г. — чиновник Идеологического Отдела ЦК. Названы писатели — делегаты съезда.

3 Инициатором (и автором первоначального текста) письма, которое выражало несогласие с неизбранием А.Т. делегатом съезда и высоко оценивало его общественную роль, был М.Я. Гефтер, тогда сотрудник Института истории СССР АН. Подписи под ним собирали не только среди историков, но и в других институтах АН.

4 В.Ф. Тендряков, Г.Я. Бакланов, Г.С. Фиш — писатели, авторы “Нового мира”.

5 Речь идет о 5-томном собрании сочинений А.Т., начавшем выходить с 1967 г. (см. запись 1.IV).

2.IV.

1 Первоначальный вариант стихотворения “И жаворонок, сверлящий небо…”. Впервые опубликовано в “Новом мире”, 1966, № 12.

2 М.А. Шолохов остановился на том, что не разделяет оптимизма по поводу появления в Тульской обл., вместо одного писателя — Л. Толстого 23 членов Союза писателей (ХХIII съезд КПСС. Стенографический отчет. М., 1966. С. 352).

 

3.IV.

1 Особо осудил М. Шолохов тех, кто, “прикрываясь гуманизмом”, пытается взять на поруки изменников Родины. Возмущаясь теми, кто рассуждает о “суровости приговора”, писатель полагал, что с предателями надо поступать, руководствуясь не законом, а “революционным правосознанием” (там же. С. 357–358).

2 Основная часть речи М. Шолохова на съезде посвящена критике А.А. Ишкова — с 1965 г. министра рыбного хозяйства СССР.

3 Начальник Главного политического управления Советской Армии А.А. Епишев, не называя “Нового мира”, явно журналу А.Т. адресовал гневные инвективы о “глумлении над святыми для советского человека понятиями”. Первый секретарь ЦК Молдавии И.И. Бодюл охарактеризовал повесть А. Солженицына, как “искажающую отдельные этапы жизни советского общества”, обратив внимание, что в “Новом мире” ее отнесли к произведениям, ставшим “значительными вехами развития всего литературного дела”. Здесь Бодюл, по сути, процитировал статью А.Т. “По случаю юбилея” (“Новый мир”, 1965, № 3. С. 9). В.И. Конотоп, первый секретарь Московского обкома, обвинял “Новый мир” в опубликовании произведений, искажающих советскую действительность, “смакующих отдельные недостатки и трудности, культивирующих скептицизм и аполитизм, нарочито противопоставляющие руководителей и коллектив”. А.Т. по памяти цитирует здесь слова Конотопа об отношении партии к печати. (ХХIII съезд КПСС. Стенографический отчет. С. 552, 422, 504). Секретарь правления ССП Г.М. Марков подсчитал, что критика “Нового мира” прозвучала в 8 выступлениях на ХХIII съезде. (Из истории общественно-литературной борьбы 60-х гг. // “Октябрь”, 1990, № 8. С. 196).

4 Стихотворение “Чернил давнишних блеклый цвет…” с некоторыми изменениями впервые опубликовано в 1966 г. (“Новый мир”, № 12).

 

4.IV.

1 И. Абашидзе — поэт, секретарь СП Грузинской ССР. Речь идет о съезде компартии Грузии. В.П. Мжаванадзе, первый секретарь ЦК КП Грузии, и на ХХIII съезде нападал на воспоминания академика И.И. Майского, печатавшиеся в “Новом мире”, а затем изданные отдельной книгой (Майский И.И. Воспоминания советского посла. М., 1965). Не согласный (как видно из его выступления на грузинском съезде) с оценкой автором роли И. Сталина, Мжаванадзе говорил о “слишком вольном обращении с историей” Майского (ХХIII съезд КПССС. Стенографический отчет. С. 182).

2. Жена А.Г. Дементьева.

3 Гоголь Н.В. О тех душевных расположениях и недостатках наших, которые производят в нас смущение и мешают нам пребывать в спокойном состоянии. Публикация В. Бессонова // “Наука и жизнь”,1966, № 3. С. 88–89.

4 Любимый А.Т. березовый сок, добываемый им каждую весну.

 

6.IV.

1 Роже Гароди — французский публицист, теоретик марксизма, от которого отходит в начале 60-х гг. В библиотеке А.Т. сохранилась книга Р. Гароди “Марксистский гуманизм” (М., 1959) — последнее издание этого автора в СССР, признанного здесь в 60-е гг. ревизионистом.

2 Марио Аликато — член ЦК итальянской компартии, главный редактор газеты “Унита”.

3 Ю.Д. Черниченко — публицист, автор “Нового мира”; Л.А. Леонтьев — академик, экономист; В. Сорокин — возможно, международный обозреватель “Правды”.

4 А. Синявский и Ю. Даниэль отбывали наказание в Мордовских лагерях, освобождены в 1971 г. (а не в 50-летие Октябрьской революции). В заключении продолжали писать, пересылая написанное на волю.

5 Микола Бажан — поэт, секретарь СП Украинской ССР.

6 Г.С. Брейтбурд — сотрудник Иностранной комиссии СП.

7 Михаил Федорович Яковлев — фотограф, приятель А.Т.

9.IV.

1 Член Центральной Ревизионной комиссии КПСС (ЦРК).

2 См. запись 29.III.

10.IV.

1 Никола весенний — 6 (19) мая; Купала (Ивана Купала) — 24 июня (7 июля); Вознесение праздновалось на 40-й день после Пасхи; Духов день — праздник Сошествия Св. Духа, на другой день после Пятидесятницы, приходящийся на понедельник (воскресный день в народе называли Троицыным днем).

2 Вл. А. Серов — секретарь Союза советских художников, член ЦРК КПСС с 1961 г.; Т.Н. Хренников — секретарь Союза советских композиторов, член ЦРК с 1961 г., с 1976 г. — кандидат в члены ЦК; Г.М. Марков — секретарь Правления ССП, член ЦРК с 1966 г., с 1971 г. — член ЦК; Л.А. Кулиджанов — секретарь Союза советских кинематографистов, член ЦРК с 1966 г., с 1971 г. — кандидат в члены ЦК.

3 А.Б. Чаковский — главный редактор “Литературной газеты”. Секретарь правления ССП, с 1971 г. — кандидат в члены ЦК.

27.IV.

1 Жена И.А. Саца.

2 Имеется в виду статья Е.Я. Дороша о театре “Современник”. В “Новом мире” не печаталась, опубликована в кн.: Е. Дорош. “Живое дерево искусства” (М., 1967).

3 И.А. Сац редко выступал в “Новом мире”, членом редколлегии которого был. А.Т. ценил его образованность, эрудицию в вопросах искусства, литературы, музыки. Участник Гражданской войны, литературный секретарь А.В. Луначарского, Сац в послевоенные годы оказался не у дел. А.Т. вовлек его в активную журналистскую работу, добился, преодолев серьезное сопротивление партийных сил, включения его (с августа 1965 г.) в редколлегию “Нового мира”. По убеждению А.Т., Сац не реализовал свои способности и знания в полной мере.

4 Из писем А.А. Фадееева. К 10-летию со дня смерти писателя (публикация и вступительная статья С. Преображенского) // “Новый мир”, 1966, № 4.

2.VI.

1 “Стихи из записной книжки” напечатаны в № 12 “Нового мира” (1966). Давний замысел рассказа “Дом на буксире”, упоминаемый в Рабочих тетрадях 1960-х гг., не был осуществлен. Статья не была завершена, ее фрагменты — в записях 1966 г. Как авторский комментарий к поэме “Теркин на том свете” А.Т. рассматривал и свои полемические заметки о ней, включив их в пятитомное собрание сочинений (“Реплика автора” и “Содержание действительное и мнимое” (Твардовский А.Т. Соч. Т. 5. С. 143–147).

2 Статьи Витторио Страды из еженедельника компартии Италии “Ринашита” переводила и передавала в редакцию Цецилия Исааковна Кин — автор “Нового мира”. Со Страдой она состояла в дружеской переписке.

3 В мае 1966 г. я должна была выступать с докладом на конференции в Риме, посвященной итало-русским общественным связям ХIХ–ХХ вв. Из состава делегации, утвержденного еще до ХХIII съезда КПСС, я была исключена накануне отъезда в Италию без каких-либо объяснений. Отцу ничего не рассказала — он узнал об этом от кого-то в редакции. После разговора А.Т. с Демичевым я снова оказалась в списке делегации. Руководство института, воспринявшее мое исключение без удивления, заинтересовалось поворотом событий. Но на расспросы я отвечала, что не понимаю причин восстановления меня в списке участников конференции, так же как не понимала исключения из него.

4 “Теркин на том свете” в театре Сатиры.

8.VI.

1 “Так это было” — глава поэмы “За далью — даль”, посвященная Сталину. Крюков — редактор издательства “Художественная литература”.

2 См. примечание 1 к записи 2.VI.

3 Поводом к обсуждению дел в театре Сатиры послужило письмо группы артистов с жалобами на В.Н. Плучека (по сути — доносом). На заседании Президиума МГК профсоюзов В. Плучека упрекали и в “несвоевременном обсуждении спектакля “Теркин на том свете”. Ставился вопрос о дальнейшем его пребывании на посту главного режиссера театра Сатиры (Положение стало нетерпимым // “Советская культура”, 1966, 7 июня).

22.VI.

1 А.Т. оставалось “в запасе” 4 года жизни.

2 См. очерк “Память первого дня” в кн. “Родина и чужбина”, написанной по дневникам военных лет (Твардовский А.Т. Соч. Т. 4. М., 1978. С. 225–227). В Рабочих тетрадях 1940–1960 гг. 21–22 июня А.Т. неизменно возвращается к теме первого дня войны.

3 В Записке академика Е.С. Варги, видного экономиста, историка международного рабочего движения, говорилось о противоречиях между официальной идеологией и советской действительностью. Варга не признавал советское общество социалистическим. Он считал, что принцип социализма “от каждого по способностям — каждому по труду” не получил в нем воплощения, указывая, в частности, на несоразмерность в условиях жизни трудящихся и партбюрократии (Варга Е.С. “Вскрыть через 25 лет”. С предисловием М.Я. Гефтера // Полис, 1990, № 2–3.

25.VI.

1 Отцу-богатею (1927) // Твардовский А.Т. Из ранних стихотворений. М., 1987. С. 35; Уборщица (1928) // Его же. Соч. Т. 1. М., 1976. С. 39.

2 Стихи “Памяти Ленина” (1948–1949) вошли в 5-томное собрание сочинений без изменений (Т. 1. С. 449–451). А.Т. не считал возможным редактировать себя — поэта того времени, оставив эти строки как свидетельство былых чувств и мыслей, уже не разделявшихся им в 60-е гг.

3 Эти строки вошли в поэму “По праву памяти”.

Публикация В.А. и О.А. Твардовских.

Подготовка текста О.А. Твардовской.

Примечания В.А. Твардовской.

 

(Продолжение следует)

Продолжение. Начало см. “Знамя”, 2000, №№ 6, 7, 9, 11, 12; 2001, № 12; 2002, № 2.


*После опубликования этого письма в “Нойе цюрхер цайтунг” гитлеровское правительство лишило Т. Манна германского подданства. (Примечание Т. Мотылевой).

** Фрагмент “Сын за отца”, варианты.

*** Продолжение работы над “Сын за отца”.

Версия для печати