Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 2001, 9

Бык уносит Европу в чеченские горы

Стихи

Григорий Марк

Бык уносит Европу в чеченские горы

Через три года

                                                      Памяти И.Б.

Всего три года, но с твоим лицом

во сне всё реже встретишься опять.

Похоже, ты решил, в конце концов,

лишиться черт, чтобы собою стать.

Я вижу: весь засыпанный крупой

из русских букв, ты медленно плывёшь,

как облако, над чёрной мостовой.

Огни зажглись, накрапывает дождь,

блестят мешки из пластика кругом,

как волдыри, натёртые толпой.

И манекены смотрят из витрин,

как уползают в темноту гуськом

сквозь дождь улитки жирные машин...

Но гул растёт невнятных фраз твоих

из облака, в котором плоти нет,

а есть лишь голос, говорящий стих.

И, кажется: не три, а триста лет...

                                                      26–28 янв., 1999

* * *

Год — две тысячи первый. Конец февраля.

Место действия: кухня

в московской квартире —

у Никитских Ворот, в двух шагах от Кремля —

затерявшийся кубик

обжитого мира.

Стебли погнутых вилок, грибница посуды,

сквозь замшелую скатерть

проросшие ночью.

След от сырости в стенке, как профиль верблюда,

уходящего в небо.

И чайник клокочет,

восседая на синем цветке из огня.

В освещённом пространстве

пульсирует рваный

женский голос, как след затянувшейся раны,

как молитва “Кол Нидре”

в день Судного Дня.

Двое в чёрных одеждах сидят за столом.

Дотлевает в грибнице

дорожащий огарок.

И молитва, над свечкой свернувшись клубком,

превращается в голову

женщины старой.

Худосочный подросток, качаясь всем телом,

повторяет за ней

исступлённо и быстро.

Телевизор соседский кричит оголтело —

глас народа вещает

про русских фашистов.

За окном месяц с тучей на белых рогах —

бык уносит Европу

в чеченские горы.

Нежный снег белизной засыпает весь город,

засыпает их дом,

их молитву, их страх.

                                                      Дек., 2000
                                                      Февр., 2001

Либретто для классического балета

Жестью жеманно-торжественных жестов,

вкрадчивым шелестом пачек балетных,

шей напряжённых припудренным блеском —

праздник оживших фигурок Ватто.

Задник, лоснящийся маслом зелёным.

Нимфы-пастушки и пары влюблённых,

словно воланчики для бадминтона,

плавно порхают над сценой пустой.

Прима ступнёй возбуждённой ласкает

голый помост и, себя повторяя

тысячью оттисков, кружится в стае

трепетных муз, ходит вся ходуном...

Кием прожектора загнанный в угол,

в тесном трико вертопух-нахалюга

смотрит на приму с притворным испугом,

хищной рукой прикрывая стегно.

Тут выбегает из кордебалета

друг вертопуха, в лохмотья одетый,

и начинает вертеть пируэты,

в небо закинув накрашенный рот.

Вот, в безысходной тоске и волненьи,

он через сцену скользит на коленях

и тормозит возле рампы. С шипеньем

дым у него из подмышек идёт.

Музы сплетают венок хоровода.

Рябью подёрнулись пачки на бёдрах.

В пене всплывают застывшие гордо

друг с вертопухом у приминых ног.

Свет проступил в преисподней оркестра.

Мечется, не находя себе места,

в сонме смычков шестирукий маэстро,

словно взбешённый языческий бог.

Он отсекает наточенной тенью

ниточки взглядов, протянутых к сцене.

Из преисподней вздымается пламя.

Хлынули звуки густою струёю —

музыки тело в пылающей яме

бьётся с отрубленною головою.

                                                      Дек., 2000
                                                      Бостон

Версия для печати