Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 1999, 9

О природе вещей

Фрагменты книги




Марина Вишневецкая

О природе вещей
фрагменты книги

Один и один

Один мальчик так хотел поскорее вырасти, что прочел все десять тысяч книг, которые были в доме у его родителей, состарился и умер.

А другой мальчик так хотел на всю жизнь остаться ребенком, что целыми днями только и смотрел детские передачи, пока его правнуки наконец не закрыли ему глаза холодными пятаками.

Этих двух случаев вполне достаточно, чтобы заключить: ничто так не сокращает жизнь, как неспособность разбрасываться по пустякам.

Семь и семь

У одной женщины было двенадцать человек детей, и только один из них попал под машину. И она радовалась тому, что не будет одинокой на старости лет.

А у другой женщины не было детей совсем. И она радовалась, что от нее не родился ни Гитлер, ни Сталин, ни наркоман, ни какой-нибудь олигофрен.

У третьей женщины был только один ребенок, и она радовалась тому, что ей не надо делить свою любовь.

А у четвертой женщины очень долго своих детей не было, и тогда она взяла трех детей из детдома. И была очень рада, что сделала их счастливыми.

А у пятой женщины один сын был и умер. И она была рада тому, что он больше не мучается на этом свете, а целыми днями слушает пение ангелов и серафимов.

А у шестой женщины было пять человек детей, и четверо из них погибли во время войны. И она была рада, что хоть один ребенок у нее остался.

А седьмая женщина всю жизнь была мужчиной, а потом собрала денег и сделала себе операцию, и была рада тому, что мечта ее жизни сбылась.

Этих семи случаев достаточно, чтобы сделать вывод: женщина рождена не для счастья, а для одной только радости.

У одного мужчины было семеро сыновей, и он горевал, что у него нет ни одной дочки.

А у другого мужчины не было детей совсем. И он горевал, что после него не останется его семени.

А у третьего мужчины было одиннадцать дочерей. И он горевал, что после него не останется его фамилии.

У четвертого мужчины было три сына и девять дочерей. И он горевал, что ему нечем их прокормить.

А у пятого мужчины было двадцать детей от тринадцати женщин. И он горевал, что не знает их всех хотя бы по имени.

У шестого мужчины было три дочери и пять сыновей, но они все боялись зайти к нему на живодерню. И он горевал, что ему некому завещать дело своей жизни.

А седьмой мужчина всю жизнь любил только других мужчин и горевал оттого, что они ему изменяли.

Этих семи случаев вполне достаточно, чтобы заключить: мужчина рожден для счастья, а счастья нет.

Природа и общество

Одна кукушка решила свить гнездо и высидеть в нем своих кукушат. А другие кукушки узнали об этом и стали ее отговаривать: “И какая же ты после этого кукушка? И где же твой голос крови?!”. Но первая кукушка была непреклонна. И за это другие кукушки решили ее наказать. И подложили ей в гнездо все-все свои яйца.

И вот наступил определенный природой день, и все кукушечьи яйца затрещали. И те кукушата, которые вылупились немного раньше, стали выбрасывать из гнезда другие яйца и других, более мелких кукушат. А двое самых последних так решительно уперлись друг в дружку, что тоже вывалились вон.

И вскоре все кукушки в этом лесу перевелись.

Вывод, который мы можем сделать из этой истории, таков: изменяя природе, ты изменяешь и общество.

Мечта и мечта

Один сварщик мечтал сварить такую конструкцию, чтобы добраться по ней до самого неба.

А одна женщина мечтала сварить такой борщ, чтобы этот сварщик остался рядом с ней до самой смерти.

И из года в год они варили каждый свое, но достичь своей цели у них не получалось.

И вот когда во всей округе не осталось ни кусочка железного лома, ни даже подковы, ни даже болта, сварщик решил уйти из этого города.

А эта женщина нашла в одной древней книге рецепт приворотного зелья, и собрала по углам немного мышиного помета, и в огороде отыскала кожу змеи, и вынула из стены последний гвоздь, который этот сварщик еще не заметил, и устроила сварщику прощальный ужин.

И на этом ужине сварщик съел три полные тарелки борща и еще попросил четвертую, но съесть ее уже не смог, потому что на руках у этой женщины умер. Таким неожиданным образом и исполнилась мечта всей ее жизни.

А душа сварщика тем временем добралась до самого неба — причем посредством одного-единственного гвоздя. Добралась и впервые в жизни возликовала.

Вывод, который мы вправе сделать из этой истории, таков: мечтая о невозможном, мы обретаем непостижимое.

Летчик и машина

Один летчик разлюбил свой самолет и полюбил самолет своего друга. Но друг об этом ничего не знал и то и дело приглашал этого летчика полюбоваться на свою машину.

Однажды во время учений этот летчик таким влюбленным взглядом смотрел на машину своего друга, что она от этого стала мелко вибрировать, и другу пришлось тут же прервать свой полет.

Во второй раз, тоже во время учений, от пылкого взгляда этого летчика у машины заклинило шасси.

А в третий раз после сильной вибрации отвалился хвост. И тогда наконец друг летчика обо всем догадался и сказал: “Неужели ты все еще любишь эту развалину?” Но летчик в ответ лишь зарделся и быстрым шагом ушел с летного поля.

И тогда на четвертый раз этот друг уже не позвал этого летчика смотреть на учения. Но летчик все равно вышел на балкон своего дома и обожал чужой самолет, глядя на него сквозь военный бинокль. И от этого сильного приближения потемневших от страсти глаз у машины воспламенились сразу два бензобака. И друг не успел катапультироваться, и взорвался в небе вместе со своим самолетом.

А жена этого летчика тайком встречалась с этим его погибшим другом. Но об этом никто не догадывался, потому что она ненавидела этот его раздолбанный самолет и никогда на него не смотрела: ни на земле, ни тем более когда он кружился в небе.

Из этой истории мужчины вправе сделать вывод: женщине ближе телесное, а мужчине — железное и небесное.

Женщины же из этой истории могут с полным основанием заключить: гибельна только неутоленная страсть.

Остальным же читателям этой книги осмелюсь заметить: не желай самолета ближнего своего.

Общая участь

Одна матрешка плавала в другой матрешке и думала: эта ночь никогда не кончится!

А другая матрешка покачивалась в третьей матрешке и мечтательно улыбалась: неужели и у меня будет лялечка?..

А третья матрешка качалась в четвертой и думала: вот приедем на новое место и опять заживем дружно, счастливо.

А четвертая матрешка колыхалась в пятой и думала: ой, не иначе, матушка с батюшкой снова матрешечек делают!

А пятая матрешка подпрыгивала в шестой и вздыхала: ладно, землетрясение, главное, чтоб не пожар!

А шестая матрешка колотилась в седьмой и причитала: наше вечное головотяпство, головотяпство, головотяпство!

А седьмую матрешку дали младенцу вместо погремушки, и она хмуро скрипела: ой, рожу, ой, прямо сейчас и рожу!

Вывод, который мы можем из этого сделать, таков: даже общая участь, увы, не приводит к единомыслию.

К вопросу о спорном

Один русский поспорил с одним евреем, кто по национальности Иисус Христос.

А другой русский поспорил с другим евреем, кто по национальности Дева Мария.

А третий русский поспорил с третьим евреем, кому на Руси жить хорошо.

А четвертый русский поспорил с одним грузином, кто написал “Витязя в тигровой шкуре”.

А пятый русский поспорил с одним узбеком, как правильно приготовить плов.

А шестой русский поспорил с одним коряком, что такой народности нет и не может быть.

А седьмой русский поспорил с одним китайцем, кого на земле больше, китайцев или все-таки коммунистов.

А восьмой русский поспорил с одним французом, кто построил Эйфелеву башню.

А девятый русский поспорил с другим французом, дошел или не дошел Наполеон до Москвы.

А десятый русский поспорил с одной француженкой, что сделает это самое в сто раз лучше, чем любой хваленый француз.

А одиннадцатый русский поспорил с одной русской, что залпом выпьет пять литров пива, но только за ее счет.

Всего сказанного вполне достаточно, чтобы заключить: русским людям, как и грибам, споры служат не только для размножения, но и для сохранения в неблагоприятной среде.

Музыка и музыка

Одна симфония была настолько печальной, что люди во время ее исполнения плакали навзрыд.

А вторая симфония была настолько трагической, что во время ее исполнения у людей случались сердечные приступы.

А третья симфония даже и называлась “Панической”, и в антракте бывали случаи, когда люди, запершись в туалете, кончали с собой.

А одна оперетта была настолько веселой, что зрители весь вечер хохотали до упаду.

А вторая оперетта была такой уморительной, что люди от смеха иногда даже делали под себя.

А третья оперетта была уже совершенно гомерической, и после ее исполнения люди часто обращались в травмпункт с вывихнутыми челюстями.

Из всего этого мы вправе сделать вывод: искусство, требуя от нас жертв, даже примерно не знает, что хочет сказать.

На пути к сближению

Один человек всю жизнь ждал чего-то плохого, и никто вокруг уже в это не верил, но он в конце концов своего дождался. И радостный выбежал на улицу.

А другой человек всю жизнь ждал, когда же у этого первого человека случится хоть что-нибудь плохое. И, как только дождался, тоже на радостях не усидел и выбежал из дома.

И они оба бросились друг к другу и принялись обниматься, смеяться и даже кружиться, как дети, взявшись за руки.

Эта история подводит нас к заключению: сближает не горе и не радость, а одно только воплощение общей мечты.

Новые доказательства

Одна присказка возомнила себя поэмой и стала ходить по издательствам, пока наконец не встретила там одну резолюцию, которая возомнила себя эпитафией.

Этот случай еще раз указывает на то, что подобное излечивается подобным.

А одна непотребная частушка стала настолько знаменитой, что две повести и один роман, не сговариваясь, взяли ее себе в эпиграфы. А потом обвинили друг друга в плагиате, рассорились, при встрече бросали эту частушку друг другу вслед, но из текстов, опять же не сговариваясь, ее изъяли.

Этот случай доказывает нам в нелишний раз: непотребное сколь непреходяще, столь и необязательно.

А один старенький водевиль однажды споткнулся у Дома творчества, упал и рассыпался на отдельные фразы. Случившиеся рядом пословицы и поговорки, все слывшие знаменитыми критиками, немедленно бросились его собирать, но, сколько они ни бились, ничего у них из этого не вышло.

Этот случай вновь подтверждает расхожую истину: во многой мудрости нет ничего, кроме многой печали.

К вопросу о материи и сознании

Одно поколение амеб думало только о продолжении рода. И за это его называли патриархальным.

Второе поколение амеб только и думало, что о прелестях размножения. И за это его считали сексуально невоздержанным.

Третье поколение амеб думало только о том, что надо делиться. И за это его называли общественно полезным.

А четвертое поколение говорило, что ему вообще думать некогда, оно только и делает, что разрывается пополам. И за это его называли социально активным.

Всего вышесказанного достаточно, чтобы заключить: мысль, в отличие от материи, развивается от простого к ложному.

Люди и вещи

Один иностранец купил себе дом в русской деревне и очень удивлялся тому, что телевизор в нем показывал одни только спортивные передачи. А если иностранец пробовал его переключить на другой канал, то телевизор делал вид, что мешают помехи или что спутник сбился с орбиты.

А когда этот иностранец подходил к зеркалу, то оно, если хотело, его отражало, а если не хотело, то и не отражало. В иные же дни зеркало так искажало его лицо, что он до самого вечера ходил и заикался.

А на стене в этой избе висела картина, на которой был изображен шторм, весь в клочьях пены, и под ним была надпись “Марина”. Но в иные дни эта же самая картина изображала женскую голову, всю в папильотках, и тогда под ней ясно прочитывалось название “Марина Евлампиевна”.

И иностранец не выдержал такой жизни и через три недели сбежал.

Из этой истории лучше всего сделать следующий вывод: вещи-в-себе есть измышление иностранного ума, в то время как вещи-не-в-себе суть наше отечественное достояние.

Неожиданные последствия

Один человек не верил в Бога и грешил, чтобы доказать этим собственную правоту.

А другой человек скорее верил в Него, чем не верил, и грешил, чтобы получить какой-нибудь знак, подтверждающий Его существование.

А третий человек в существовании Бога ни минуты не сомневался и грешил в надежде на Его бесконечную милость.

А четвертый человек отрицал не только Бога, но и понятие греха, а потому у него не было слов, чтобы оценить последствия собственного существования.

И вот когда в конце концов все они встретились на раскаленной сковороде, в отчаяние от этого пришел один только третий. А первый, второй и четвертый были, напротив, приятно изумлены тем, что их жизни не закончились вместе со смертью.

Вывод из всего вышесказанного напрашивается сам собой: только рассчитывая на худшее, можно дожить до лучшего.

Цель и средства

Один джентльмен, намереваясь указать второму джентльмену его истинное место, пригласил на танцах его жену и так красиво за ней ухаживал, что она ушла из клуба вместе с первым джентльменом и домой вернулась только уже под утро.

И тогда второй джентльмен рассказал обо всем случившемся жене первого джентльмена, чтобы, наоборот, всем продемонстрировать свое собственное моральное превосходство.

А третий джентльмен при виде четвертого джентльмена всегда плевал только в урну, чтобы показать тому свои особенные манеры.

И тогда четвертый джентльмен при виде третьего джентльмена стал сплевывать лузгу от семечек в нагрудный карман своего пиджака, надеясь раз и навсегда закрыть вопрос о превосходстве.

А пятый джентльмен, наехав однажды ночью на шестого джентльмена, высунулся из своего трактора и любезно спросил, куда его подвезти. А шестой джентльмен ответил, что отвезти его нужно до ближайшего морга. И тогда пятый джентльмен, желая проявить себя с самой лучшей стороны, предложил довезти его туда всего за полцены.

Вывод из этих историй лучше всего сделать такой: моральное превосходство есть цель, достижению которой всегда препятствуют средства.

Логический конец

Одна муха больше всего на свете любила сладости. И утонула она в бочке меда с криком: как ты сладка, гибельная страсть!

А другая муха больше всего на свете любила дерьмо. И погибла она на полях аэрации с воплем: наконец-то по уши наелась!

А третья муха всему на свете предпочитала покой. И умерла она, покачиваясь в паутине, блаженно выдохнув: о, долгожданная нега!

А четвертая муха больше всего на свете любила досаждать людям. И скончалась она от удара мухобойки с радостным воплем: плакали, сволочь, твои беленькие обои!

Вывод из всего вышесказанного напрашивается сам собой: страсть, доведенная до логического конца, это и есть смерть.

Тормоз и стимул

Одно зеркало всю жизнь пролежало на полу и поэтому думало, что оно— это потолок.

А второе зеркало всю жизнь провисело напротив третьего зеркала и поэтому думало, что оно — это дорога в никуда.

А третье зеркало, всю жизнь провисевшее прямо напротив второго зеркала, было уверено в том, что оно — это путь в бесконечность.

А четвертое зеркало было трельяжем, и кем оно только не считало себя за долгую жизнь: и дорогой в тупик, и путем в бесконечность, и лабиринтом для дураков, и триптихом неизвестного мастера, и таблицей умножения пространства, и гербарием настоящего времени... пока однажды ночью взрывной волной его не вышвырнуло из окна. И оно разбилось на сто сорок девять осколков, и сорок восемь из них подумали: “Я — это звездное небо!”. А девяносто восемь: “Я — это самозабвение!” А три самых маленьких радостно взвизгнули: “Я — это дзинь!”

Все вышесказанное неизбежно подводит нас к заключению: самомнение есть главный тормоз самопознания и его же, увы, единственный стимул.

Две кончины

Один дятел как-то раз подумал: “Неужели мне больше всех надо?”. И стал кричать на весь лес: “Почему я один должен спасать вас от короедов?”. И так он кричал, перелетая с дерева на дерево, пока не умер от голода.

Тогда послужить родному лесу вызвался воробей. И на глазах благодарных сограждан стал биться головой об осину, пока не убился насмерть.

Вывод, который мы вынуждены из этого сделать, таков: не стремиться к всеобщему благу смертельно, а стремиться — убийственно.



Версия для печати