Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Знамя 1998, 12

Коньковская школа



   Михаил Кукин
Коньковская школа

  Мише Свердлову после выхода
"Занимательной Греции" М. Л. Гаспарова
Ненавистна, Свердлов, мне заумь новых
Стихотворцев, кривлянье богемы нашей,
Поэтесс жеманство, постмодернистов
Болтовня с ужимкой.
Как затянут песню с припевом "как бы",
Как пойдут плести про "телесность власти",
Так и плюнул бы да бежал подальше
От оравы модной.
Не осталось, что ли, на свете правды?
Простоты и чести, любви и веры?
Мир сошел с ума? Да чего их слушать -
Идиотов кучку!
Кто рехнулся, пусть в симулякрах бродит,
Всюду фаллос видит, вагину чует,
Почитает Хармса царём поэтов
И отцом - де Сада.
Вот Гаспаров здесь написал про греков
Для детей: прозрачно, легко и точно.
Как для нас старался - хоть мы с тобою
Уж давно не дети.

* * *
Кони идут по краю заката...
Где я их видел? Наверно, когда-то
В детстве, в кино, на картинке
                             в журнале?
Первые звёзды на небе сияли,
Пахло горячей сухою травой,
Вольным простором и степью живой.
Сладостно сердце мое волновалось!
А над землей тишина разливалась,
Тихо шуршал под обрывом тростник —
Словно старинный я слышал язык
Песен о битвах, о гибели Трои
И о морях, где скитались герои.


* * *
Книги, и тетрадки,
И листы двойные —
Вот на что я трачу
Вас, часы ночные!
А ещё зарплата —
Васька-кот наплакал.
Листик желтоватый:
«Подвиги Геракла».
И накрыт, как крышкой,
Томом «Одиссеи»
«Отзыв о рассказе
«Тёмные аллеи».


* * *
Всё сделано из воздуха: и ты,
Рассеяно взглянувшая куда-то
Поверх домов, и светлые листы
Раскрытой книги, и крыло заката,
Лиловое, с огнистою каймой,
И этот стол, и чашки, и печенье,
И твой халат, и голый локоть твой,
Настольной лампы в стёклах
                           отраженье,
Закатный блик в недопитом вине,
Будильник и бутылка на окне.


* * *
Ещё бесснежен день осенний,
Но грязь затянута ледком,
И стебли хрупкие растений
Ломаются под каблуком.
Вдоль дач пустынных по тропинке
Иду. Вдали гремит состав.
Сухую первую снежинку
Сронило небо на рукав.
До станции здесь путь неблизкий,
А вот зима уже близка.
И над землёй нависли низко
Нахмуренные облака.

«Охотники на снегу»
Видно с птичьего полёта, как охотники с охоты возвращаются по снегу.
И поджарые собаки, сбившись в кучу, поспешают за охотниками следом.
Добираясь до ночлега, все промокли и устали и выходят на вершину.
Уходя до горизонта, впереди лежит равнина, занесённая снегами.
Там далёкие деревни, и кирпичные руины, и готические шпили.
Там деревья и каналы, и катки, и конькобежцы, и дороги, и плотины.
Там пиликают на скрипке, и служанки носят воду, и на кухне жмутся дети.
Там прядут и вышивают, чинят порванные сети, выпивают у соседей.
Там из липы вырезают немудрёные игрушки, там расписывают глину.
Там в обнимку у харчевни бродят пьяные солдаты и горланят про чужбину.
В сером воздухе холодном пахнет луковой похлёбкой, пахнет брагою и хлебом.
Тишина повсюду веет. День смеркается короткий. Не оглянешься — стемнеет.


* * *
Деревья, как у Брейгеля. Кругом
Их чёрные раскидистые сети.
На площади толпа народа: плач
Младенцев, вой безумных матерей,
Железа лязг — и горькое молчанье
Беспомощных отцов... Среди толпы
Мелькают и смеющиеся лица.
Кого-то бьют за кражу. Кто-то ест
Хот-дог. Ползёт автобус, весь битком
Набит. У светофора «жигулёнок»
Столкнулся с иномаркой —
                      крепкий мат
Витает в сизом воздухе морозном
И к небу поднимается, где ангел
Меч истребленья —
                  узкий длинный меч —
В руке нежнейшей держит наготове.


* * *
К вечеру холод кусается. Под фонарём выдыхают
Люди и автомобили белёсый клубящийся пар.
Слёзы бегут из-под век. Бриллианты в сугробах мелькают.
И человек попадает в морозный мерцающий шар.
То есть ему представляется так, будто в некоем шаре
Он заключён, от всего отгорожен, забыт, одинок.
На остановке автобусной, на ледяном тротуаре
Топчется он машинально и ждёт, и всего лишь шажок
До поглощающей бездны ему остаётся, до края.
Но прибывает автобус, и, стиснутый хмурой толпой,
Шмыгая носом, стоит человек — постепенно его отпускает.
И хорошо ему ехать в потёмках с работы домой!


* * *
                                  Р. К.
Утро гремит у подъезда широкой лопатой,
Греет моторы, стоит, напевая, под душем,
Лоб поднимает над жаркой подушкой измятой,
Пудрится, мылится, душится, волосы сушит,
Ложечкой звякает, наскоро чистит ботинки,
В скверик выводит собаку и красит ресницы,
Маслом ложится на хлеб, бьёт ладонью будильник,
Льётся из крана, над чашкой кофейной дымится,
В мутное небо рассвет выпускает, грохочет
Мусорным баком, буксует на льду, вызывает
Лифт, и включает приёмник, и в школу не хочет,
Кашляет, лезет в автобус, ключи забывает,
И настигает во сне, сколь угодно глубоком,
Бреется хмуро, и пастой зубною плюётся,
И от плеча моего твою тёплую щёку
Силится всё оторвать. И ему удаётся.


* * *
Земля больна. И к вечеру больнее,
Измученней её усталый вид.
Неровные проталины чернеют,
И нагота в них горькая сквозит.
Как бельма, ледяные смотрят лужи,
И сеть ветвей изодрана, худа.
Фонарь зажёгся, но и он недужен
Над тусклой коркой мартовского льда.


* * *
Бессмысленно влачатся дни мои.
Как будто болен я... сознанье дремлет.
Меж тем вокруг всё движется вперёд.
Машины едут, журналисты пишут.
Культура, бизнес, спорт... Мы пьём,
                                 едим.
Зарплату получаем, ходим в гости,
Читаем кое-что... В конце концов,
Всё это — только
                гладкая поверхность
Действительности, плёнка-самоклейка
Блестящая, с разводами под мрамор
(такой ещё оклеивают кухни,
скрывая грязь и жёлтые разводы) —
Знакомый, тонкий слой...
                         А в глубине
Как будто зуб больной не отпускает:
Не то чтоб боль мучительна была —
Так, ноет потихоньку... Говорят,
Что многие испытывают нечто
Подобное, что надо не сдаваться...
Да знаю я! Но нету под ногой
Опоры. Равнодушно я слежу,
Как жизнь скользит куда-то вбок.
                              Недавно
Я вдруг почувствовал, что умираю,
Что мир несёт меня навстречу смерти,
Хоть это незаметно никому...
Умру — тогда, наверно, прояснится
Судьбы моей невидимый рисунок,
Всё станет зримым, цельным,
                      завершённым —
Художник кисть отложит, вытрет руки
И оглядит законченный портрет...
Пока я жив, пока могу терпеть...


* * *
День ото дня всё больше света,
Всё полно солнцем и весной,
Но во дворе земля одета
В суровый панцирь ледяной.
Я наконец в него всмотрелся:
Шершав и грязен этот лёд.
Но он слежался, он стерпелся.
Теперь он медленно сдаёт.
Его не вдруг пробьёт лучами,
Не вдруг дожди его съедят.
Он в небо смотрится ночами —
Вчера я видел этот взгляд:
Исполнен хмурого презренья,
Он неподвижен и глубок.
Он обречён. Но пораженья
Никто бы в нём прочесть не смог.


* * *
Соловей в ночи рассыпает трели —
То журчит, то вдруг на свист переходит.
Вот он, месяц май! Вот она, отрада
    Жизни коньковской!
Лесопарк в окне полосою тёмной
И огни вдали... А у нас под лампой,
Как над полем боя, над скромным пиром
    Вьётся дым табачный.
Захмелел Костян, да и я не хуже.
О стихах, как прежде, ведём беседу,
То теряя нить, то вступая в жаркий
    Спор многолетний.
	
	
Внутри микрорайона	
I. Гроза
Полосой тёмно-свинцовой
Затянуло горизонт —
Неужели к нам в Коньково
Грозовой кочует фронт?
Неужели скоро станет
Всё прохладным и живым?
Из-за Ясенева тянет
Мокрым запахом лесным.
Из-за Ясенева с громом,
Упоительна для глаз,
Туча синя и огромна
Надвигается на нас.
Всё стемнело... Вот клубами
Вздулся край — и вдруг стеной
На бетонными домами
Хлынул ливень проливной! 

    II. После дождя
Вся округа замирает.
Светлый воздух в окна льёт.
В бледном небе, догорая,
Тихо облако плывёт —
Без веселья, без печали,
Столь далёкое от нас,
Всё просвечено лучами,
Розовея, золотясь.
Грудь сжимает, сердцу сладко.
Ты вздохни да закури.
Ты оставь свои тетрадки —
Просто сядь и посмотри.
Уподобься на мгновенье
Этой тучке золотой
И взгляни из отдаленья —
Что ты видишь пред собой?
Видишь, над соседней крышей
Тихо звёздочка дрожит?
Видишь, месяц в небо вышел,
А внизу спортсмен бежит?
Он за кругом круг мотает
Равномерно и легко.
Он колени поднимает
Как-то странно высоко.
И разлит во всей природе
Лип цветущих аромат,
И собачники выходят
На вечерний променад,
На балконах дядьки всюду
Дым пускают в небеса,
И такое это чудо,
Что вот эти полчаса,
До того, как всё стемнеет,
Без конца бы длить и длить,
Ничего не разумея,
Только воздух этот пить,
Ничего не понимая
Потрясённой головой,
Ничего не узнавая
В страшном мире пред собой.

		




Версия для печати