Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Зинзивер 2016, 2

Блажен, кто в парке на скамейке

Стихотворения

Литературно-художественный журнал 'Зинзивер'. № 2 (82), 2016. Ольга Аникина.

 

 

Ольга АНИКИНА
Поэт. Родилась в Новосибирске, сейчас живет в Санкт­Петербурге. Первая публикация — в 1990 году, в новосибирской газете «Гудок». В дальнейшем публиковалась в газете «Вечерний Новосибирск», в «Литературной газете», в сетевом журнале «Подлинник», «Русский переплет», в журналах «Дети Ра», «Сибирские огни», «Дружба Народов», «Волга», «Контрабанда», в детском журнале «Кукумбер». Лауреат премий «Поэт года», «Заблудившийся трамвай», «Пушкин в Британии». Автор нескольких поэтических сборников.




* * *

Все глуше голоса чужих кровей,
гул щелкающий вычурного слога.
Уже молчит немецкий соловей,
и новый бог оплакивает бога.

Обыденские вымолкли дворы —
стен плесневелых черствые буханки.
Ползет разлом базальтовой коры
по-вдоль Фонтанки, поперек Таганки,

а я все вызываю голоса.
Я городской блаженный с колотушкой.
Я спица золотого колеса.
Я говор сокровенный и тщедушный

в гудении кессонных куполов,
в бессильном бормотании похмельном.
И тянут сети горний свой улов
подстрочно, подъязычно, подземельно.

Я штукатурка росписи стенной:
ни темперы, ни масла, ни сангины,
а чьи-то нимбы, и персты, и спины —
все это сквозь, все это подо мной.

Я Лазарь, силой сжатых челюстей
и твердой темнотой под пятаками —
храним. Когда уже расколот камень,
в моем краю
жди обо мне вестей.



ГАЛКИ

Гуляют больничные галки
у въезда в приемный покой.
Лежит человек на каталке
и машет кому-то рукой.

Он ждет, ему вовсе не к спеху,
но, сонно всплывая в дыму,
он видит, как медленно, сверху
в ответ кто-то машет ему.

Он машет, пока не вкатили,
пока есть живая рука.
И галочьи черные крылья
слетают к нему с козырька.



ТЕНЬ

И днем, и по ночам за мною ходит тень,
закутанная в ткань бескрылая ворона.
Чернеет на свету, белеет в темноте,
и в снах моих становится огромной.

Когда в пустых полях качается трава,
из воздуха тайком вытягивая звуки,
колышутся ее льняные рукава,
и ширятся зрачки, черны и близоруки.

И с моего плеча, как с дальнего моста
виднеется все то, что было изначально:
и тени белизна, и птичья немота,
и свет холодных век, и рукавов качанье.



* * *

Дитя, сидящее взаперти,
доверчивое, как бог,
открыло дверцу в своей груди,
спичечный коробок.

А там внутри оказался жук,
рогат и бронзовокрыл,
и он по комнате сделал круг
и прямо в окно уплыл.

И с той поры мальчик смотрит ввысь,
туда, где кружат жуки,
и вместе с ними — смешная жизнь,
отпущенная с руки.



* * *

В пробке под Королевым —
маются и гудят.
В пробке под Королевым
мужик продает котят.

Джип, ока и трехтонка
кучно ползут во тьму.
А я бы взяла котенка,
но в доме он ни к чему.

Кошки живут в лэптопе,
в его неживом мирке,
а этих — мужик утопит
где-нибудь в озерке.

Я не хочу быть кошкой.
Бог меня уберег.
Теплится в небе точка
и катится поперек.



* * *

Все крыши и крыши, и небо с трубой,
и дымом обложенный сквер.
А вместо тебя только свет голубой,
такой, как сегодня в Москве.

Он льется на мой незатейливый быт,
на чашку, на хлеб, на огонь,
и время под окнами молча стоит,
стучит деревянной ногой.

И вместо тебя только этот поток,
и эти следы на песке.
Уходит под воду прозрачный цветок,
и я на его лепестке,

и вьется воронка, крутя и вертя,
сужает зрачок на свету,
и улица спит, как чужое дитя,
колени поджав к животу.



ПАТРИАРШИЕ

И восклицаешь ты — о боже, мы снова что-то пьем.
И колбасу терзает ножик заржавленным зубьем.

И бронзовый кривится классик, завидуя зело,
и для него наш мятый пластик — богемское стекло.

И клен унылою башкою повис, совсем зачах.
Чего ты там несешь такое — на каменных плечах?

Слабеют гайки, гнутся рейки, к чему такой накал.
Блажен, кто в парке на скамейке закуску настрогал,

и молча съел, и молча выпил, и с горнего стола
слетела пара желтых рыбин и мимо проплыла,

и, неожиданный, как пафос, потоками гоним,
мелькнет в тумане белый парус, да, в общем, черт бы с ним.



ВАГАНЬКОВСКОЕ

Мы здесь гуляем, хлещем лимонад
и толстым белкам скармливаем чипсы.
И смотрят из-за кованых оград
сумевшие когда-то отличиться —

На этот свет, прозрачный, голубой,
на ближний храм, на дальние высотки,
на тополя, на то, как мы с тобой
идем от Енгибарова до Соньки,

замысловатый делая зигзаг,
на пнях считая кольца годовые,
среди других кладбищенских зевак
досадно и бессмысленно живые.

И вдруг потусторонняя жена
звонит тебе из темноты мобильной —
и тишина в тебе отражена,
как блик на фотографии могильной.



ДОЖДЬ

Весенний дождь, смолистый запах лета
и ветер, графоман и бормотун.
В такую пору старые поэты
прекрасную лелеют немоту.

Не говорят о прошлом, о тревожном,
не ищут нового в календарях.
Ни облаков распаренные дрожжи,
ни дрожь стекла, ни лужи в пузырях

их не проймут. И видно им едва ли
сквозь шторы — как сверкают топоры.
Разрубленные по диагонали
пространства, что летят в тартарары,

им ни к чему…
Они про все писали.
Кричали, пересиливая гром.
Их языки кровавые взлетали
над золотым небесным топором.

 

 

Версия для печати