Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Зинзивер 2015, 10 (78)

И зыбких обстоятельств полоса

Стихотворения

Литературно-художественный журнал 'Зинзивер'. № 10 (78), 2015. Сергей Арутюнов.

 

Сергей Арутюнов
Поэт, прозаик, критик, публицист. Родился в 1972 году в Москве. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького (семинар Т. Бек и С. Чупринина). Печатался в журналах «Дружба народов», «Дети Ра», «Зинзивер», «Футурум АРТ», «Знамя», «Вопросы литературы», газете «Вечерняя Москва» и других изданиях. Автор многих книг. Доцент Литературного института им. А. М. Горького. Живет в Москве.



 
*   *   *

Кто к боли сызмальства приучен
И
непреклонен, словно вексель,
Тому и с воинством гремучим
Передвигать границы весей,
Сверять листы расстрельных списков,
Кивать вернувшимся с побывок,
Многозначительно присвистнув,
Иуд приканчивать в затылок.

А нам лежать среди ромашек,
И, яблонь впитывая запах,
Кадить на без вести пропавших
И
дребезжать при первых залпах.
Таким, как мы, трястись, как стекла,
От сводок славных и позорных,
Укрывшись фресками костела
О
т поля, где царил подсолнух,

И, шторы плотные задернув,
Скупые формулы талдыча,
Таиться, будто мародеров
Потенциальная добыча,
И, бранный презирая пафос,
В неотменимый час обедни
П
од шорох артналетных пауз
Молиться об исчезновеньи.



*   *   *

Пока гадаешь, приспускать ли стяг,
Тащиться ль к плацу, верованью, бунту,
Сынишка спросит — папа, мы в гостях? —
И снова я ответа знать не буду.

…Какие гости, мы с тобой в плену,
Но даже здесь тебя я не покину,
Хоть каждый день пленения кляну,
А вне его истаиваю, гибну.

В цеху моем, похабников и стерв,
Промышленная пыль и та растленна —
И отвечает сын мне, меч воздев:
Не бойся, я спасу тебя из плена.



*   *   *

в зареве начинаний,
спешке и опасеньях
нет похорон чеканней
наших, позднеосенних,
там, где сквозит во взорах
тусклым оцепененьем
вьюга, что роет в сорок
ямы двадцатилетним.

там, гомоня о лучших
Господа мягких дланях,
в глинистых топких лужах
копщики стелят лапник.
сам замкомбата — ишь ты! —
манит к себе начкара,
чтоб над гробами трижды
гибель на вдов начхала.

юны, немногодетны,
дернулись без команды —
светлое пламя, где ты?
счастье мое, куда ты?
эхо одно негромко
грянет в стволах пузатых,
там, где чернеет кромка
редких лесопосадок.



*   *   *

не участь полуволка-полупса,
но вся канва темна и безутешна,
и зыбких обстоятельств полоса
скорей тюрьма, чем город и одежда,

и плоть, и нрав, стоящие вверх дном, —
доспехи страха, давленного спудом
простого сквозняка в замке дверном,
триумфа воли в ящике посудном.

моли ж, как живодерню холстомер,
о мире, что б пред взором не качался,
и этот быт, что так тебя заел,
от смертного не заслонял бы часа,

кору известки вскользь отколупни,
и треснут, как столетнее пальтишко,
деревьев струны, зданий корабли,
печаль, не различимая почти что,

и мрети, что сей морок создала,
с желаньем воли  — нет, уже не сладить,
но скатерть жизни сдернуть со стола,
как будто где-то есть другая скатерть.



*   *   *

И мнится — всего резонней
П
олзти по своим апрошам
В отверженность антресолей,
Живущих потертым прошлым,
Где кажутся откровенней
Земель, океанов, ливней
Уклончивость акварелей,
Апломб карандашных линий.

Рисунок мой косоватый,
Где почерком детски грубым
Подписаны космонавты ль,
Пробирки ли с лунным грунтом,
Смолчать бы о тех скафандрах,
Изодрано затрапезных,
Что тают в лучах закатных,
Маяча в пустых проездах.

От мальчика-фантазера
О
сталось три мутных фото,
Где глаз ледяных озера
Зовут капитана флота.
Но где же он сам? Да вот он,
В потертых стоит покровах,
И жизни тяжелый фофан
Г
орит между глаз багровых.



*   *   *

Вдохнувшим в себя поглубже
Уволенность по статье,
Привыкшим пинать баклуши
В
лазоревой пустоте,
Сосать под коньяк салями,
Дымиться, как пар в котлах,
И слезы свои соплями
Наматывать на кулак

Не гаркнуть великолепней
Про скрытый потенциал,
Чем ужасу поколений,
Что с войнами танцевал.
О, гномы в бездонных шахтах,
О, золото их погон,
И кнопок, уже нажатых,
Расплавившийся попкорн,

Я тоже из них, из этих,
Глядящих в пустой проем,
Где гнойная плоть эстетик
Расклевана вороньем,
И знаки грядут о звере,
Когда, не щадя зверья,
Расходится в атмосфере
Чудовищная заря.



*   *   *

Не смущаемы подоплеками,
Коль архангелы хамоваты,
Купола да русалки блеклые
Завсегдатаев гауптвахты.

Чья вина? Убивали, грабили —
Кумам лишь бы доколебаться.
Что им некие биографии —
Бандитизм, разбой, хулиганство?

Не на каждой такой колдобине,
Папки личных дел оттопыря,
Раскрывали врата колонии
Исправительно-трудовые.

Здесь решало везенье многое,
И, пытая, насколько жжется,
Прибивали малявы кнопками
Алиментщики-двоеженцы,

И, впритык закрывая табели,
Укрывая от жизни злобной,
Бесконечные ветры таяли
Н
ад жилой и рабочей зоной.

И не может быть зашибеннее
Э
тих окон, где свет померкший
Демонстрирует сожаление
О крушении юберменшей.



*   *   *

Ни мистических практик
Н
и сермяжных рубах,
Ни молитвы о братьях
В домотканых гробах,
Препоясан террором
У пустынь взаперти,
Я ходил по дорогам,
Прозревая пути:

Вот он, замысел божий —
Ноября экссудат,
Производственный поршень,
Груды павших солдат,
И свинцовая пулька,
Что ложится кучней
В
содрогание пульта
От вонзенных ключей.

Се видны мне с изнанки
Кони, ворон и блед,
Проторенные знаки
Неминуемых бед.
Но и позднего позже,
На последнем снегу —
Что я сделаю, Боже?
Что я сделать смогу?

Белых стрел оперенья
О
т кишок отскоблю,
Чтобы вечное время
Устремилось к нулю —
Если полдень крамолен,
То и полночь близка,
Словно шрамы промоин
На запястьях песка.



*   *   *

Я помню сад, что цвел тогда
Сплетением ветвей корявых,
И редкий в комнатах порядок —
Два стула, гардероб, тахта.
И снежный сумрак из окон,
Кивая жестяному стуку,
Газет безвылазную скуку
В
предвечный возводил закон

Для тех далеких областей,
Где крепли труд и оборона,
И до последнего патрона
Пружиной щелкала постель.
И в красном, видимо, углу,
В покое вечно долгожданном,
Роман с библиотечным штампом
Л
ежал на крашеном полу,

И каждый выдох потолка
Гласил о том, как благоверны
И скользкие молокофермы,
И колкие зернотока,
И меркла жизни кабала,
Когда поселок утирался
Росинкой на стекле террасы,
И всюду Родина была.



*   *   *

Носивший с честью наготу,
Я б радовался и обрезкам,
Рожденный в торфяном году
В
старинном городе губернском.
Тот город был мне старший брат,
Отец дремучему дреколью,
И не загадывал шарад,
А просто был, и тек рекою.
И эта темная река
С
о мной сплелась цепи прочнее,
И наша связь была крепка,
И праведна, как обрученье.
Чем буду завтра окрылен,
В наш век угрюмо бесноватый,
Квартирой шумной, как район,
Среднестоличною зарплатой?
У бедного не отниму,
Не порадею скопидому,
Последнее мое — ему,
Бревенчатому, скобяному,
Поскольку, как судьба тесна,
Ни друг не скажет, ни приятель,
А только сопок желтизна
И
запахи промпредприятий.



*   *   *

Искал и я свое руно,
В галерах был и на лопатах,
И понял — миру все равно,
Что в нем, расцвет или упадок.

И мнился путь мне ледяней,
Когда в именьях подмосковных
Л
омились отблески теней
Сквозь острый зеркала осколок.

О, сонмы душ, ряды татар,
И печенеги, и славяне!
Упомню ль, кто кого топтал,
Чьей требой тризну заслоняли?

Но если тот, чем смысл велик
В
грядущих войнах и потопах,
От сукровичной мглы вериг
Шагнет в рассвет, как мой потомок,

Тому добро и есть глаголь
В своих бесчисленных бореньях,
И яблока удар глухой
В земли подставленный передник.



Мечта

Александру «Чен Киму» Носкову

Когда бы истина благая
Случайно приоткрылась мне
Летящей вместе с облаками
В
несбыточном, как счастье, сне,
Туда, где осени оттенки,
От платины до чугуна,
Безбрежны, как библиотеки,
Светлы, как блеск речного дна,

Я выдрал бы горчащий корень —
Желанье быть себя славней,
И, словно пепел плоскогорий,
Вознесся б над землей своей,
Чужую сбрасывая куртку,
С царапиной на пятаке,
Подобно мятому окурку,
По баллистической дуге.



*   *   *

Блажен, кто здесь, в полуденном дыму,
Былинки малой посохом не тронул,
Сообразив, как сбыться одному,
И счастлив, как убитый Рэмом Ромул.

В кровинках света нежатся луга,
И с каждым часом темнота бездушней,
Но, сладив с безмятежностью лубка,
Господь по ним идет с трубой пастушьей,

И по усопшим вострубив, как Лель,
Восходит ввысь по изразцовой плитке,
Вздымая кубок радужных углей,
По пастбищам разбрызгивая блики.

И точно так же, как в простом хвоще
Т
аится страсть к овсюгу ли, овсу ли,
Знаменье, прозвучавшее вотще —
Не более, чем поминанье всуе.



*   *   *

Когда меняется погода
К
оторый день уже подряд,
И колокол звонит по ком-то,
И в небе призраки парят,
Бредет сентябрь в своих печалях,
И, видя, как маяк мигнул,
Над гомоном горластых чаек
Проносится фабричный гул,

Меж стеллажей снует погрузчик,
Сочится фильтров простатит,
И забастовщиков орущих
Муниципальный хряк стыдит,
Когда ответственный бухгалтер
Берет годичный план продаж,
И пишет, кто кого брюхатил,
Обоих взяв на карандаш,

В домах бугристой терракоты
С
тановится слегка теплей,
Идут фасадные работы,
Покраска окон и дверей,
И город с торжищем исконным,
Что триста лет судьбу гвоздил,
Смиряется с вечерним звоном,
И ждет пришествия годзилл.



*   *   *

Точь-в-точь как пена соляная
Н
а паперти береговой,
Забытые воспоминанья
Проносятся передо мной.
К чему они, куда несутся
Т
е люди, птицы, города,
Угодливые, как безумца
Остаточная доброта?

В деревню бы, хоть на неделю,
Еловый собирать елей,
И предаваться наблюденью
Дубовых снов, пустых полей,
Вдыхая запах лесопильни,
Ходить по доскам, как по льду,
И знать, что это изобилье —
До светлых дней, когда уйду,

А тлен останется незыблем,
Как зубы прежних береник,
Мечтательным святым и злыдням
С
полна воздав по вере их,
И торжеством домов казенных
Запустит по воде круги,
И станет мальчиком козленок,
Напившийся с его руки.



*   *   *

То ли рвется скатерка льняная,
То ли скрежет раздался зубной —
Отчего ж ни покрышки, ни дна мне,
Что-то сделалось нынче со мной?

Ни чехла не найду, ни пакета,
Лезут под руку шнапс да тесак,
Будто в скромном окраинном гетто
Л
ьется песня о гордых птенцах.

И барахтаясь в ней, как в болоте,
Пропускает небес бастурма
Наготу перерубленной плоти,
Кислый запах, сводящий с ума.

Я последний, кто видел все это —
Запаленных, визжавших «ату!»
Со служебного велосипеда
С
трехлинейной винтовкой во рту.

И орлята с гремучей гранатой,
Обернувшись, глядели туда,
Где темневший, как рыба, Анадырь,
Подо льдом полыхал, как тафта,

Поминутно слезясь и стеная,
О несбыточных снах гомоня,
Чем ты хвастаешь, чуйка степная,
Чем гордишься ты, чуйка моя?


…Ни болонок, ни бентли слащавых,
Только день шелестит, окрылен
Тем, что куревом тянет с площадок
И
менты объезжают район.

 

 

Версия для печати