Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Архив:

2018
51 52
2017
49 50
2016
47 48
2015
45 46
2014
43 44
2013
41 42
2012
39 40
2011
37
2010
35
2009
33 34
2008
31 32
2007
29
2006
27
2005
25 26
2004
23 24
2003
21
2002
19
2001
17
2000
15
1999
13
Анонс журнала «Зеркало» № 52
 
СТ И Х И
 
Подборки стихотворений Анны Глазовой «Дневник Румпельштильцхена» и Николая Старообрядцева «Карликовый пудель в Древнем Риме»
(Такая тишина,
что можно отупеть
Лучше говорить
Или песни петь
Или заорать
Хлопнуть по столу
Кулаком как следует
На столе — на скатерти
Станцевать ногами
Всю разбить посуду
Растоптать сапогами
На пол нагадить
На обои наплевать
Ну и ладно, иногда
Можно себе позволить
Некое чудачество,
Так сказать);
 
а также поэма «7683-к» написанная двумя поэтами: Дарьей Ивановской и Сергеем Шабуцким
 («Значит так. Был у тебя праправнук.
А ему, значит, не было равных.
Первый разведчик на весь космонатый флот.
Бывало планету найдет, прилетит, на ветру постоит, из речки попьет, травинку надкусит
и скажет: фигня, колонизируйте без меня.
А то: ничего, сойдет
… … …»)
 
 
Н О В А Я П Р О З А
 
 Дмитрий Бавильский. Красная точка (главы из романа)
Герои этого повествования – дети, но содержание этих глав отнюдь не детское — речь о «набухании времени» перед тем рывком, который СССР, а потом Россия сделали в 80-90-х годах; в романе Бавильского самые первые признаки надвигающей смены эпох даются в восприятии – всегда обостренно-чутком — подростка. От автора: «Истоки нынешнего безвременья находятся именно там, в историческом периоде, который так и не торопится закончиться вместе с обрушением СССР. И для того, чтобы понять, что с нами происходит сегодня, следует вновь оказаться в советском «тогда», чем «Красная точка» и занимается, имитируя работу машины времени»
 
Маргарита Меклина. Остров Пасхи
Короткая повесть о смерти как способе бегства — бегства отца повествовательницы в последнюю свободу от ближних, любовь которых почти не отличается от ненависти – «Мать всегда принижала отца и в доме он стал незначимым, незаметным, бесцветным; все вопросы в доме решались исключительно ею. Именно поэтому его возвышение, его вознесение после смерти, вос-становление его текста являлись попыткой воздать ему должное и его оживить. Я замыслила грандиозный проект. Каждая глава, описание жизни, его зеленоватых глаз, его всегда худощавой, собранной, какой-то акробатически ловкой, но за десять лет до смерти расплывшейся и неаккуратной фигуры, возвращало отцу Себя».
 
Даниил Лебедев. Преображенский полк
Абсолютно сегодняшнее и при этом традиционное для русской (и мировой) литературы произведение, главная тема которого  любовь, — любовь почти «безумная», любовь, воскрешающая «культ прекрасной дамы», любвь, которая по ночам окружает героя «пылающей бездной», но при всем при том текст написан чувствованием нашей нынешней жизни, и надо сказать, что наступившие времена нисколько «не роняют» само это чувство.
 
 
А К Ц Е Н Т
 
Юрий Лейдерман. Путешествие по равнине
Монолог художника и писателя, представляющий лирико-философское повествование о слове/понятии «родина», одном из самых употребительных, самых как бы затертых и при этом в смысловом наполнении остающемся бездонным – «Мы все учились у Миро. В том числе он научил нас любить родину. Ну меня, во всяком случае… Я несколько раз пытался объяснить это в своих текстах – как Миро научил меня любить родину… Рембо и Лотреамон… Сюрреалисты, которые единственные настаивали в двадцатом веке, что поэзия – это всегда революция-родина. Итака-Ветка. Режим света и тени. Лист, листок…»
 
Евгений Штейнер. Размык, еще размык
Неспешное чтение дневниковой прозы Евгения Штейнера, интеллектуала-востоковеда и космополита «по жизни» и по эстетике, – это возможность провести полтора-два часа в компании действительно знающего и не боящегося думать человека. Цитата: «Ох уж эти артефакты… Ох уж это искусство мутантов советской системы, Arte povera живущих на зоне, уже не убивающей, но деформирующей. Бедные листочки и тряпочки, самодельные коробочки с трубочками и прихотливыми названиями… Издевательские вариации на темы советских лозунгов… Обхохотаться можно. Щемящее, ностальгическое и неловкое чувство – как стыдновато-неловко слушать ныне большую часть песен КСП. И да – концептуальная ирония по прошествии 30-50 лет выглядит ничуть не тоньше и не ближе романтики походов и костров. (А ведь, пожалуй, «Поездки за город» и были интеллектуально-акционной антитезой таких походов.) Время было, хоть и прекрасное (мы были молоды), но в общем дерьмовое – и это искусство было вишенкой на говенной куче».
 
 
СОВРЕМЕННЫЕ ЗАПИСКИ
 
Валентин Хромов. Вулкан Парнас
Продолжение мемуарной прозы одного из самых ярких представителей Второго русского авангарда в поэзии; на этот раз даются портреты трех друзей художников Александра Харитонова, Дмитрия Плавинского, Анатолия Зверева, – портреты далекие от уже закрепившихся шаблонных представлений об этих авангардистах (скажем, Хромов с легкой иронией относится к образу Зверева как бомжеватого алкаша-гения, на самом деле, пишет он, Зверев был человеком ценившем, например, чистоту и порядок в своей квартире, и с деньгами обращавшийся не в пример своим друзьям очень даже расчетливо и т. д.). Ну а образ Москвы 50-х, создаваемый Хромовым, для нынешнего читателя может показаться не просто колоритным, но и абсолютно незнакомым: с двухэтажными троллейбусами на улице Горького, с грузовыми трамваями, и одновременно, —  с остатками еще сохранившейся, своей собственной жизни Новодевичьего монастыря с еще совсем свежей могилой насельника монастыря старинного русского писателя Бориса Садовского и так далее, и так далее. Но самое поразительное здесь – это воспроизведение стиля жизни, воспроизведение самого духа города тех лет, бесконечно далекого от трафаретных представлений о жизни в 50-е годы.
 
Леонид Гиршович. Дача вредных советов
Среди вредных советов, которые Гиршович дает своему читателю: не учите детей играть на виолончели или на скрипке. И вообще, не настаиваете на «омузыкальности» ваших чад, поскольку просвещение, культура с одной стороны и музыка с другой отнюдь не находятся в гармонии, и потому оставим музыку мещанам, вместе с семечками и певчими в церкви. Звучит парадоксально? Да, разумеется. Особенно из уст профессионального музыканта? Но сосредоточьтесь на его тексте, и вы увидите в рассуждениях автора строгую логику, и логику именно музыканта
 
 
Валентин Воробьев. Из времени первых
Новый очерк Валентина Воробьева, художника и писателя, участника Второго русского авангарда, человека абсолютно независимых взглядов и, соответственно, в творчестве своем далекого от «политкорректности»: «Сразу предупреждаю, это не научная статья, а набросок о моих встречах с людьми искусства, современниками, далекими и близкими по духу, кое-что о прошлом, освещенном временем. В конце 80-х, в так называемую перестройку, на западном рынке появился ряд имен, совершенно не известных мировому культурному обществу. Вылазка Сотбиса в 1988 году ошеломила советский изофронт. …Штейнберг, Брускин, Чуйков, Слепышев. Эти люди не числились в списках советских художников и не висели в Третьяковке, не говоря уже о народных музеях Пензы или Краснодара. Но я их знал, это были люди дна, а я был оттуда. Никому не известные проходимцы гребли валюту лопатой».