Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Зеркало 2007, 29-30

 
* * *

Собаки лают наперебой,
за деревьями небо с разорванной губой,
Илья-пророк рассыпает горох
и электричество вырубает по всей деревне.

Он едет мимо нашего дома
на телеге, полной застывших слез,
он засеял уже всю дорогу
и нам целый мешок привез.

Молоко превращается в простоквашу,
дорога становится глиняной кашей,
мешок тяжелый лежит у порога,
открывать его страшно…

 
* * *

Старые люди забывают,
пересчитывают деньги без толку,
никто никогда не умирает –
просто уезжает надолго.

Вороны уже привыкли
к бутербродам, яйцам и рису,
к спящим ангелам на могилах
в цветной шелухе тризны.
До небесного Иерусалима
трамвай каждый день летает,
монеты лежат на ладони –
рыбка серебряная, золотая…

 
* * *

Говори не спеша о своих делах,
о жизни, свитой словно солома плотным пучком,
а она идет карнавальным бычком
по шаткой доске да прямо в огонь,

у бычка моего смоляной бочок
и повсюду на шкуре – пузыри глаза,
будто он – не бычок, а бог,
и не солома горит, а душа,

а ты говори, говори не спеша…

 
* * *

Вот распахнутая дверца,
вот разорванное сердце,
вот потерянное небо,
и зачем стоит он здесь,

где движение по кругу
без начала и конца,
где дорога просто мнима,
и машины едут мимо
Духа Сына и Отца.

 
* * *

Жили на птичьих правах
под самой крышей,
где лишь карлсоны
да летучие мыши…
Иногда курили траву,
чаще – пили вино,
сочиняли песни
для немого кино,
просыпали работу
словно зерно
птицам небесным….
А когда напротив окна
открылась в небе дыра,
зачем-то в нее залезли.

И что они делают там,
снизу не видно нам.

 
* * *

Кто сказал “ярка яранга огня”,
кто спрятался среди белой тьмы,
маленький дом построила для меня
северная женщина посреди зимы,

звенят бубенцы – собак запрягай,
песней протяжной лети на край
этого мира, где птица пурга
в небе поет про чукотский рай:

там наверху кончается лед,
и звезды на берег выносит прилив…
Но птица напрасно меня зовет –
я и так живу на краю земли,

и ее полет – это мой пролет,
останется только перо в руке,
а песня ее растает как мед,
тягучий мед на моем языке.

 
* * *

Когда я умру и сожгут мою тушку,
а потом принесут в сосуде
вместо вина какой то пепел,
я тебе скажу: “Не плачь, подружка –
есть еще свет в конце туннеля!”
Ты этот пепел разбодяжь травой
и забей побольше косяк,
пусти его по кругу, пусть покурит всяк,
и гордый финн и ныне совсем уже не дикий,
другой какой-нибудь чувак,

и первый приход мой будет смех,
а второй приход – полный оттяг,
а третий – ну просто ништяк,
все пойдут словно первый снег
по тоннелю на божий свет,
и тогда какой-нибудь человек
скажет: “Оставьте хоть пятку ему
(то есть мне)
в тишине докурить одному!”

 
***

когда пою мне легче дышать
когда пою поднимаясь наверх
песней я отпугиваю смерть
она не умеет петь

она стоит в проеме окна
и ждет, когда я замолчу
чтобы начать самой жить
а меня на стол положить

положить словно праздничный торт
на котором и свечи и крест
но который никто не ест
оставляя все на потом

но пою и легче дышать
поднимаюсь наверх не спеша
и странная тень в окне
шелестит подпевая мне

 
КОГДА Я УМЕР
не смотри мои сны дура
ты в них ничего не поймешь
и не капай на мою урну
даже если это слезы
а не дождь
я теперь чудесный легкий прах
я отбросил с телом всякий страх
потому ужасно молчалив
словно бы не жив
но шуршит сухая кровь во мне
словно мышь скребется биоток
а душа давно уж на луне
нюхает волшебный порошок

и теперь у меня другая подружка
лунная царевна лягушка

 
 
Памяти О. Г.
Не смотрел, как на серебре проступают черные пятна,
потому что серебра у него просто не было,
и когда деньги подруга прятала,
посылал в магазин человечков из черного хлеба.

Нищета подбиралась сапой, скрежетала когтями,
а он делал себя объектом алкогольного эксперимента,
и тюрьма плакала по его гостям –
наркоманам и уголовным элементам,

а еще сочинял стихи и писал картины
такие что улыбались женщины смеялись мужчины
и когда ангел смерти встал за его спиной
он сказал, погоди, посиди со мной

возвращаться домой уже слишком поздно
я сочиню для тебя облака и нарисую звезды
так что возьми стакан вместо моей души
пей и на небо к себе не спеши

так и сидят они под разноцветными облаками
говорят о жизни, размахивают руками
и когда не хватает вина и хлеба
посылают в магазин человечков из синего неба

 
* * *

Сильно в этом поезде трясет,
быстро свет сменяет тьма,
тот, кто сегодня сюда войдет
завтра сойдет с ума.

Птица живет на верхней полке,
ее называют – курица доза:
заводное сердце, перья-иголки,
выходить уже поздно.

Она машет крыльями на соседей,
протыкает мясо, рвет кожу,
а поезд все едет и едет
остановиться не может.

 
* * *

храмы стоят вдоль старых дорог
дьявол приходит на перекрестки
А в стороне – совсем никого
одни перелески да отголоски

лисица по ветру держит нос
ветер пахнет бензином и рыбой
на доски гнилые, на мертвый погост
небо бросает серые глыбы

ржавое пламя мелькает по траве
улитками смотрят чужие могилы
кому ты продашь своих червей
мой мертвый бог, мой милый?

 
* * *

синий шар и в нем младенец
как огонь трепещет
тихо движется по кругу
по дороге млечной

а Мария на поляну
вышла из лесу с лукошком
на плетеном дне лишь листья
перышки кукушки

в пятнах синих ее платье
на губах след синий
словно небо целовала
ожидая сына

и теперь ее младенец
смотрит темным глазом
он все видит, он все знает
даже если спит

у него на пальцах ногти
вырастут острее бритвы
синий шар однажды лопнет
но пока летит

где твой цветик семицветик
где волшебный клевер
под сосной лежит Мария
головой на север

Версия для печати