* * *
О, гений Игорь Кондурушкин*,
О, Контур чайших форм,
О, Рушкин заблудших прохожих
С мозолистых досок платформ.

Вскочив на железный скелет,
Как горло раскрыто наивное,
В кармане ненужный билет
В смычковые заросли ливня.

Когда не собрать плоскостей
Промером крутого откоса,
С тобой не случится нелепостей,
Вроде потери носа.

 
Тель-Авив

Облокотясь на полдень снежный,
До боли локоть отдавив,
Сижу задумчивый и нежный
И вижу город Тель-Авив.

Там все евреи голубые,
Как Пикассо изобразил,
В пустыне нищие, слепые
Шагают из последних сил.

Там будут счастливы нагие
Найти на улице кизяк.
Там люди вовсе не такие,
Они живут совсем не так.

У них торчат грудные клетки –
Нет снега, дождь не обольет.
Придумала ж моя соседка
Повесить над окном белье.

 
        * * *
Лебедь и блядь – два волшебные слова.
Каждое любо стократ повторять.
Белые перлы их первооснова.
Только послушайте: лебедь и ......

 
 
 
 
        * * *
На лысой голове – ха, ха!
Салюты золотых столиц
Подпустят красного петуха
И пасмурное вече птиц.

Когда летят они, как тени
Неоправданно убитых,
Когда скребут они когтями
У разбитого корыта,

Вооруженный кобурой,
Ремнями лихо схвачен,
За дверью кашлянул герой,
Он другом мне назначен.

Во имя жизни мы гнием,
Одной мечтой болеем.
Монгол, воспитанный конем,
Приделан к мавзолею.

Не облачные шляпы
На маковках церквей –
Пиратские сатрапы,
Дружина розовых царей.

 
 
        * * *
Пустынный череп космагона
В трамвайной музыке остыл.
Вознес господние знамена
Волоколамский монастырь.

Вокруг леса роняли ветошь
И кровохарканье Христа.
Под изваянием рассвета
Могилой пахнет борозда.

Пьянчуги, симаны-гулиманы
Поодаль сушат падаль брюк.
И осень наливает гимны
В тугие груди клюкв.

 
        * * *
Носители тревожных укоризн
Природе матери и странному отцу,
Одетые а-ля соцреализм,
Собралися к старинному дворцу.

И там, где шапку кто-то приподнял,
Роится дым восторженных извилин.
В невидимом пространстве дня
Кто хлебом пахнет, кто пронафталинен.
И этот дым, неловкое словцо,
И в волосах трепещут злые птицы.
Как страшно уронить свое лицо
В голодные оконные глазницы.


        * * *
Кладут поклон государи –
Земля, засасывает сваю.
В Коломенском снегов зари
Родные ветры созываю.

И тянет голову в обрыв
Моей земли многоугольник,
Пока нечаянный порыв
Не снимет стаю с колокольни.

За частоколом звукоряда,
Где вопленницы у могил,
Я птиц бросал в пучину ада
И лодку новую смолил.

 
        * * *
Обмяк топор в запазухе осины.
Стоймя свистели финские леса.
И распростерла крылья Палестина
От южного до северного полюса.

Тяжелый пан тянул копыта спазм,
Миазмы целовались на болоте.
Повадки сна плутали по лесам
Безвольным отделениям от плоти.

В бреду холмов подобия скотин,
В заборе засыхает ведьма квела
И стужа раздевает до кости
Плуги ушей чужого разговора.

 
 
        * * *
Под колокол небес
                язык Калязин
Не синева озер -
                подкова князя.

Вершины клонит весть
Дерев крылáси.
Мерянский корень “нер”
Прочнее вязи.

Озер серее рябь.
                Крылом распорот
Чрез синеву и хлябь
                Здесь рублен город.

 
*Кондурушкин – ученый (прим. автора).