Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Зеркало 1999, 13-14

Я на вокзале был задержан за рукав...

IN MEMORIAM

 

20 июня 2000 года в Кельне умер поэт Леонид Чертков

 

 

В Москве 60-х, когда все встрепенулось после долгих лет тьмы и молчания, существовали три ускользающие фигуры, три ускользающих поэта – Стась Красовицкий, Леня Чертков, Валя Хромов. Причем стихи их странствовали меж людей, а в случае Красовицкого даже были очень влиятельны и популярны, но сами авторы были чрезвычайно удалены, социально не регулярны, редки.

В удивительно интенсивной общественной жизни того времени эта троица являясь единым кланом, никогда не появлялась вместе, а в персональном виде они были подобны неожиданным кометам, всегда удалены от общей жизни и всегда внезапны. В этом они резко отличались от всех без исключения; скажем, Холин, Сапгир или Некрасов были всегда, были везде, были не только читаемы с листа, но и видимы, слышимы. Все мы жили в гуще «народа», то есть нашего «народа», нашего читателя и почитателя. Красовицкий, Чертков, Хромов плотно присутствовали в литературной жизни, почти не присутствуя лично, во всяком случае не создавая ощущения своего телесного наличия. Условно можно определить для каждого из них ту некую шапку-невидимку, которая мифологизировала троицу, пряча ее от всеобщего коллективного взгляда. Для Красовицкого этой шапкой являлась религия, для Хромова – «искусственный рай» в русском стиле, для Черткова – тюрьма. И не важно, что тюрьма Лени Черткова уже осталась за его спиной. Мы все жили в тюрьме, но жили в ее объятиях, Леня Чертков же побывал в ее пасти. Стихи Черткова постепенно тоже научились у своего автора ускользанию, а советскому читателю только того и надо было, ведь стихи были не его и не ему; так не подталкиваемые автором стихи позабылись и лишь изредка возникали в изданиях, далеких от литературного истеблишмента (советского или антисоветского – неважно).

Но и поэт, и стихи остались, причем на переднем крае русской поэзии, и со временем с большим опозданием, как это принято на Руси, Черткову выдадут все ордена и медали, но только они уже не будут ему нужны. Собственно говоря, они ему не нужны уже сейчас, ибо ускользающий поэт Леонид Чертков на этих днях ускользнул от всех нас, и на этот раз навсегда.

 

Михаил Гробман

11 июля 2000 г., Тель-Авив

 

 

 

 

Леонид Чертков

 

 

* * *

Солнце – как сохнет калинный цвет,

Да лебеда дорогá, –

А пойду, пойду по молочной росе

По кисельныя ровныя берега.

 

За морями же земли великие есть,

А путь туда – по версте до версты,

Через поле вдоль, а и там не сесть, –

Наждаком по душе заскребут кусты.

 

И солдаткой рябина прядбет пыль,

Тараканы спят, и плетни молчат,

И не пискнет дверь, не дохнёт пустырь, –

Ты сюда забрёл в не свой листопад.

 

Там не за горою страна Свят-свят,

Там раздолье – грех и тишь по утрам,

И куда ни плюнь – всё ведёт назад,

И малинник туго кивнёт полям.

 

Пусть пропашет стон полосу беды,

Ночь – она уйдёт, и луна соврет, –

Поперёк тебе – струна борозды,

Лучше бы тебе не заходить вперёд.

 

Лучше по утрам не раздёрнуть штор,

А заснуть ещё, да и встать иным,

Лучше – синева в облаков раствор

И над крышей снега – розовый дым.

 

1954

 

* * *

Я на вокзале был задержан за рукав,

И, видимо, тогда – не глаз хороших ради –

Маховики властей в движении узнав,

В локомобиле снов я сплыл по эстакаде.

 

И вот я чувствую себя на корабле,

Где в сферах – шумы птиц, матросский холод платья,

И шествуют в стене глухонемые братья, –

Летит, летит в простор громада на руле.

 

1957

 

 

* * *

Я знал падения, каких другой не знал, –

Неслышный в тишине, незримый в свете дня,

Мой бес из пустоты местами возникал

И вечно был со мной, как тень внутри меня.

 

Меня от слов его охватывала слабость, –

Нельзя было играть несвойственную роль, –

Он говорил: – Мой друг, в обмен на вашу радость

Я отниму у вас сомнение и боль.

 

Мы расходились с ним и обретали встречи,

Где шли ко дну судьбы немые корабли,

И мы вкушали тленные плоды земли,

И годы, отойдя, ложились нам на плечи.

 

1958

 

 

* * *

Неустранима смерть бойца-мотоциклиста,

Когда он сбит с пути, – и ветра коридор,

Наполненный его энергией лучистой, –

Зовёт размыть себя о горизонта мол.

 

Он отдаёт себя в бездумном упоенье, –

Через него течёт, прозрачна и легка,

Сопутствуя в его безвыходном стремленье,

Неотвратимых звёзд гудящая река.

 

Он вылетит в неё, распластывая руки, –

Где поворот шоссе штормами оголён, –

И, разрешив себя в неизгладимой муке,

Он закричит сквозь сон, мечтой испепелён.

 

1960

 

 

* * *

Выматывая ком волокон

И выказать себя спеша,

Стремится сбросить жизни кокон

Освобожденная душа.

 

И, отрешаяся от тверди,

Как бы во сне меняю я

На лёгкость инобытия

Пустое бремя жизни-смерти.

 

1970

 

 

* * *

Не говори: – Какого хуя! –

Не имитируй волчий вой,

Пока не сгинут под тобой

Врата железного Кокуя,

 

Пока не брошен новый клич,

Остановись, мой день вчерашний –

Масоны, Феодор Кузьмич,

Граф Брюс на Сухаревой башне.

 

1974

 

* * *

Среди одичалого лета

К концу оголтелого дня

В кольцо проститутского гетто

Судьба загоняла меня.

 

И сердце щекочущей льдинкой

Душа изнывала смотреть,

Как стыла у стенки блондинка –

Моя белокрылая смерть.

 

1978

 

Версия для печати