Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 6

Мышь, увеличенная до размеров слона

«Крепость» П. Алешковского

 

Аннотация. Статья представляет собой полемическое прочтение романа П. Алешковского «Крепость», ставшего букеровским лауреатом 2016 года и вызвавшего характерную критическую дискуссию, в которой реплики о несомненном «масштабе» произведения соседствовали с уничижительными и саркастическими оценками. Автор статьи, высоко оценивая «Крепость», предлагает посмотреть на нее с новой точки зрения - не как на «масштабный» роман о положительном современном герое, а как на повествование о «несущественном человеке», попавшем в существенную и величественную историю.

Ключевые слова: П. Алешковский, премия «Русский Букер», современный роман, современный герой, язык современной прозы.

 

Анна Владимировна ЖУЧКОВА, кандидат филологических наук, литературный критик, доцент кафедры русской и зарубежной литературы филологического факультета РУДН. Сфера научных интересов - современная литература, русская и зарубежная литература ХХ века, семантическая поэзия, психопоэтика. Автор книги «Магия поэтики О. Мандельштама» (2009), а также ряда статей по указанной проблематике. Email: capra@mail.ru.

 

 

Брось в картонку или ящик несколько черствых хлебных корок и немного старого тряпья, крепко-накрепко перевяжи веревкой, а потом не позже чем через полтора месяца открой - и оттуда повыскакивают живые мыши...

Г. Белль. Седьмой чемоданчик

После объявления итогов «Русского Букера» - 2016 первой реакцией на книгу-победителя «Крепость» и ее автора П. Алешковского стала метафора М. Кучерской - камень, брошенный в тихий пруд: «Итак, в нашу скудную литературную лавку забрел слон. У него морщинистая кожа, несоразмерный хвостик, от него несет зверем - разглядывать под лупой его морщины, указывать на недостаточную грациозность его фигуры и картинно зажимать нос, конечно, можно. Старательно не замечая главного: масштаб» [Кучерская]. Кругами по воде разошлись от этого камня дальнейшие отклики, так же хвалящие «масштаб» (эпичность, трагичность, героичность), так же ругающие язык. После «морщинистого слона» появилось «огромное трухлявое полено» В. Левенталя, и всерьез анализировать «Крепость» стало как-то не comme il faut. Просто дочитать до конца - уже доблесть. Отзываться следует либо иронично, как В. Левенталь в фейсбучной беседе: «Роман я даже прочитал весной. Прочитал целиком. Писать подробно, почему это плохо, лень, так что либо поверьте мне на слово, либо проверяйте» (www.facebook.com/vadim.levental /posts/1368976863126660), - или сатирично, как С. Волков в обзоре гильдии словесников: «Роман П. Алешковского “Крепость” почти физически ощутил как танго-партнершу, грузно повисшую на руке и тянущую в пол. Танца не выходит, все время пытаешься вытянуть ноги из трясины текста, а он, жирно и смачно причмокивая, затягивает обратно» [Волков].

А если всерьез?

Оказывается, в действительности все не так, как на самом деле. Герой не героичен, финал не трагичен, и даже слон вовсе не слон, а мышь, о которой рассказывает букеровский лауреат в «Седьмом чемоданчике», вспоминая о начале работы над «Крепостью». Цитируя Г. Белля, Алешковский размышляет над соотношением масштаба изображения и живой жизнью, которую - как вписать в роман? Сознательно - никак. Нужна магия, возникающая из диффузии образа и души, которую передает метафора Белля о семи чемоданчиках, где последний - «жестянка, в которой когда-то хранилось печенье. Важно одно: седьмой чемоданчик обязательно надо запереть, пусть хотя бы перетянув его обыкновенной аптечной резинкой, а вот открыться он должен сам, без посторонней помощи <...> не надо запихивать в картонку или ящик живую жизнь, жизнь сама должна там возникнуть и сама оттуда выскочить» [Белль: 229].

Вы думали, «Крепость» - большое повествование, эпическое и беспощадное? Слон? Ан нет. Жизнь-то в этом романе отнюдь не снаружи, а внутри, прячется, как мышь в складках кожи слона. Чтобы она выскочила из романа, придется копать глубоко, через пустую породу пробиваясь к культурному слою.

Начнем с жанра. «Крепость» не роман в академическом понимании: нет эволюции героя, нет традиционного пути, чтоб с началом и концом, чтоб личностный рост или деградация. Герой полвека топчется около своей крепости и, как былинный богатырь, все глубже вязнет, погружается в землю, чтобы в финале оказаться под землей.

Но хотя «Крепость» не роман, она - Книга. Среди многих и многих современных: прекрасных и не очень, интеллектуальных и экспериментальных, традиционных и авангардных, - «Крепость» занимает только свое место, потому что весома, значима, достойна уважения. Ирония по отношению к ней может возникнуть от поверхностности взгляда, от нежелания вдуматься (которое демонстрирует, например, автор рецензии в журнале «Звезда»: «На протяжении всей книги ждешь момента, когда исторические вставки начнут как-то объяснять события в жизни героя. И не дожидаешься» [Облинова: 109]). Такая ирония сродни хемингуэевской по отношению к «Войне и миру», «которая только выиграла бы, если б ее сократили». Забавно, да, но боже упаси в самом деле сокращать.

Делает «Крепость» Книгой с большой буквы именно язык. Он не остроумный и не изящный, он не виртуозный, не звонкий, фраза не просится сама с кончика языка. Но в нем - неспешная уверенная риторичность, что для современного литературного языка, стремящегося к сериальным речитативам, уникально.

Сегодня, когда книги выбирают по вкусу и настроению, как еду и одежду, «Крепость» не подстраивается под читателя, не стремится понравиться, а, напротив, требует особого подхода. Читать ее в суете, урывками, нельзя, потому что неинтересно.

Эта книга сама обучает своего читателя, разрушая стереотип клипового мышления, привыкшего к коротким репликам, к ярким картинкам. За счет неторопливого, туго натянутого и если уводящего в сторону, то лишь в направлении движения, повествования - обращает лицом к миру. За счет искренности автора, выговаривающего идущий изнутри образ, - говорит с читателем. Как задушевная беседа, невозможная на бегу, - требует покоя, тишины, природы, целого дня и целого мира вокруг, всего времени и пространства:

 

Туган-Шона был наедине с ночью, мог, протянув руку, потрогать Великую Звездную Дорогу, мог прошептать всесильной Луне свои тайные просьбы, и тоненький, с каждым днем прибавлявший серебряный серпик в небе лишь казался безучастным, на деле же внимательно слушал его, раскрытый, как чуткое ухо, сохраняя навечно тайную просьбу, как сделал бы лучший друг-кровник, как умел его верный Кешиг, оставшийся в солхатской долине.

 

Историк и археолог, Петр Алешковский идет не столько за звуками речи, сколько за образами, которые встают перед его внутренним взором. Не знаю, много ли в описаниях побед и поражений Мамая и Тимура «клюквы», как выражается С. Волков, но я впервые поняла настрой этих диких воинов, спокойный и мудрый, как ни странно признавать. Человек, родившийся воином, шел по дороге своей судьбы, служа смерти. Так же достойно, как человек, родившийся земледельцем, служил жизни. И воины, и земледельцы, и правители, и поэты следовали судьбе, которая воспитывала личность: преодолевали свои страхи, проживали свои неудачи, отдавались своим наслаждениям.

Так было тысячу лет назад. А сегодня те события мерцают, как звезды, отсветом героической сказки, романтической поэмы. Устав от мелькающих кадров наглой и сытой Москвы, захудалого города, выморочной деревни, к ним приникаешь, желая, как глотка чистой воды, непорушенной веры и чести. И кажется, что там, в зеленой долине Солхата, наполненной янтарным ароматом роз и акаций, цвели благородство и верность, а теперь, когда на месте благодатного Солхата - выжженный Старый Крым, остались лишь запустение и злость.

Но снова не так. В деревне Василево, существование обитателей которой (одинокой старухи и сорокалетнего алкоголика) напоминает посмертное, герой окунается в вечную благодать бытия. Здесь небо и солнце, земля и вода творят вечный праздник жизни. Здесь можно жить, как молиться: «Принес из огорода ветви укропа, ополоснул их в ведре с холодной водой, стряхнул на пол, словно освятил избу кропилом, - по ней тут же разлетелись волны бодрящего укропного запаха <...> Сильные запахи пропитали избу, прочищали мозги, прогоняя из них дурь и болезнь, привезенные из города».

Все не так, как кажется вначале. Спившаяся соседка, в 69 лет закрутившая отвратительную, казалось бы, «любовь», отмытая от слоев косметики и гримас жизни, оказывается по-настоящему красивой: «Покойница и правда выглядела красавицей, какой, по ее же бахвальным рассказам, была в молодости. Мертвое лицо выражало безмятежное блаженство, с него разом схлынули заботы и печали, стекла подозрительность и гордыня... Не знающий ее наверняка назвал бы эту маленькую и хрупкую женщину смиренницей, достойно прожившей отведенное ей время».

Пустыми лозунгами, пусть даже справедливыми, - вроде того, что деревня умирает, - не передать полноты и многообразия жизни. Быть может, именно для демонстрации этого многообразия в повествование включены несколько страниц телеграфного, неживого текста военных поздравительных открыток, которые герой находит в старом доме. За фиолетовыми словами на серой бумаге: «Желаю хорошо встретить новый год. Следующий год жить так, как жил до войны... Иди в огонь за честь отчизны, за убежденье, за любовь...» - не встают боль и вера, война и любовь. Но это вовсе не значит, что их нет. Есть. Просто надо уметь их услышать. Как и вечную песню жизни, которую поет нам эта книга. Песня жизни не может быть бравурной или веселой, печальной или пугающей, потому что она включает в себя все это сразу. И вот

 

Туган-Шона начинал тянуть монгольскую песню, длинную и тоскливую, вгонявшую в трепет дворовую девку, что полоскала с мостков холсты. Девка застывала, как кол в трясине, и, отвернув лицо, принималась суеверно крестить рот мелкими стежками, чтобы запечатать уста и укрыть вой-подголосок, рвущийся помимо ее желания наружу из утробы. Кончив песнь, воевода валился на спину, устремлял взор в небо и принимался разглядывать синеву, что виднелась в проемах меж облаков. В умопомрачительной вышине цвет ее сгущался, насыщенный и сильный особой силой, становясь бездонным. Где-то там и начиналось непостижимое умом бесконечное пространство, в котором нет и не может быть тревог и волнений...

 

Это живые образы книги, это ее временами тяжеловесный, но искренний язык, которым автор выговаривает душу. Это то, что «Крепость» рассказывает нам о настоящем мире и за что ее ругают.

А теперь обратимся к тому, за что ее хвалят, - к фигуре главного героя. Как без обиняков высказалась О. Николаева, председатель букеровского жюри, в этой книге наконец-то появился герой, и герой положительный.

Однако и тут все не так, как кажется.

Например, сам автор «Крепости» не разделяет радости О. Николаевой от появления героя: «Мальцов - фигура уходящая, со всеми вытекающими» [Алешковский]. Да и если судить по говорящей фамилии, Мальцов - человек несущественный.

Это оптический обман, который навязывает нам автор, заставляя вначале героя-мышь воспринимать как героя-слона. Он навеян манерой повествования, стилизованной под традиционную романную: «главный герой = alter ego автора». В «Крепости», как и в других романах Алешковского, начало повествования провоцирует читателя на идентификацию с героем, настраивает на его эмоциональную поддержку. Но, в отличие от «Жизнеописания хорька» и «Рыбы», «Крепость» эту начальную иллюзию последовательно разрушает.

Мальцов, археолог, воюет за сохранение Крепости, культурного памятника города Деревска, выступая против планов руководства и коллег, желающих сделать из Крепости культурный центр. Она дорога ему именно полуразрушенным символом прошлого. А идею, что Крепость могла бы стать живой, объединяющей людей, Мальцов воспринимает как смертельную обиду: «Мальцов глядел на встающую перед ним Крепость, прекрасную в своем вольном, полудиком состоянии, и шептал под нос: “Смотри, Ваня, смотри, скоро такой красоты не увидишь, закатают в бетон и станут хороводы на масленицу водить”».

Есть искушение прочитать историю Мальцова как историю борьбы честного человека с несправедливостью. Мужественный археолог, сохранивший верность идеалам бескорыстного служения, пытается выстоять против продажности и лицемерия мира.

Однако идея, за которую Мальцов объявляет миру войну, - это всего лишь идея вернуть крепости некую временную форму. Что интересно, в финале романа Мальцов узнает, что конструкция XV века, ради восстановления которой он положил свою жизнь, не изначальная, она возведена на месте еще более древней церкви. Храм святого Ефрема XI века когда-то был засыпан по воле самого святого, который «под конец жизни окончательно принял волю Провидения и завещал перенести монастырь на другое место». Человек заблуждается, когда настаивает на субъективном понимании добра и зла. То, что крепость в древности не единожды перестраивалась, - символично. Жизнь требует изменений. Если человек отрицает это, он служит не жизни, а смерти.

История археолога, выбравшего служение абстрактному идеалу и пришедшего к ненависти к людям, напоминает историю Гарри Галлера, героя «Степного волка» Г. Гессе. Гарри Галлер целью своей жизни тоже сделал служение идеалу, причем самому высокому, какой может быть, - идеалу духовности. В соответствии с поставленной целью он насыщал себя прекрасным и отрицал низкое и пошлое. Пошлое и мещанское, которое также можно назвать простым и человеческим, вызывало презрение Гарри Галлера. А так как разделить высокое и пошлое в жизненном потоке и в самом себе невозможно, Гарри Галлер начал презирать и окружающий мир, и себя. Стремление к идеалу привело Гарри Галлера к ненависти. Ведь субъективного идеала на земле нет. А есть великое многообразие форм жизни, воплощающее Бога. Настаивая на субъективном видении идеала, мы отрицаем Бога, отрицаем жизнь.

Гессе называл роман «Степной волк» предупреждением против фашизма. Таким же предупреждением становится история археолога Мальцова.

В начале романа мы застаем героя в острой стадии конфликта с ближайшим соратником и женой. Мальцов переживает двойное предательство, и мы по привычке культурного читателя встаем на строну обиженного - однако, следуя за ним, в какой-то момент замечаем всепроникающую холодность героя. Он равнодушен даже к тем, кто обогревает и спасает его, а несогласных с ним - презирает и ненавидит. Глядя на мир глазами героя, мы обнаруживаем, что люди вокруг Мальцова начинают напоминать чудовищ. Ширится паноптикум пропойц, воров, хамов, предателей, все больше ненависти на перекошенных лицах, окружающих Мальцова, все больше злобы в глазах, смотрящих на него: «Нина повернула голову назад и посмотрела на Мальцова долгим мстительным взглядом; слезы непроизвольно катились по лицу, губы подрагивали, словно она насылала смертельное заклятие, в воспаленных глазах плескалась звериная ярость». Это о мальцовской жене, а вот - о бывшем соратнике и коллеге: «Ему не раз доводилось видеть разгневанные лица, но с такой неистовой, клокочущей яростью, перекосившей лицо Маничкина, он сталкивался, пожалуй, впервые...»

Водоворот злобы утаскивает Мальцова на дно, под землю, хоронит его.

«Это вообще весь роман о войне: русичи воюют с монголами, монголы воюют с Тамерланом, Едигей воюет с великим князем литовским Витовтом. Но еще: ученый воюет с властью и бизнесом, культура воюет с политикой и ее ключевыми тенденциями, памятник воюет с временем, беспощадным и уничтожающим его» [Криушина]. А Мальцов воюет почти с каждым ближним своим.

Достойно ли дело Мальцова, если оно превращает ближних в зверей? Мальцов наживает смертельных врагов среди коллег; женившись на восторженной студентке, через несколько лет обнаруживает рядом с собой злую, расчетливую жену, из-за ссоры с которой лишается общения с дочерью; из-за вражды с Валериком теряет щенка, последнего своего домочадца. И можно было бы подумать, что ненавидимые им достойны ненависти, что люди они гнилые, пропащие. Но вот бабка Лена, согнутая болью в когда-то сломанной спине, таскает Мальцову воду, лечит его, заболевшего. Он же - ни слова, ни доброго чувства в ответ. Выздоровев, равнодушно отсылает ее прочь. Преданного Димку до слез оскорбляет раздраженным ругательством. К новорожденной дочери не испытывает тепла.

Чем занят этот человек? Сожалениями о несправедливости мира. На протяжении всего романа мы читаем о предательстве: по мнению Мальцова, его предают все. И чем дальше, тем страшнее его озлобленность:

 

- Пустая прослойка, пустая прослойка, - бормотал он, - и с этими людьми, Мальцов, ты думал договориться? О чем? Они же и говорят теперь на другом языке. Все люди остались под землей! А-а-а! - скрежетнул зубами.

Увидал вывеску нового водочного магазина, дернулся было: так подмывало залить горе, и пошли они все! Ну куда, куда деться? Купить автомат и всех от пуза - не выход, нет, не выход, патронов не хватит.

 

Лишь одна сцена в романе приносит герою чувство свободы и радости. Зимой, идя через лес, он находит на дальнем берегу следы волков. Азартно читая следы, добирается до растерзанной волками добычи. И впервые ощущает спокойствие и силу, замирая в лучах зимнего солнца.

У его дальнего предка, монгола Туган-Шоны, белая волчица была священным тотемом. Мальцов - волк среди людей. В нем нет ни любви, ни благодарности, ни веры.

С дальним предком Мальцова роднит и глубинная звериная, воинская сила, проявляющаяся в одной из первых сцен романа - сцене охоты, на которой он, городской интеллигент, с одной пули убивает матерого кабана.

Вот с этой объединяющей обоих героев аллегории - образа волчицы и чувства звериной правды - начнем рассматривать вторую линию романа: линию монгольского воина Туган-Шоны.

Как и Мальцов, Туган-Шона - человек служения.

Как и Мальцов, Туган-Шона живет войной, потому что рожден воином, человеком долга, готовым к смерти.

Как и Мальцов, Туган-Шона теряет свое изначальное призвание и первого хозяина Мамая, единственного, кому верил всем сердцем.

Но далее начинаются различия.

Во-первых, Туган-Шона - человек иной эпохи, жившей по иным законам. То, что было благом тысячу лет назад, когда человек рождался в клане воина или земледельца и следовал своей судьбе, для современного человека благом уже не является. Мы живем в ситуации свободы выбора, в нас есть и воин, и земледелец, мы сами находим свое служение. Служение, выбранное Мальцовым, не является благом ни для кого. Даже по сравнению с жизнью воина древней эпохи его война недостойна, дух мелок, дорога заросла бурьяном обиды. А уж в координатах христианской эры... Найдя древний храм, он радуется своей победе. Но нет в нем ни благоговения, ни тихой святости. Зачем ему обретенные мощи? Для славы мирской? И миро, падающее на темя в подземном храме, Мальцов ожесточенно смывает щелочным мылом и горячей водой.

У комментаторов сложилось мнение, что «история гибели Мальцова - это история героики и подвига» [Криушина]. Однако подвиг - поступок, совершенный во благо людей. Мальцов же, открыв древнюю церковь, старательно прикрывает вход картонкой и не рассказывает о ней никому. Ни с кем не делится радостью. И даже беседуя с руководством, о древней церкви не произносит ни слова, хотя, казалось бы, это могло бы многое изменить.

Во-вторых, Туган-Шона, в отличие от Мальцова, умел меняться, то есть слушать жизнь. Он не боялся смерти, намного тяжелее было смиряться с выпавшей долей, терять хозяев, язык, веру, оказаться в чужой северной стране и вести жизнь семьянина. Яростный воин-монгол проживает долгую жизнь, что необычно для человека его профессии, и умирает в покое, окруженный семьей. Мирный археолог Мальцов создает водоворот боли и ненависти, в котором его жизнь обрывается внезапно, в ужасе одиночества. Первый берет больше, чем могло предложить его время, потому что выбирает жизненным ориентиром Вечное Небо. Второй теряет свободу и мудрость, которые дарит современность, потому что ищет стабильности формы, выбирая песок и глину, рассыпающиеся в руках.

Есть еще одна фигура кроме образа волка, сшивающая время Туган-Шоны и Мальцова, - священник-воин Николай. Полумифический богатырь, пьяница и сказитель, княжеский шпион и монах, Николай-угодник и вор, он живет между всеми этими ипостасями и между всеми мирами, не принадлежа ни одному до конца. Между звериным и святым, между югом и севером, между городом и деревней распят человек. Но в этой всеохватности - свобода. А в стремлении убежать от нее, скрыться, забиться в нору и настоять на своем - смерть. В одиночестве занесенной снегом избы в умирающей деревне, в одиночестве ночного враждебного леса, в одиночестве подземных пещер - смерть: «Огромное пространство дикого леса сжалось до маленькой норки, и он чувствовал себя незащищенным, настороженно вслушивался во всхлипы и завывания ветра, вздрагивал от неожиданных скрипов и непонятных звуков, окружавших его со всех сторон».

Поэтому гордый, неуживчивый, принципиальный Мальцов, объявивший войну всем и вся, до последнего надеется на людей. Надеется больше, чем стремится спастись собственными силами. «Оставалось одно - ждать подмоги...», «На следующий день решил подождать: вдруг все-таки начнут копать? Просидел на сене у заваленного входа до семи вечера...».

И в этом третье отличие Мальцова от Туган-Шоны. Решившись на войну, Мальцов воином так и не стал. Потому что, как сказал Алешковский, бороться, на самом деле, можно только с собой. А именно этому Мальцов не научился. «За что? За что?» - вопрошает он, осознавая близкую гибель. Этот вопрос напоминает выражение, застывшее на лице мертвой Lise из романа Толстого. То же детское недоумение, та же неготовность принимать судьбу как последствия своих поступков.

До последнего он надеется не на себя, а на других: что придут, спасут, что восстановится некая абстрактная справедливость. Абстрактная справедливость, кстати, восстанавливается - после смерти Мальцова его открытие признали, книгу напечатали и даже повесили мемориальную доску.

Этой ли справедливости он желал?

Но «Крепость» - книга не только о Мальцове. Это книга и о Петре Алешковском, чье имя означает «камень». Символика камня, древнего камертона, на котором строится мир, скрепляет повествование. «Крепость» напоминает дольмен, древнее каменное сооружение IV-II тысячелетия до нашей эры, куда уходили умирать посвященные, чтобы вибрацию своих душ навсегда сохранить для потомков. Ученые установили, что кварц, из которого выточены плиты дольменов, способен передавать вибрацию. Когда человек попадает в поле дольмена, иначе начинает звучать его голос, иначе течет время, меняется восприятие пространства. Энергетические волны дольменов настраивают человека на созвучие с миром. Отменяют детерминизм времени. Рассуждая о древесных листьях в контексте времени, мы скажем, что они весной зеленые, а осенью желтые. Избавленные же от идеи времени как конечного отрезка, мы сможем каждый день открывать для себя новый цвет листвы: листья на рассвете, листья, пронизанные солнцем, листья после дождя и т. д. Мир каждую минуту меняется. И если человек открыт этим изменениям, он свободен.

Жизнь в романе, в какой бы форме она ни представала, плодотворна и благодатна. Несмотря на коррупцию в столице, пьянство в деревне и прочие несправедливости. Грибной дух в лесу, заготовление припасов на зиму, страсть и ревность, любовь и пьянство, пожар и урожай, рождение младенца и смерть маленького щенка - все, что есть вокруг, сильно и жизненно.

Да, деревня умирает. Но это процесс жизни, а не повод для отчаяния. Алешковский говорит об этом так: «Деревня не просто умирает - она меняется, приспосабливается, пространство деревенское сужается, а в деревенских домах теперь живут по большей части пенсионеры и дачники. И в этом нет беды!» Вспомним завет Достоевского, снова озвученный П. Алешковским: «Бороться с Необоримым глупо и бессмысленно, бороться можно только с самим собой».

«Крепость» - это роман о заблуждениях человека и величии жизни.

И еще о том, что чудо случается для всех. Даже для Мальцова.

Мальцов умирает не как герой, но как мученик. Перед самым концом он обретает свободу духа, заключающуюся в смирении, то есть умение быть с миром:

 

Немощность тела больше не страшила, она просто ничего не значила в сравнении с невероятной крепостью духа, принявшего самое важное решение в жизни. Обыденные вещи, за которые он все время цеплялся, как за цепь, ведущую к глубоко утопленному якорю, перестали казаться важными. Отпустив ненужную цепь, Мальцов обрел иной смысл - смысл самой жизни, в который в равной доле были включены жизнь, страдания и смерть, и это и только это казалось ему сейчас правильным и приемлемым.

 

И поэтому - умирает умиротворенный и миром умащенный.

 

 

Литература

Алешковский П. «Бороться только с собой». Беседовал А. Чанцев // URL: http://rara-rara.ru/menu-texts/petr_aleshkovskij_ borotsya_ tolko_s_soboj.

Белль Г. Почему я пишу короткие рассказы, как Якоб Мария Гермес и Генрих Кнехт / Перевод с нем. М. Рудницкого // Белль Г. Собр. соч. в 5 тт. Т. 2. М.: Художественная литература, 1996. С. 228-230.

Волков С. Что читают учителя? П. Алешковский «Крепость» // URL: https://slovesnik.org /chto-chitat/chto-chitayut-uchitelya/ petr-aleshkovskij-krepost.html

Криушина В. А. Петр Алешковский и его роман «Крепость» // Зеленая лампа. 2016. 6 апреля. URL: http://www.herzenlib.ru/ greenlamp/detail.php?CODE=2017_litopis_n20170420.

Кучерская М. Премия «Букер» за лучший роман года... // Ведомости. 2016. 5 декабря.

Облинова Дарья. Петр Алешковский. Крепость // Звезда. 2016. № 12. С. 107-111.

 

 

Bibliography

Aleshkovsky P.Borot’sya tolko s soboy’ [‘To fight only with one’s own self’]. Interview with A. Chantsev // URL: http://rara-rara.ru/menu-texts/petr_aleshkovskij_borotsya_tolko_s_soboj.

Böll H. Pochemu ya pishu korotkie rasskazy, kak Yakob Mariya Germes i Genrikh Knekht [The Seventh Trunk] / Translated from German by M. Rudnitsky // Böll G. Collected works in 5 vols. Vol. 2. Moscow: Khudozhestvennaya literatura, 1996. P. 228-230.

Kriushina V. A. Petr Aleshkovsky i ego roman ‘Krepost’ [Petr Aleshkovsky and His Novel Fortress] // Zelenaya lampa. 6 April, 2016. URL: http://www.herzenlib.ru/greenlamp/detail.php?CODE=2017_ litopis_n20170420.

Kucherskaya M. PremiyaBukerza luchshiy roman goda... [Russian Booker Prize for the best novel of the year...] // Vedomosti. 5 December, 2016.

Oblinova Dariya. Petr Aleshkovsky. ‘Krepost’ [Petr Aleshkovsky. Fortress] // Zvezda. 2016. Issue 12. P. 107-111.

Volkov S. Chto chitayut uchitelya? P. Aleshkovsky, ‘Krepost’. [What Do Teachers Read? Fortress by P. Aleshkovsky] // URL: https://slovesnik.org/chto-chitat/chto-chitayut-uchitelya/petr-aleshkovskij-krepost.html.

 

Версия для печати