Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 6

Дело чтения

Памяти филолога

In memoriam

 

Аннотация. В статье анализируется творческий путь покойного С. Бочарова с точки зрения рано найденного им методологического принципа - «прямо через текст». Метод Бочарова - задача и усилие «понимания», которые он (имплицитно - всегда, эксплицитно - в поздние годы) противопоставлял «интерпретации» в современном модном смысле не столько понимания текста, сколько «самоутверждения» за счет текста.

Ключевые слова: А. Пушкин, Н. Гоголь, Л. Толстой, Ф. Достоевский, А. Бем, М. Бахтин, В. Кожинов, Г. Гачев, А. Солженицын, традиция, герменевтика, «будущники» и «пассеисты».

 

Виталий Львович МАХЛИН, доктор философских наук, кандидат филологических наук, профессор, член-корреспондент Академии гуманитарных исследований при Институте философии РАН, историк, переводчик, ответственный редактор международного издания «Бахтинский сборник» (1990-2004), автор монографий «Я и другой. К истории диалогического принципа философии XX века» (1997), «Второе сознание: подступы к гуманитарной эпистемологии» (2009), «Большое время: подступы к мышлению М. М. Бахтина» (2015), а также многочисленных статей и переводов. Email: vitmahlin@mail.ru.

* Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, проект 16-03-00687а: «Герменевтика классическая и современная: ретроспективы и перспективы».

 

 

Ушел из жизни Сергей Георгиевич Бочаров (1929-2017) - историк литературы, критик, филолог, один из последних больших исследователей русской словесности старшего поколения. О нем стоит вспомнить и напомнить в «Вопросах литературы», где он активно сотрудничал на протяжении полувека и был членом редколлегии. Напомнить не только потому, что человека больше нет, но и для того, чтобы удержать в памяти и, возможно, передать другим, новым что-то такое, что, конечно, воплотилось и осталось «в текстах», но о чем надо бы сказать какими-то не общими словами.

Ведь проблема текста, строго говоря, не в тексте самом по себе, но скорее в трудноуловимом, хрупком измерении чтения, в способности читателя-исследователя осветить и передать наименее познаваемое и передаваемое в тексте - то, что относится к смыслу, но превышает его понятие. (Художественное произведение, писал создатель современной герменевтики Г.-Г. Гадамер в своей философской автобиографии, «не уступает истину понятию» [Гадамер: 10].) С. Бочарову было дано затрагивать и переводить на общезначимо-общепонятный язык вот это почти непередаваемое, непереводимое, но, как правило, переживаемое и уловляемое нами при чтении, в процессе восприятия истины текста. На церемонии вручения С. Г. премии Солженицына (2007) Д. Бак остроумно назвал эту редкую способность «литературовидением» Бочарова [Бак: 41]. Попробуем, вспоминая его сейчас, понять именно это качество как творческий импульс и методологический принцип, как дело чтения, то есть всякий раз возобновляемое усилие и лично вырабатываемое умение-искусство, которому нельзя научить, но можно учиться.

Прямо через текст

У С. Бочарова есть поздняя (2007) статья «Достоевский - гениальный читатель» [Бочаров 2014: 106-114] - название заимствовано у высоко ценимого им А. Бема [Бем]. Статья С. Г. не только о Достоевском и не только о Пушкине, у которых, действительно, как ни у кого из великих русских писателей, чтение вызывало творческий импульс. Для С. Бочарова, как для всякого филолога, чтение, разумеется, составляло первичное обязательное условие работы; но в его случае, как можно заметить, оно было чем-то бóльшим - критерием подлинности, чистой практикой исповедания веры филолога в по-прежнему не исчерпанный, неисчерпаемый потенциал национальной литературы от Пушкина и Гоголя до Платонова и Битова. Вот почему, надо думать, он не только читал и писал, но и периодически перечитывал любимых и лучших писателей, а свои исследования о них - дополнял и переписывал.

Раскроем первую, не раз переиздававшуюся книжечку С. Бочарова о «Войне и мире» Л. Толстого (1963) и прочитаем:

 

Мы раскрываем «Войну и мир» и смотрим знакомый текст. Может быть, минуя предварительные «общие слова», попытаться прямо через текст войти в мир сцеплений романа Толстого? Может быть, та или эта страница, тот или другой эпизод вернее и непосредственнее введут нас в книгу, во внутреннюю связь ее, чем предварительные общие рассуждения? [Бочаров. Роман... 6]

 

Прямо через текст - вот, похоже, исходный мотив и принцип, которые останутся у С. Г. неизменными на протяжении всего завидно многолетнего творческого пути. Но что значит это «прямо через текст»?

У Ю. Тынянова в его автобиографии читаем: «Я стал изучать Грибоедова - и испугался, как его не понимают и как не похоже все, что написано Грибоедовым, на все, что написано о нем историками литературы» [Тынянов: 19]. Здесь зафиксирован довольно обычный разрыв между автором и тем, что о нем говорят и пишут, между текстом и прочтениями его - разрыв, который обнаруживается при свежем и «пристальном» чтении (как художественной, так и научно-философской литературы), особенно на перепадах эпох, как скажет С. Бочаров в поминальной статье «Аверинцев в нашей истории» (2004). Да ведь и сам С. Г., не стоит забывать, начинал во время одного из таких по-русски крутых исторических перепадов-переломов, о чем и сам писал впоследствии.

 «Прямо через текст войти в мир сцеплений» - это значит аналитически разомкнуть и развернуть (не разрывая) «внутреннюю связь» произведения, не отдавая его плотную говорящую фактичность на откуп тому, что можно назвать навыком опережающего или завершающего обобщения («предварительные общие рассуждения», «общие слова» и т. п.). Такие обобщения сплошь и рядом как бы перепрыгивают, или обходят, или игнорируют образно-смысловую реальность текста, обедняя его содержание, которое при чтении мы, как правило, воспринимаем «вернее и непосредственнее».

Почти через полвека после работы о «Войне и мире», в статье «В семантическом фараоне текста» (о «Пиковой даме» Пушкина) (2011) С. Г., опираясь на этимологию слова «текст» (textus - ткань, плетение), будет отстаивать тот же самый подход к литературному тексту, но, пожалуй, еще жестче: «Можно именно ткань читать, ее осязать и словно ощупывать, как реальную материальную ткань» [Бочаров. Генетическая... 66].

Здесь уместно отметить вот что: нормальная и здравая, вообще говоря, филологическая идиосинкразия в отношении почти всегда идеализирующих предмет отвлеченных понятий о нем никогда не приводила С. Бочарова к отталкиванию от идеально-смысловой стороны слова и текста, от того, что он называл миром мысли, - не вела к искусственному, умышленному, обезмысливающему замыканию в текст. Такое замыкание, еще со времен футуристической эстетики и формалистической поэтики, позволяло и позволяет, в особенности лингвистически ориентированному литературоведению, некритически соединять самый крутой позитивизм с откровенной или скрытой квазиметафизикой («поэзией грамматики и грамматикой поэзии»). «Мы - смысловики!» - этот девиз О. Мандельштама С. Бочаров мог бы отнести к собственному филологическому методу.

Особая магия, которая исходит от бочаровского ощупывания-осмысливания, казалось бы, давно всем известных произведений, происходит, вероятно, от прямо через текст вскрываемой «вплетенности» мысли в образ и слово автора текста; это и дает эффект «размыкания», так сказать, материально-словесной ткани в мир мысли и смысла, имманентный тексту. В рецензии (2009) на книгу Синявского-Терца о Гоголе С. Г. подчеркнет как особое достоинство рецензируемого сочинения россыпь подробностей [Бочаров. Генетическая... 85], не уступающих свою истину обобщающему их понятию; и в его собственных исследованиях-прочтениях «россыпь подробностей» предмета не рассыпается, но скорее «сцепляется», - это и позволяет увидеть и пережить тот или иной знакомый текст или фрагмент текста как нечто прежде не увиденное, не воспринятое, не прочитанное.

Здесь дело обстоит примерно так же, как в самóм историческом опыте мира жизни и мысли. Гуманитарные науки и философия открывают, как правило, не вообще что-то новое, прежде не бывшее, а, напротив, то, что было и раньше или даже было всегда, но вот здесь и теперь, в современном опыте сознания, как бы вдруг открылось при чтении (или перечитывании). В цитированном исследовании о «Войне и мире» автор с самого начала утверждает: «Книги характеризуются тем, как они живут в читательском восприятии» [Бочаров. Роман... 19].

«Дело чтения» С. Бочарова явным образом заключалось в том, чтобы утвердить и расширить правду и оправданность читательского восприятия в истории литературы и литературной критики, - ход мысли, который выводит гуманитарно-филологическое мышление - прямо через текст - за пределы как субъективистски понятого сознания, так и позитивистски понятых «литературного факта» и «литературного ряда».

Ситуация как задача

Установка «прямо через текст» позволила С. Бочарову уже в первой книге сделать, можно сказать, научно-инонаучное открытие, определившее направление его исследований. Молодому литературоведу удалось вскрыть в самих, по-толстовски, «сцеплениях» «Войны и мира» принципиальную и сквозную авторскую мысль, раскрывающуюся не в отвлеченной «мысли», «идее» или «концепции», а в том, что он определил как фундаментальную ситуацию огромного романа. Эта образно-смысловая ситуация возникает не в обычных, а скорее в экстремальных обстоятельствах (война 1812 года, но не только война), когда как бы вдруг складываются

 

новые отношения между людьми, на совершенно иной основе, чем прежде, невозможной до этой войны, да и после нее, но такие отношения, которые должны были бы быть всегда, - «общая жизнь», человеческое единство во имя простой и ясной, не разделяющей разных людей, но связующей их задачи [Бочаров. Роман... 17].

 

Речь идет о таких новых отношениях между людьми, которые чаще возникают на войне, а не в мирной жизни, но должны бы быть во время «мира», то есть в обычных, повседневных условиях. Иначе говоря, в мирной жизни эти отношения для самих людей не стихийная данность, а «задача».

Ситуация как задача - этим был вскрыт не только важнейший структурный элемент великого романа; само это открытие, рискнем предположить, оборачивалось для С. Бочарова тоже задачей, как-то сросшейся по жизни с его научным и человеческим обликом, с местом и временем его общественно-исторической и персональной ситуации.

Человеческое единство уже не как «литературные мечтания» только, не традиционная «община» или «общее дело»: все подобного рода идеалы XIX столетия, что ни говори, необратимо и безвозвратно реализовались в советский век и, реализовавшись, обернулись жестоким отрезвлением от идеалов как «утопий». Для начинавшего филолога Бочарова, застигнутого историей своей родины на потрясшем современников перепаде-переходе эпох от 50-х к 60-м годам XX столетия, для поколения, как сказано в статье о М. Бахтине «Событие бытия» (1995), «только что вышедшего из ХХ съезда и своей комсомольско-марксистской невинности» [Бочаров 1999: 504], - идеал единения людей, такой традиционный, такой «русский» и «советский», требовал теперь совершенно нового понимания-прочтения - и это для того, чтобы продолжать следовать идеалу, но уже не в идеале внешнем, а «в реале» внутреннем.

На этом пути, надо думать, постепенно образовалась особая позиция С. Бочарова в отечественном литературоведении - «позиция чтения», совсем не похожая на то, что на языке дореволюционной, а потом и советской интеллигенции называлось «позицией». В этом контексте прочитывается мысль С. Г., высказанная в его поминальном слове о Г. Гачеве (2011):

 

Ведь все мы чем-то интересным занимались, а ограничения были внутренними, причем не политические и идеологические, а профессиональные [Бочаров 2011: 160].

 

Профессиональная внутренняя «задача», ставшая делом жизни и чтения С. Бочарова, похоже, заключалась в том, чтобы снова и по-новому прочитать традицию с исторического места своей современности - «прочитать еще раз в одиночестве и возможно более внутренним способом оригинальный текст индивидуальных отношений экзистенции, все тот же старый, знакомый текст, переданный нам от прадедов» [Кьеркегор: 676]: знаменитый герменевтический финал главного философского произведения С. Кьеркегора, при всех различиях, довольно точно, как кажется, передает «пафос» пожизненной задачи, которую поставил перед самим собою совсем не склонный к пафосу филолог С. Бочаров.

Фон и лицо

Позиция чтения С. Бочарова - «прямо через текст», вообще говоря, не была чем-то совершенно новым на фоне 1960-х годов и позднее ни у нас, ни тем более на Западе. В гуманитарных науках и в некоторых направлениях философии на упомянутом «перепаде эпох» начался новый (после 1920-х годов), фронтальный поворот, поставивший в центр литературных исследований и теоретических дискуссий проблемы «текста», «читателя», «чтения», «поэтики» и т. п. Очередная волна европейской самокритики идеализма и утопизма имела в позднесоветские десятилетия свои особые резоны и нюансы, почти не зависимые от западных веяний. Только на этом общем фоне можно разглядеть и оценить индивидуальные отличия методологической позиции С. Бочарова от фона и тренда, необщее «лицо» исследователя. На склоне лет, в поминальной статье (2005/6) о своем коллеге и приятеле, уже ушедшем А. Чудакове, С. Г. напишет:

 

А. П. чувствовал себя человеком академическим - но что это значит? Он хотел держать традицию не только отцов - филологических дедов... [Бочаров 2013: 329]

 

Держать традицию - замечательное (не институциональное и не риторическое) определение задачи филологии как «познания познанного», согласно известной в свое время герменевтической формуле филологии Августа Бëка (на которого опирался еще Г. Винокур в 40-е годы прошлого века).

В самом деле, профессиональная задача обретения «человеческого единства» требовала от С. Бочарова, выходившего вместе со своими товарищами по поколению, по его же ретроспективному свидетельству, из внеисторического состояния, историзации сложившихся к началу 1960-х годов догматических стандартов историко-литературного мышления - историзации, способной «держать традицию», обновляя ее. Замечательным памятником попыток такой историзации стал, как известно, трехтомник ИМЛИ «Теория литературы» (1962-1965), достойный отдельного рассмотрения; в нем С. Г. выступил с большой статьей «Характеры и обстоятельства», которую, впрочем, позднее, кажется, никогда не переиздавал (как и другие свои ранние статьи). Не трудно понять - почему.

Для того чтобы удержать и продолжать традицию в условиях своей современности, всегда приходится преодолевать инерцию, порождаемую традицией, но не совпадающую с творческим ядром традиции. Но ведь такая инерция (в современной гуманитарной эпистемологии называемая позитивными или негативными «предрассудками», а по А. Ухтомскому - «доминантами» сознания и мышления) угнездилась, конечно, не в классических текстах, вообще не в текстах самих по себе, но в современных способах чтения и мышления, в обращении с традицией. В этом отношении всякая «современность» (подобно доминантам-предрассудкам) - амбивалентна: она заключает в себе потенциал обновления традиций, но также и коварные ловушки подмен. Вспомним: «...ограничения были внутренними, причем не политические и не идеологические, а профессиональные».

Дело чтения, похоже, требовало от С. Бочарова очень тихого, но тем более осознанного и решительного самоопределения, постепенно отдалявшего его от начинавших вместе с ним коллег и друзей. Если ситуация была, в общем, одна и та же, то у каждого из четырех молодых и талантливых аспирантов ИМЛИ - С. Бочарова, Г. Гачева, В. Кожинова, П. Палиевского (см. замечательную, ныне опубликованную групповую фотографию великолепной четверки в садике Института мировой литературы имени Горького) - творческий путь в дальнейшем был свой и каждому приходилось решать именно свою жизненную и творческую задачу. Все четверо были филологами, тянувшимися - очень по-русски - не столько к «философии» как специальности, сколько к «миру мысли» в мире жизни и литературы. В отличие от других, Бочарова эта тяга, как и почерпнутая у Л. Толстого задача приобщения к «человеческому единству», вела не к публицистике, не к литературной борьбе и не к тому, что М. Бахтин называл «свободным русским мыслительством», но к продуктивному самоограничению.

Чтение как самоограничение

В поздней рецензии на позднюю книгу А. Битова (2002) - современного писателя, в творчестве которого С. Г., несомненно, был близок и дорог помимо прочего читатель-филолог «пушкинского дома» русской литературы и русской истории, - читаем:

Кто такой филолог? Это читатель, особым образом просвещенный, квалифицированный и, по идее, лучший читатель текстов литературы - уже потом исследователь, а прежде читатель [Бочаров 2002: 176].

 

В своем филологическом мышлении С. Бочаров всегда исходил - в полном соответствии со своей пожизненной задачей - из предпосылки, как уже отмечалось, «читательского восприятия», в котором читатель-исследователь не обособлен, не отчужден от «просто» читателя, а, напротив, опирается на, так сказать, общечитательское «мы». Но это «мы» почти с самого начала подвергается у С. Г. принципиальной дифференциации.

Это заметно уже в работе о «Войне и мире»: установка на общего, или обычного, читателя была там не только адаптацией к научно-популярному жанру исследования, она стала эвристическим принципом. По мысли С. Бочарова, в литературных исследованиях не вполне оправданно «спецификаторское» обособление литературоведа от общеобразовательного контекста, от непрофессиональной читательской аудитории (как проблематично и обособление писателя от the common reader, по выражению Вирджинии Вульф). Человеческое единство как задача литературоведа и литературоведения формулируется С. Бочаровым уже в первой его книге, как мы помним, в качестве общей проблемы, поставленной на обсуждение и на выбор: может быть, стóит?.. Вопрос остается открытым в самом персональном решении его - такое дискурсивное самоограничение непривычно даже сегодня, и сегодня, пожалуй, больше, чем когда-либо. Дело тут не просто в персональной скромности и так называемой речевой тактичности.

Традиционное отсутствие в нашем обществе и научном сообществе реальной, не фасадной традиции обсуждения, предметной дискуссии, компаративного дискурса (о чем писал в последние свои годы С. Аверинцев) зачастую компенсируется в стране Достоевского агрессивно-полемическим, а то и прямо «подпольным», сектантским отталкиванием от них от всех, от предвосхищаемого в своем «углу» чужого слова как в принципе чуждого, а значит, как бы лишнего. Отсюда патологическая нетерпимость ко всякой критике, «культ личности» снизу и сверху и т. д. - общественно-политические последствия этого в давнем и недавнем прошлом известны. Так вот: ничего подобного мы не найдем у С. Бочарова ни в 1963-м, ни в 2013 году - при том, однако, что едва ли не все его печатные работы (ранние - скорее подспудно, постсоветские - прямо, но, за единичными, может быть, исключениями, как-то необидно) пронизаны полемикой. Полемикой, осознающей себя не откровением истины, как бы упреждающей и навязывающей оппонентам идеал «человеческого единства» (на языке так называемой классической немецкой философии - «сознания вообще»), но высказывающейся в естественных границах своей позиции, «экзистенциально» осознающей себя (вопреки традиции «угла») в открытости миру и мира, среди других людей, убеждений и «голосов». И полемизировал С. Г. не с писателями, но с такими же, как он (хотя и другими), читателями-критиками прошлого и своей современности.

Для С. Бочарова как тоже читателя-критика характерно, что он не противопоставлял (как это иногда делают) современные «академические» суждения литературоведов, скажем, о Пушкине, Достоевском или Чехове суждениям современной им литературной критики. Между литературной критикой и «наукой» имеется общая плоскость исторического опыта, разделяющего, но и соединяющего предметную сторону дела (текст) и рецептивную сторону дела (чтение). При этом, однако, читательское восприятие, вопреки распространенному предрассудку, не просто «свободно», но и не просто «детерминировано», а продуктивно ограничено как своею современностью, так и «засознательным» (по слову М. Бахтина) воздействием прошлого на современность (в современной философской герменевтике это называется «действенной историей», Wirkungsgeschichte).

Как читатель-исследователь С. Бочаров самоопределялся через такое двойное ограничение всякого «современника», которое в его случае оказалось очень продуктивным. Освободившись в 1990-е годы вместе со всеми от внешнего политического и идеологического диктата, он не впал, в отличие от многих своих современников и коллег, в обратную крайность «свободы» - крайность, характерную (как подметил тот же С. Аверинцев) для стран с тоталитарным историческим наследием и памятью.

В предисловии к книге «Сюжеты русской литературы» (1999) - книге, открывшей новый, по-новому яркий период исследовательской деятельности С. Бочарова, - читаем:

 

Литературоведению подобает скромность: оно литературе служит, литературоведческая речь это косвенная речь по определению; и именно как таковая она имеет свои особые возможности в мире мысли (и, очевидно, в этом ее характере заключается также особая этика) [Бочаров 1999: 12].

 

Этика самоограничения и связанные с этим «возможности» - не новое, а, напротив, исконное свойство филологической деятельности; дело филологии - чтение, которое Г. Винокур в своем курсе «Введение в изучение филологических наук» (1944-1945) определял (с опорой на герменевтическую традицию) как «особое искусство <...> извлекать содержание из соответствующего сообщения» [Винокур: 54]. В судьбоносном и драматичном «взрыве во всех измерениях» историко-филологической традиции в первые десятилетия ХХ века - взрыве, глухим указанием на который, как все помнят, словно обрывается исторический очерк филологии в энциклопедической статье С. Аверинцева [Аверинцев 1972: 979] и который отчасти можно представить себе сегодня по опубликованной переписке родственников-коллег Р. Якобсона и Г. Винокура в 1920-е годы, - в ситуации этого разрыва-разделения (лишь по видимости сгладившегося в последние десятилетия) симпатии С. Бочарова, несомненно, были на стороне Винокура, понимавшего чтение как особого рода «искусство», не противостоящее «науке», но и не растворимое в ней.

Между литературой и наукой

Метод работы С. Бочарова - тоже искусство; во всяком случае, его способ исследования («прямо через текст»), как всякое искусство, сопротивляется переводу на терминологический и «концептуальный» язык, не размыкающий, но скорее закрывающий истину текста.

На такой отвлеченный, сиречь «научный», подход, как известно, начиная с 1960-х годов в значительной степени ориентированы даже гуманитарные науки, - ориентированы постольку, поскольку их легитимация в системе институционального образования в наши совсем уж демократические времена чем дальше, тем больше требует приспособления ко все более «массовому» уровню аудитории, и это - в интересах «коммуникации», а также рейтингов. (В вышеупомянутой статье «Аверинцев в нашей истории» С. Г. сохранил рассказ Сергея Сергеевича о том, как его студентка в Венском университете сообщила начальству о двух его недостатках: во-первых, он не понимает значения феминизма, а во-вторых, часто говорит непонятно [Бочаров. Генетическая... 271].)

С. Бочаров всегда ясно сознавал, а в постсоветские десятилетия не раз подчеркивал опасность затерминологизированного, зацементированного, сиречь «научного», языка для самой отечественной науки (опираясь здесь, в частности, на соображения очень ценимого им А. Михайлова). Ведь по объективным историческим причинам такой заемный, если угодно, «опричный» язык в России почти неизбежно создает и культивирует комически-жуткий разрыв между реальным опытом жизни и чтения - с одной стороны, и не нами выработанной, задним числом и зачастую поверхностно воспринятой терминологией - с другой стороны.

Поэтому С. Г. предпочитал говорить не о так называемом научном методе, тем более не о собственной «теории», но об искусстве чтения и понимания, о филологической научной прозе. В речи на вручении ему Солженицынской премии (2007) он так мотивировал это словосочетание:

 

Место филолога, литературоведа во всяком случае - между литературой и наукой, и в обе стороны ему приходится оправдываться [Бочаров. Слово... 46].

 

«Оправдание» же здесь, как всегда, мотивируется собственно филологическим делом чтения:

Филолог тоже читатель, но странность его положения в том, что такое необязательное и праздное занятие, как чтение, он превращает в профессиональное дело. Он должен считаться ученым, оставаясь читателем, а это не так-то просто - литературоведу остаться читателем, не так-то многим удается [Бочаров. Слово... 46].

 

Последнее замечание, между прочим, в какой-то мере объясняет, почему проблематика чтения и читателя занимает такое видное место не только в современной филологии, но и в современной философии.

Если метод С. Бочарова - между литературой и наукой - как-то вообще заявляет о себе риторически, то разве что упорно повторяемым словом «чтение», причем, как мы видели, читатель-критик не противопоставляется «просто» читателю, но скорее сближается с ним в самом отличии от него.

Это последнее обстоятельство, как кажется, проливает свет на особое внимание, которое С. Бочаров уделял своеобразной литературной категории героя-читателя: таков в его прочтении Дон Кихот Сервантеса, но в особенности Макар Девушкин Достоевского, растроганный «Станционным смотрителем» Пушкина и не принявший «Шинель» Гоголя как «пашквиль» на себя. В этапной большой статье «Переход от Гоголя к Достоевскому» (1971), а через десятилетия в исследовании «Холод, стыд и свобода. История литературы sub specie Священной истории» (1995) Бочаров настаивал на том, что «литературный эпизод» в «Бедных людях» и поныне не вполне прочитан:

 

...прочтение этого эпизода можно уподобить расщеплению ядра с высвобождением неподозревавшейся смысловой энергии [Бочаров. Филологические... 201-202].

 

В нулевые годы, обходительно полемизируя с новыми, до странности примитивными прочтениями «Записок из подполья» Достоевского (чье происхождение из того же «литературного эпизода» он остро ощущал), С. Г. деликатно недоумевал, что этот текст-уникум, предвосхитивший фундаментальные сдвиги в европейской литературе ХХ века, - почему мы его не умеем читать? [Бочаров. Генетическая... 128]

В постсоветские времена, когда «языки развязались в разные стороны» (как сказано в маленьком незабываемом «юбилейном» тексте С. Г. 2003 года «В марте 53-го»), слово «чтение» стало в публикациях С. Г. почти слоганом, и у него самого явилась (как он выразился еще в 1980-е годы в статье о своем покойном друге Л. Шубине [Бочаров. Дело... 6]) потребность возможно крепче обосновать способ работы. «О чтении Пушкина» - название статьи в «Новом мире» [Бочаров 1994], а в юбилейной статье о Бахтине (1995) читательская этика самоограничения не без вызова подчеркнута: «Я - читатель Бахтина, и есть у меня в его сочинениях любимые места» [Бочаров 1999: 511].

Бахтин, конечно, особый случай; и то, что сделал для него его читатель С. Бочаров - и как душеприказчик, и как автор бесценного мемуарного текста «Об одном разговоре и вокруг него» (1992), и как издатель и комментатор бахтинского Собрания сочинений (1996-2012), - когда-нибудь, возможно, удостоится большего внимания, чем в наступившие теперь времена, дожив до которых С. Г., с понятным в устах всякого пишущего человека эмоциональным преувеличением, ронял в разговорах: «Никто никого не читает...»

Во всяком случае, бочаровское «я - читатель» заключает в себе примерно такое же продуктивное самоограничение и, так сказать, снижение с лазейкой, полемически направленное против заявившего о себе в 1990-е годы у нас и на Западе бахтинского масскульта, как и реакция в Дневнике М. Пришвина 1920-х годов против тогдашнего «материалистического» идеализма и глобализма официальной революционной современности, одержимой пожирающей бытие утопией нового человека и нового мира: «Я - обыватель! я обыватель!..»

Ни в чем, кажется, бочаровское искусство чтения не проявляется так ярко и поучительно, как в обращении С. Г. с цитатами. Филологи часто работают не столько с текстами, сколько с цитатами из текстов, как если бы цитата говорила сама за себя, а нахождение и сопоставление различных цитат сами собой допускали широкие, сиречь научные, обобщения. Исследования С. Бочарова переполнены академически строго закавыченной чужой речью, цитатами (иногда такими интересными, что хочется посмотреть в сноску - откуда это?); но С. Г. обладал особым, довольно редким искусством размыкания, разобособления цитат: он их как бы раскавычивал своим аналитическим, мыслящим чтением; цитата у него словно оживает, а точнее, становится по-новому говорящей уже не «в тексте», даже не в «контексте», но в затекстуальном горизонте современного исследователя и его современных читателей.

Метод раскавычивания-размыкания смысла цитируемой чужой речи в постсоветские десятилетия позволил С. Бочарову разомкнуть и раздвинуть «литературоведческие» границы изначального принципа - прямо через текст держать традицию, - не изменяя принципу, но по-новому осознав и преобразовав свое дело чтения в качестве, по его собственной формуле, филологии сквозь (нашу) историю.

Жанр речи

Важно понять, что это преобразование было не только и не просто новым, на седьмом десятке лет начавшимся этапом творчества, казалось бы, давно состоявшегося, признанного, уважаемого литературоведа, - новое решение старой задачи было ответом на вызовы по-достоевски «вдруг» разверзшейся современности на новом для С. Бочарова (уже третьем) «перепаде эпох».

В еще памятной всем исторической ситуации, как вспоминал С. Г., тех самых 90-х, когда языки окончательно развязались и разбежались в разные стороны, С. Бочарову (как многим) пришлось в какой-то мере по-новому выстраивать свои отношения с современностью - отношения, как и в советские времена, не политические и не идеологические, а внутренние, профессиональные. Для того чтобы после 1991 года по-прежнему «держать традицию», мало было расширить и углубить предметную сферу разговора за счет прежде почти немыслимых прочтений историософских идей К. Леонтьева, Тютчева, русской эмиграции. С. Бочаров теперь как-то острее, чем прежде, осознал себя не столько «литературоведом», сколько «филологом» и, шире, критиком-литератором со своим особым искусством чтения. («Литературовед - что в этом такого уж хорошего?» - сухо и твердо, но необидно «срезал» он меня, когда на его 70-летии, отмечавшемся в ИМЛИ в мае 1999 года, я было поднял тост за «замечательного литературоведа».) В новой ситуации по-новому встал вопрос о жанре речи.

Упрек одного из продвинутых постсоветских критиков в адрес традиционного литературоведения: мол, «просто дискурс не тот» (то есть не в ногу со временем) [Бочаров 1999: 11] - упрек, извлеченный С. Бочаровым из газетной рецензии и ставший, благодаря его прочтению, едва ли не символом постсовременного неолиберального постфутуризма и постформализма в гуманитарных науках, - этот выпад явно задел С. Г. за живое. Ведь в реальной жизни самая заразительная и опасная ложь - та, что в своей неправде и несправедливости все же содержит какой-то момент или элемент истины. В данном случае этот элемент - «дискурс», то есть способ аргументативно-речевой коммуникации с реальной или воображаемой аудиторией своей современности.

Именно потому, что «держать традицию» всегда означало для С. Бочарова мыслить любой исторический феномен (в жизни, в искусстве, в науке) по ту сторону односторонностей-крайностей - по ту сторону, на языке О. Мандельштама 1920-х годов, «будущников» и «пассеистов», - вызовы новой современности требовали не просто приспособления к современности, но отвечающего участия в ней, новой реализации пожизненной «задачи» (в духе мандельштамовского же: «...я тоже современник...»).

Для бочаровской «филологии сквозь историю», в сущности, любая современность - это, поэтически выражаясь, «тысячелетье на дворе», то есть не «вечность», но со-временность в самих различиях-разрывах прошлого и незавершенного настоящего.

Понимающее прочтение

В новом общественно-политическом и научно-гуманитарном климате возникли и новые возможности отвечать на вызовы современности. Тогда, в 1990-е (в отличие от наступившей уже в нулевые годы ситуации «конца разговора» эпох и веков Нового времени [Махлин]), стала возможной и насущной публичная полемика по профессиональным и принципиальным вопросам. Общие вопросы возвращали ставшую уже традиционной проблематику «чтения» к старым, как С. Г. теперь выражался, филологическим сюжетам. Современность придавала этим «сюжетам» новые исторические и теоретические измерения. Остановимся здесь на одном таком сюжете.

В цитировавшемся предисловии к книге «Сюжеты русской литературы» С. Г. полемически противопоставил ставшему модным термину «интерпретация» почти повседневное слово «понимание»:

 

Сейчас остра проблема интерпретации. Понимание и интерпретация - не то же самое. Интерпретация есть самоутверждающееся понимание, имеющее тенденцию в своем самоутверждении более или менее пренебрегать (оставляя его как бы позади себя) предметом понимания [Бочаров 1999: 11].

 

Парадокс истории понятия «интерпретация»: как известно, в результате переложения древнегреческого слова «герменевтика» на латынь («интерпретация»), а через тысячелетия под воздействием нового опыта современности - в XIX веке выросла классическая, а в ХХ веке современная теория истолкования и «понимания» - герменевтика, подчиненная практической задаче «правильно понять речь другого» (Ф. Шлейермахер), или, по-бахтински, «чужую речь». И вот в канун нового столетия и тысячелетия, в постсоветско-посттоталитарной социокультурной ситуации традиционное понятие интерпретации приобрело едва ли не обратный (пейоративный) смысл, сделавшись повсеместно как бы охранной грамотой «самоутверждения», подменяющего «предмет понимания».

Чтение, как его всегда понимал С. Бочаров, предохраняет «понимание» от двух зол, о которых еще в звездный час структурализма и первых полетов в космос писал С. Аверинцев в своей «Похвале филологии» [Аверинцев 1969], а именно - от произвольного, в духе сциентистского теоретизма, «наложения» обобщений на еще по-настоящему не пройденный, не прочитанный текст (и жизненный мир) - с одной стороны; и от «панибратской», тоже насильственной, душевности или духовности в обращении с текстом - с другой стороны. В большом контексте современной гуманитарной эпистемологии оба этих методологических «зла» в подходе к тексту понимаются как рудименты-осколки уже в позапрошлом веке отжившей свое, но очень живучей за пределами науки душеспасительной идеалистической метафизики. Только в одних случаях это сегодня - идеализм «научный», а в других - идеализм «духовный», и обе этих традиции-инерции постметафизики конца Нового времени, как всегда и везде в социальной истории, нуждаются в своем враге-двойнике для собственного самоутверждения. (Вспомним в этой связи знаменитый образ С. Аверинцева о «двух руках дьявола».)

В статье «От имени Достоевского» из упомянутой книги 1999 года С. Г. с несвойственной ему резкостью полемизировал с самопровозглашенной в постсоветском постлитературоведении «религиозной филологией». Для С. Бочарова явным образом «пассеисты» никак не лучше «будущников»: последние сбрасывают прошлое с пресловутого корабля современности, часто не осознавая или скрывая свою связь с прошлым, а первые, тоже произвольно и паразитарно, спекулируют на инерциях традиций, чутко улавливая при этом, от имени авторитетов, новые официальные веяния и симулякры современности.

В цитированном «Слове лауреата» на присуждении ему Солженицынской премии С. Бочаров так вспомнил и прокомментировал знаменитое энциклопедическое определение филологии как «службы понимания» [Аверинцев 1972: 976] в контексте так называемой эпохи застоя 1970-1980-х годов, когда в филологии как раз застоя не было:

 

Это было, собственно, слово о том, что на более специальном языке называется герменевтикой: понимающее прочтение как главное в нашем деле [Бочаров. Слово... 48].

Филология сквозь (нашу) историю

Поздние прочтения С. Г., пожалуй, еще поразительней, чем изданные в советское время книги «Поэтика Пушкина» [Бочаров 1974] и «О художественных мирах» [Бочаров 1985]. Не «дискурс» С. Бочарова стал таким уж другим - на новом перепаде-переломе эпох прошлое, казалось окончательно ушедшее в историческое небытие и с энтузиазмом риторически похороненное (как это уже было в 1917 году), «вдруг» стало сближаться с современностью по известной логике «возвращения вытесненного», и в этой новой ситуации - по ту сторону бинарной оппозиции «будущников» и «пассеистов», по ту сторону старого «спора древних и новых» - по-новому стали открываться исконные возможности держать традицию - возможности «филологии сквозь (нашу) историю», как теперь называл С. Бочаров свое дело чтения.

Неизменным остался принцип «прямо через текст», пусть даже теперь речь шла о таких «сюжетах», как русская история, русская революция и их парадоксальное отношение к «Европе» в мышлении Чаадаева, Пушкина, Тютчева, Федотова и других. Но главным предметом интересов С. Г. по-прежнему оставалась русская литература. И здесь, в конце пути, он сделал еще одно, в своем роде глобальное усилие.

Уже в авторском предисловии к книге «О художественных мирах» читаем:

 

Авторские миры художников - сообщающиеся миры, их тайными и явными перекличками, их «диалогом» творится живая картина нашей литературы [Бочаров 1985: 4].

 

На еще одном, уже четвертом для него, перепаде эпох, в 2010-е годы, в новом, в сущности, прочтении - через Пушкина и русскую революцию - романа И. Гончарова «Обрыв» [Бочаров и др.] и особенно в большом исследовании «О кровеносной системе литературы и ее генетической памяти», первоначально напечатанном в сборнике РГГУ «Вопросы чтения» [Бочаров. О кровеносной...], исходный методический принцип - «прямо через текст» - переносится на историю русской литературы Нового времени в целом и задается как новый филологический подход к художественному воображению (мышлению), к авторским мирам художников как сообщающимся в историческом времени мирам.

Тем самым по-новому ставится старый вопрос о «человеческом единстве» как дифференцированном единстве. Опираясь на идею «литературных припоминаний» А. Бема, отчасти на К. Г. Юнга и Л. Выготского, С. Бочаров стремится вскрыть и проанализировать глубинные, чаще «засознательные» переклички мотивов русских писателей и поэтов от Пушкина до Пастернака. «Генетическая память литературы», как ее понимает поздний Бочаров, - это и вправду попытка, как когда-то у Кьеркегора, «прочитать еще раз в одиночестве и возможно более внутренним способом оригинальный текст» - русской литературной традиции как именно «органической» традиции.

Такой подход не противостоит, но все же дистанцируется от двух больших историко-литературных проектов двух предшествующих столетий - исторической поэтики и сравнительного литературоведения. Обе эти великие литературоведческие традиции, по мнению С. Г., не выходят за пределы «позитивизма», то есть не могут подойти к такому измерению историчности литературы, в котором авторские миры художников, вполне самостоятельные, не довлеют себе, перекликаются, а значит, сообщаются в человеческом единстве русской и европейской истории.

Здесь не место оценивать намеченный С. Г. подход с точки зрения теории: это могло бы быть темой интересной дискуссии. В нашем контексте важнее другое, а именно: бочаровское искусство улавливать «странные сближенья» и «голосов перекличку» в духовно-историческом теле русской литературной классики, способность прямо через текст приоткрывать абсолютный событийно-исторический «затекст» всех текстов в позитивно-безысходном герменевтическом круге традиций.

 

* * *

В деле чтения Сергея Георгиевича Бочарова неумолимое время поставило биографическую завершающую точку. Но люди, литература, наука живут и благодаря, и вопреки своему времени. Задача благодарных читателей С. Г., как представляется, - способствовать, насколько это еще возможно, тому, чтобы его пожизненная задача и осуществленные им прочтения литературной классики и русской мысли не остались, как сейчас модно говорить, «самодостаточными», а, напротив, снова и по-новому вошли в горизонт гуманитарно-филологического сообщества, которое не политически, не идеологически, но профессионально живо сознанием и задачей «человеческого единства».

 

 

Литература

Аверинцев С. Похвала филологии // Юность. 1969. № 12. С. 98-102.

Аверинцев С. Филология // Краткая литературная энциклопедия. В 9 тт. Т. 7. М.: Советская энциклопедия, 1972. Стб. 973-979.

Бак Д. П. Литературовидение Сергея Бочарова // Похвала филологии: Литературная премия Александра Солженицына (1998-2007). М.: Русский путь, 2007. С. 35-41.

Бем А. Л. Достоевский - гениальный читатель (1931) // Бем А. Л. Исследования. Письма о литературе. М.: Языки славянских культур, 2001. С. 35-57.

Бочаров С. Г. Поэтика Пушкина. Очерки. М.: Наука, 1974.

Бочаров С. Г. О художественных мирах. М.: Советская Россия, 1985.

Бочаров С. Дело жизни автора этой книги // Шубин Л. Поиски смысла отдельного и общего существования. М.: Советский писатель, 1987. С. 3-14.

Бочаров С. Роман Л. Толстого «Война и мир». 4-е изд. М.: Художественная литература, 1987.

Бочаров С. О чтении Пушкина // Новый мир. 1994. № 6. С. 238-245.

Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. М.: Языки русской культуры, 1999.

Бочаров С. Лирика ума, или Пятое измерение после четвертой прозы // Новый мир. 2002. № 11. С. 174-178.

Бочаров С. Слово лауреата // Похвала филологии... С. 43-49.

Бочаров С. Г. Филологические сюжеты. М.: Языки славянских культур, 2007.

Бочаров С. Памяти Георгия Дмитриевича Гачева // Прогулки с Андреем Синявским: Вторые международные историко-литературные чтения, посвященные жизни и творчеству Андрея Синявского (Абрама Терца). М.: Центр книги Рудомино, 2011. С. 157-161.

Бочаров С. Генетическая память литературы. М.: РГГУ, 2012.

Бочаров С. О кровеносной системе литературы и ее генетической памяти // Вопросы чтения: Сб. ст. в честь Ирины Бенционовны Роднянской. М.: РГГУ, 2012. С. 55-94.

Бочаров С. Синяя птица Александра Чудакова // Александр Павлович Чудаков. Сборник памяти. М.: Знак, 2013. С. 322-331.

Бочаров С. Вещество существования: Филологические этюды. М.: Русский мiр, 2014.

Бочаров С., Сухих И., Немзер А. Настоящий Гончаров // Знамя. 2012. № 10. URL: magazines.russ.ru/znamia/2012/10/b11.html.

Винокур Г. О. Введение в изучение филологических наук. М.: Лабиринт, 2000.

Гадамер Г.-Г. Философия и герменевтика (1976) / Перевод с нем. А. В. Михайлова // Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Искусство, 1991. С. 9-15.

Кьеркегор С. Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» (1844) / Перевод с дат. Н. Исаевой. СПб.: СПбГУ, 2006.

Махлин В. Л. Конец разговора (к герменевтике современности) // Гуманитарное знание и вызовы времени / Под ред. С. Я. Левит. М., СПб.: Университетская книга, 2014. С. 125-143.

Тынянов Ю. Н. Автобиография (1939) // Тынянов - писатель и ученый: Воспоминания. Размышления. Встречи. М.: Молодая гвардия, 1966. С. 9-20.

 

Bibliography

Averintsev S. Pokhvala filologii [Praise to Philology] // Yunost’. 1969. Issue 12. P. 98-102.

Averintsev S. Filologiya [Philology] // Kratkaya literaturnaya entsiklopediya [Brief Literary Encyclopaedia]. In 9 vols. Vol. 7. Moscow: Sovetskaya entsiklopediya, 1972. Columns 973-979.

Bak D. P. Literaturovidenie Sergeya Bocharova [Sergey Bocharov’s Vision of Literature] // Pokhvala filologii: Literaturnaya premiya Alexandra Solzhenitsyna [Praise to Philology: Alexander Solzhenitsyn Literary Award] (1998-2007). Moscow: Russkiy put’, 2007. P. 35-41.

Bem A. L. Dostoevsky - genialniy chitatel [Dostoevsky as a Genius Reader] (1931) // Bem A. L. Issledovaniya. Pis’ma o literature [Studies. Letters on Literature]. Moscow: Yazyki slavyanskikh kultur, 2001. P. 35-57.

Bocharov S. G. Poetika Pushkina. Ocherki [Pushkin’s Poetics. Sketches]. Moscow: Nauka, 1974.

Bocharov S. G. O khudozhestvennykh mirakh [On Aesthetic Worlds]. Moscow: Sovetskaya Rossiya, 1985.

Bocharov S. Delo zhizni avtora etoy knigi [Lifelong Work of the Author of This Book] // Shubin L. Poiski smysla otdelnogo i obshchego sushchestvovaniya [Searching for the Purpose of Individual and Common Existence]. Moscow: Sovetskiy pisatel, 1987. P. 3-14.

Bocharov S. Roman L. TolstogoVoyna i mir’ [L. Tolstoy’s Novel War and Peace]. 4th ed. Moscow: Khudozhestvennaya literatura, 1987.

Bocharov S. O chtenii Pushkina [On Reading Pushkin] // Noviy mir. 1994. Issue 6. P. 238-245.

Bocharov S. G. Syuzhety russkoy literatury [The Plots of Russian Literature]. Moscow: Yazyki russkoy kultury, 1999.

Bocharov S. Lirika uma, ili Pyatoe izmerenie posle chetvertoy prozy [Lyrics of the Mind, or the Fifth Dimension after the Fourth Prose] // Noviy mir. 2002. Issue 11. P. 174-178.

Bocharov S. G. Filologicheskie syuzhety [Philological Plots]. Moscow: Yazyki slavyanskikh kultur, 2007.

Bocharov S. Slovo laureata [The Award Winner’s Speech] // Pokhvala filologii... [Praise to Philology...] P. 43-49.

Bocharov S. Pamyati Georgiya Dmitrievicha Gacheva [In Memory of Georgy Dmitrievich Gachev] // Progulki s Andreem Sinyavskim [Walks with Andrey Sinyavsky]: Second International Historical and Literary Readings Dedicated to Andrey Sinyavsky’s (Abram Terts) Life and Works. Moscow: Tsentr knigi Rudomino, 2011. P. 157-161.

Bocharov S. Geneticheskaya pamyatliteratury [Genetic Memory of Literature]. Moscow: RGGU, 2012.

Bocharov S. O krovenosnoy sisteme literatury i ee geneticheskoy pamyati [On Literature’s Blood Vascular System and Its Genetic Memory] // Voprosy chteniya [Reading Issues]: Collected articles in honour of Irina Bentsionovna Rodnyanskaya. Moscow: RGGU, 2012. P. 55-94.

Bocharov S. Sinyaya ptitsa Aleksandra Chudakova [Alexander Chudakov’s Blue Bird] // Alexander Pavlovich Chudakov. Sbornic pamyati [Collected papers in his memory]. Moscow: Znak, 2013. P. 322-331.

Bocharov S. Veshchestvo sushchestvovaniya: Filologicheskie etyudy [Substance of Existence: Philological Essays]. Moscow: Russkiy mir, 2014.

Bocharov S., Sukhikh I., Nemzer A. Nastoyashchiy Goncharov [The Real Goncharov] // Znamya. 2012. Issue 10. URL: magazines.russ.ru/ znamia/2012/10/b11.html.

Gadamer H.-G. Filosofiya i germenevtika [Philosophy and Hermeneutics] (1976) / Translated from German by A. V. Mikhailov // Gadamer H.-G. Aktualnostprekrasnogo [The Relevance of the Beautiful]. Moscow: Iskusstvo, 1991. P. 9-15.

Kierkegaard S. Zaklyuchitelnoe nenauchnoe posleslovie k ‘Filosofskim krokham’ [Final Non-Scholarly Afterword to Philosophical Crumbs] (1844) / Translated from Danish by N. Isaeva. St. Petersburg: SPbGU, 2006.

Makhlin V. L. Konets razgovora (k germenevtike sovremennosti) [The End of Talk (To the Modernity Hermeneutics)] // Gumanitarnoe znanie i vyzovy vremeni [The Humanities and Time Challenges] / Ed. S. Y. Levit. Moscow, St. Petersburg: Universitetskaya kniga, 2014. P. 125-143.

Tynyanov Y. N. Avtobiografiya [Autobiography] (1939) // Tynyanov - pisatel i ucheniy: Vospominaniya. Razmyshleniya. Vstrechi [Tynyanov, Writer and Scholar: Reminiscences. Contemplations. Encounters]. Moscow: Molodaya gvardiya, 1966. P. 9-20.

Vinokur G. O. Vvedenie v izuchenie filologicheskikh nauk [Introduction into Philological Studies]. Moscow: Labirint, 2000.

 

 

Версия для печати