Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2017, 5

Русская революция в мемуарах и письмах О. Фрейденберг

Политический дискурс

 

Аннотация. В предисловии к комментированной публикации фрагментов мемуаров О. Фрейденберг о русской революции цитируются письма мемуариста, синхронные событиям 1917-1918 годов. Сопоставление этих текстов дает картину восприятия и осмысления Февраля и Октября выдающимся ученым, кузиной и корреспондентом Бориса Пастернака.

Ключевые слова: О. Фрейденберг, Б. Пастернак, русская революция, мемуары, письма 1917 года, свидетельства современника революции.

 

Нина Владимировна БРАГИНСКАЯ, российский историк культуры, антиковед, переводчик и комментатор греческих и латинских авторов (Аристотель, Плутарх, Тит Ливий, Маккавейские книги и др.), доктор исторических наук с 1992 года, профессор кафедры классической филологии ИВКА РГГУ. Член редколлегии журнала «Arbor mundi - Мировое древо», «Индоевропейское языкознание и классическая филология», редсовета журнала «Аристей». Сфера научных интересов - античность: филология, история, философия, мифология, искусство, театр античного мира; история отечественного антиковедения. Email: 1satissuperque@gmail.com.

Наталья Юрьевна КОСТЕНКО, историк-архивист, научный сотрудник Института высших гуманитарных исследований им. Е. М. Мелетинского РГГУ. Сфера научных интересов - история отечественного антиковедения, наследие О. Фрейденберг, библиография. Редактор-библиограф в «Четырех Книгах Маккавеев» (2014), составитель библиографий научных работ Н. Брагинской в книге «Классика... и не только: Нине Владимировне Брагинской» (2010), П. Гринцера в «Избранных произведениях» П. Гринцера (2013) и др., а также автор ряда работ по указанной проблематике. Email: n.kostenko71@mail.ru.

 

 

Ольга Михайловна Фрейденберг (1890-1955) известна как литературовед, теоретик мифа, автор «Поэтики сюжета и жанра», изъятой после издания в 1936 году из продажи, и большого числа не опубликованных при жизни научных трудов, получивших признание после смерти автора. Ее книги вошли в программы университетов, а переписка с двоюродным братом Борисом Пастернаком, охватывающая всю взрослую жизнь корреспондентов, переведена на множество языков[1].

В какой-то мере в научных трудах и, несомненно, в письмах к брату О. Фрейденберг обнаружила заметный литературный дар. Читателю могут быть известны образцы не только ее эпистолярной, но и мемуарной прозы. Во второй половине жизни Фрейденберг написала добрых четыре тома воспоминаний (34 тетради разного объема), фрагменты которых публиковались сначала в «тамиздате», а с 1990-х и на родине[2]. В издания переписки с Пастернаком также вошли в качестве комментария и заполнения лакун мемуарные фрагменты.

Описываются в воспоминаниях и впечатления революционного года, которые мы здесь публикуем. Фрейденберг цитирует в них письмо подруге, написанное непосредственно во время событий. Не так давно письма Фрейденберг к Марку Семеновичу Лившицу, другу ее юности, любезно передала в архив О. Фрейденберг его дочь Ирина. Этот обширный эпистолярий - примерно с 1911 по 1922 год - включает и письма 1917 года, посланные на фронт (Лившиц был военным хирургом)[3]. У нас есть тем самым возможность сравнить тексты, современные событиям, с воспоминаниями, написанными спустя 22-23 года, и с оценкой революции в тех же воспоминаниях, отделенных от первых тетрадей еще 10 или 11 годами. Итак, три точки на хронологической оси, в которых современник тех знаменательных событий их описывает и оценивает: 1917, 1939-1940, 1947-1948.

Германская война застала Фрейденберг в Швеции; преодолевая большие препятствия, она воротилась в Петербург и с октября 1914 года стала работать сестрой милосердия сначала в лазарете, организованном при частной гимназии, где сестрами были выпускницы и ее одноклассницы. Никакого медицинского образования, даже самого начального, она не имела, навыков перевязывать раненых у нее не было, и она не стремилась, как, например, царевны, быть хирургической сестрой. Ее обязанности были скорее в области социальной и культурной работы среди раненых. Видимо, деревенские мужики очень нуждались в столице в подобной опеке, они ходили с Фрейденберг и в церковь, и в театр, делали совместные фотографии и - что самое удивительное - десятилетия спустя бывшие солдаты писали «барышне Ольге Михайловне» на Грибоедовский канал письма о своей горькой деревенской жизни, бедности, бедствиях, вдовстве. Она легко общалась с людьми иных классов, а георгиевский кавалер Ермолай Калистратович Береснев, как показывают его фотокарточки, мужик свирепого облика с закрученными усами, вызывал ее уважение демократической гордыней, которой и сама она чужда не была.

Она была свободомыслящим человеком. То, что было для других вековой традицией, для Фрейденберг - личным поступком. Она ходила с солдатами в церковь, стояла на службе, хотя крещена не была, напротив, в свое время восстала против намерения своего обожаемого отца крестить всю семью ради доступа к образованию и снятия многих других ограничений. Это казалось ей унизительным, несмотря на то что от иудаизма и иудейской традиции на практике отошли уже ее родители. Уроки Закона Божьего в гимназии она посещала добровольно, обязана не была, слушала богословские лекции Рубена Орбели. Ее мысли и высказывания о Боге ни в какие догматы не укладывались, она имела собственные представления о божественном. В вере и в политике, как ни разнятся эти сферы, она оставалась привержена тому, что при советском режиме назовут «абстрактным гуманизмом», тому, что она сама с оглядкой уже на советскую фразеологию, назовет суждением «по-обывательски»: она не хотела видеть «величия крупной эпохи», если за нее заплачено миллионами жизней.

В 1917 году Фрейденберг не была еще ни ученым, ни тем более университетским профессором, а была она барышней, окончившей только гимназию, несколько лет путешествовавшей по Европе, изучая языки, и жившей в родительском доме. Она не имела профессии; после окончания гимназии работала время от времени домашней учительницей, но не могла выносить отношения к себе как к прислуге. Потом - фальцовщицей в типографии отца, но для физической работы была слаба здоровьем. У нее не было семейных обязанностей, гимназия была уже далеко, а в Петроградский университет она поступит - сначала вольнослушателем - осенью 1917 года.

Фрейденберг была человеком Февраля и человеком Петербурга. События между революциями, как, впрочем, и до и после, шли с огромной скоростью. Февраль дал упоение свободой, ощущение гигантского стихийного движения: «Огромное царство - степи, леса и горы - все устремлялось к перевороту». Эти слова напоминают о том, как писал о революционных событиях Борис Пастернак и в стихах лета 1917 года, и позже, вспоминая это лето, уже после смерти сестры: «...вместе с людьми митинговали и ораторствовали дороги, деревья и звезды. Воздух из конца в конец был охвачен горячим тысячеверстным вдохновением» [Пастернак: 532].

Конечно, «барышня» увлекалась Керенским, слухами о Вырубовой и Сухомлинове, мучительно переживала поражения русской армии и чувствовала вместе с ранеными и священниками расползание России. А Марк Лившиц просил ее писать ему в действующую армию о том, что происходит в столице. Она же стремилась встать над фактами и понять содержание происходящего: «События летят, события духа же предваряют все, что еще вероятно <...> ведь не только в уровень нужно было быть со всеми событиями, но и сохранять ту дистанцию, которой отделяются внутренние события от реальных» (8 апреля 1917)[4]. Она видит угрозу равно в военном противнике и в Советах рабочих и солдатских депутатов, создающих двоевластие. Армия, по ее мнению, за войну до конца, ведь она сама постоянно общается с военными! Ограниченность этого опыта вскоре показал развал фронта.

Это было время постоянных диспутов, говорящей России. Молодая женщина не принимает чью-то позицию и не скачет с одной на другую, вместо этого она постигает ограниченность «партийного ума»: «Ведь ум партийного человека - это катушка ниток, и ее разматывают до деревяшки; и вот это чувство, когда Вы видите голое дерево катушки, страшнее всего. Ограниченность нашего ума мы декорируем; мы до конца никогда не обнажаем его; у партийного же человека он весь мобилизован, использован, проэксплуатирован - и нам тошно от такой мелочности и бережливости» (8 апреля 1917 года).

Пытаясь предвидеть будущее, она обнаруживает лишь два типа прозорливости: одни обладают близорукой приметливостью в том, что окружает, и настроены пессимистично. Другие измеряют сегодняшний день историей. Ее собственное понимание истории экзистенциально: «Я лично, как индивидуалистка и в то же время как верующая в космос, рассматриваю события с точки зрения чистой человечности. И я вижу кучку людей чистых, людей дорогих и святых, апостолов каких-то; я вижу людей, живущих внутренним миром и для которых идея добра - звезда; людей, которых поглотит алчная масса, стадо, толпа, народ. Не народ - простолюдины, плебс, а народ - публика, народонаселение» (8 апреля 1917 года). В первые дни Февральской революции «публики» не было, но жизнь наладилась, и «широкая публика» появилась и заполнила все собою. Фрейденберг пишет другу о трагичной обреченности личности и о непреходящем смысле идеи добра: «Как двигательна она и блаженно-слепа». Она заставляет героя «спасать людскую массу и обрекать себя на пожирание».

Гуманизм не был у Фрейденберг только фразой. Свои подвиги на поприще защиты раненых и беспомощных людей Фрейденберг описывает с долей иронии и в мемуарах, и в современных событиям письмах к другу, но подробностей в письмах больше и впечатление сильней:

 

В больницах я увидела солдат, раненных в революцию, и возмутилась тому, как их забросили и оставили в клоповниках. В негодовании я отправилась в Государственную> Думу громить совет солдатских и рабочих депутатов <...> Говорила с главарями финансовой комиссии, исполнительного комитета (самые заядлые большевики) и похоронной комиссии. Я им указывала на то, что они дискредитируют революцию, что мертвых хоронили с почестями и помпой, а тех, кто не догадался умереть, забросили etc. Меня слушали с великим позором, не знали, как и ублажить. Я их засыпала аргументами эс-дековского стиля... Я написала (обращение к совету. - Н. Б.) подпрыгивающим слогом, призывая к человечеству, достоинству великой революции, и указала, что совет рабочих> и солдатских депутатов пробуждает в душе раненых жертв революции «трагическую зависть к мертвым» (8 апреля 1917 года).

 

Лившицу Фрейденберг сообщает о письменном обращении к Cовету, которое на другой день кто-то должен прочесть от ее имени, а в мемуарах ее выталкивают на трибуну к морю солдатских шинелей. Что было на самом деле? Отличия в рассказе из письма и воспоминаний можно понимать по-разному, в том числе и объяснять ложной памятью. Но есть и более важные вещи. Судя по письмам, Фрейденберг отличала большевиков от меньшевиков, знала, кто наиболее «заядлые», считала, что способна говорить на языке эсдеков, понимала, чем Чхеидзе отличается от Веры Фигнер, то есть имела какой-то политический кругозор, позволивший ей сразу понять характер Октябрьской революции. Однако в мемуарах она склонна подавать себя как существо полностью чуждое каких-либо представлений о политической борьбе, партиях и вождях. И в этом случае мы можем предполагать как работу «над образом», то есть над собственным автопортретом (прежде всего портретом «абстрактного» гуманиста), так и аберрацию памяти или возникшую постфактум брезгливость.

Отношение к октябрьским событиям и русской революции Фрейденберг описала в мемуарах достаточно ясно и определенно, а если вспомнить, что последний фрагмент, который мы ниже процитируем, писался в 1948-1949 годах, то его предназначенность не для печати, а для истории делается очевидной. Можем ли мы узнать, как воспринимала Фрейденберг эти события, находясь на улицах Петрограда в ту осень? Да, и тут снова помогут письма к Марку Семеновичу. 22 февраля 1918-го, уже будучи студенткой университета, когда снова шло наступление немцев, Фрейденберг пишет о гибели надежд Февральской революции, об открывшейся ей страшной перспективе:

 

Похороны России были прошлой зимой и летом, и даже в октябре это была боль поминок. После страшного крушения мечты о России, после чудовищного кривого зеркала, в которое опрокинулись самые дорогие идеи, - да, что после этого и в сравнении с этим - жалкий нынешний финал? Я уверяю Вас, что порабощение немцами России менее трагично, чем сама Россия и без немцев. Ее лицо оказалось ужасно. Действительно ли сейчас происходит коллизия страстей и идей? Встаньте на маленькое возвышение, и Вы увидите, как мал и ничтожен масштаб даже сегодняшних русских несчастий.

 

В предисловии к недавней публикации писем О. Фрейденберг родным в Германию Л. Флейшман, сравнивая отношение к большевистскому перевороту родственных семейств Пастернаков и Фрейденбергов, сделал вывод о том, что «вплоть до начала тридцатых годов солидаризация с идеалами Октябрьской революции, как они воплощались в советской реальности, была у Фрейденбергов, и особенно у Ольги Михайловны, гораздо более безусловной и безоговорочной, или, пользуясь ее словом, “героической”, чем у Пастернаков» [Из семейной... 8]. Сведений о том, как относились к революции Розалия Исидоровна и Анна Осиповна, привести затруднительно. Леонид Осипович Пастернак был выпущен за границу и, по одному свидетельству девятилетнего тогда мальчика, ругал в Германии Совдепию. Никаких следов поддержки революции Фрейденбергом-отцом нет вовсе. По свидетельствам дочери, он считал происходящее гибелью России и тяжко страдал от развала империи. Л. Флейшман приводит в доказательство азартно-романтического отношения к революции в семье Фрейденбергов ретроспективное рассуждение Ольги о том, что показала ей революция как процесс резкого освобождения от пут традиции. Ее восхищало все новое, отсутствие сословий, скользящая неделя, покончившая (не навсегда, как мы знаем) с наследием халдеев, и, в целом, крах косных универсальных самообманов. Она, ученый, создающий новые смыслы, обогнавший свое время на многие десятилетия, как и многие герои русского авангарда, взошедшие на разломах традиции, считала, что ее новаторские штудии должны быть поняты «революцией». Это убеждение она разделяла с русским авангардом, которому отведено было для процветания не более десяти лет. Это были также годы становления научного мировоззрения Фрейденберг. Можно ли из этого сделать вывод о солидарности О. Фрейденберг с идеалами Октября в их советском воплощении, я предоставлю судить читателю в контексте публикуемых материалов и отрывков из писем.

Но что бы ни писала Фрейденберг о России и Сталине как осуществлении русской революции, в России было место, с которым Фрейденберг была связана узами верности и преданности. Это Петербург. Никогда - ни в письмах, ни в мемуарах - она не называет его Петроградом, а Ленинградом он стал для нее в блокаду. Осенью 1917 года, когда русские войска оставили Ригу и немцам был открыт путь на Петроград, началось бегство из города. Уезжали учреждения, десятками тысяч бежало население. В мемуарах Фрейденберг пишет об этом, но еще острее ее связь с городом слышна в письмах Лившицу:

 

Если нужно решить Петербург или Россия, нравственный позор плена или свободная жизнь в отечестве, то я выбрала бы Петербург с позором и горем. Разделить судьбу Петербурга и не покидать его - мне хочется больше, чем Россию; и я должна была сознаться в этом, несмотря на то, что сознаю все изуверство такого желания. Не знаю, что в конце концов возьмет верх, но я предпочла бы для своих родителей гибель на родном пепелище, чем старость на задворках России, бездомную и холодную старость. В конце концов, чаша жизни если еще и не испита мною, то только потому, что она ничем меня не прельщает; и я открыто смотрю в глаза пожарам, разбою, голоду и снарядам, готовая спокойно встретить любой эпилог полупрочитанной повести (26 августа 1917-го).

 

Это были не пустые слова. Все это Фрейденберг встретила в 1941 году в блокаду. Повинуясь приказу, она даже делала попытку уехать с университетским эшелоном, но все равно вернулась с какой-то пригородной станции, где поезд стоял и стоял, едва отойдя от Ленинграда. И прожила вместе с матерью годы голода и бомбежек, готовая расстаться с жизнью, но не с Петербургом, каналом, Казанским собором.

 

А Петербург царствен, как всегда. С него уже почти содрали порфиру и, пожалуй, никогда не оденут ее обратно, - но не в людских силах Гинденбурга или Чхеидзе изменить его величественную осеннюю омраченность... Россия до того несчастна, что нельзя ни говорить, ни думать ни о чем, кроме ее умирающей чести и красоты (26 августа 1917-го).

 

Когда после военной победы и одоления нечеловеческих тягот и страданий осажденного города гнет сталинщины станет еще тяжелее, Фрейденберг еще раз напишет о революции и России, полностью отчаявшись во всем, даже в трагическом уделе личности погибать за других. Враждебность человеку, его достоинству и самостоянию она усматривает в самой России, она усматривает это начало даже в великих русских писателях.

Не будем строги к тому, кто жил при Сталине, пережил блокаду и умер, оставив сундук, полный рукописей. Фрейденберг дорого заплатила за право на отчаяние:

 

Я ненавижу государство, власть, политику. Эпоха, в которой я живу, представляет собой гримировочную актеров. Никакого флэра на наших глазах нет. Мы-то хорошо знаем, что революции, режимы, народная воля творятся тайной полицией. С ее помощью можно опрокинуть любую политическую теорию. О Марксе хорошо сказал Гезиод в басне о соловье и ястребе: в когтях у хищника слабая птичка - «материал» для любого «перевоспитания». Нас усиленно сейчас пичкают, что есть два мира, буржуазии и пролетариев. Но это один мир, где бы он ни находился, в России или Америке.

Какая жизненная драма для тех, кто живет в России, да еще при Сталине, чья жизнь пришлась на время Николаев, Лениных, Троцких! Россия, в различных формах, всегда носила в себе одну мечту: растоптать человека. Это делала православная религия, литература, это вынашивали Толстой и Достоевский, славянофилы, царизм; русская революция была в этом отношении вполне национальна, а Сталин - осуществление. Не хартия вольностей нас влекла, а уничтожение индивидуума. Недаром кто-то сказал о русской революции (если не ошибаюсь), что она состоит из Бакунина и Пугачева. Сталин прибавил к идее государства, самой страшной, еще патриотизм, национализм и народность: самых хищных зверей в зверинце истории. «Великий Октябрь», начавшийся вопреки воле населения, обнаружил себя в режиме Сталина. [Фрейденберг. Пробег... Л. 3-3 об.].

 

Литература

Борис Пастернак. Переписка с Ольгой Фрейденберг / Под ред. и с коммент. Э. Моссмана. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1981.

Из семейной переписки Пастернаков. Письма О. М. и А. О. Фрейденберг к родным в Германии / Публ. Н. Костенко и Л. Флейшмана // Новое о Пастернаках: материалы Пастернаковской конференции 2015 года в Стэнфорде / Под ред. Лазаря Флейшмана. М.: Азбуковник, 2017. С. 6 -155.

Костенко Н. Ю. «Я не нуждаюсь ни в современниках, ни в историографах»: история архива Ольги Фрейденберг // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2017. № 4. С. 117-127.

Пастернак Б. Люди и положения [ранняя редакция] // Пастернак Б. Полн. cобр. соч. с прил. в 11 тт. Т. 3. М.: Слово, 2004. C. 531-534.

Пастернак Б. Л., Фрейденберг О. М. Пожизненная привязанность: переписка с О. М. Фрейденберг / Cост., вступл. и примеч. Е. В. и Е. Б. Пастернаков. М.: Арт-Флекс, 2000.

Фрейденберг О. М. Пробег жизни. Ч. 2. Венок из укропа. Тетрадь 4, гл. 8 // Hoover Institution Archives. Pasternak Family Papers. Box 155. Folder 5.

Фрейденберг О. М. Будет ли московский Нюрнберг? (из записок 1946-1948) / Публ. Ю. М. Каган // Синтаксис (Париж). 1986. № 16. С. 149-163.

Фрейденберг О. М. Осада человека / Публ. К. Невельского // Минувшее: исторический альманах. Вып. 3. Paris: Atheneum, 1987. С. 9-44.

Фрейденберг О. М. Университетские годы / Публ. и коммент. Н. В. Брагинской // Человек. 1991. Вып. 3. С. 145-156.

Четыре письма О. М. Фрейденберг / Публ., вступ. заметка и примеч. Н. Ю. Костенко // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2017. № 4. С. 141-151.

 

Bibliography

Boris Pasternak. Perepiska s Olgoy Freidenberg [Correspondence with Olga Freidenberg] / Ed. and comments by E. Mossman. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1981.

Chetyre pis’ma O. M. Freidenberg [Four Letters of O. M. Freidenberg] / Publ., foreword and comments by N. Y. Kostenko // Bulletin of Russian State University for the Humanities. History. Philology. Cultural Studies. Oriental Studies Series. 2017. Issue 4. 141-151.

Freidenberg O. M. Probeg zhizni. Ch. 2. Venok iz ukropa. Tetrad’ 4, glava 8 [In the Course of Life. Part 2. The Dill Garland. Copybook 4, ch. 8] // Hoover Institution Archives. Pasternak Family Papers. Box 155. Folder 4.

Freidenberg O. M. Budet li moskovskiy Nyurnberg? (iz zapisok 1946-1948) [Will There Be Moscow Nurenberg Trials? (from notes of 1946-1948)] / Publ. by Y. M. Kagan // Sintaksis (Paris). 1986. Issue 16. P. 149-163.

Freidenberg O. M. Osada cheloveka [Siege of a Man] / Publ. by K. Nevelsky // Minuvshee: istoricheskiy almanakh [The Bygone: a historical almanac]. Issue 3. Paris: Atheneum, 1987. P. 9-44.

Freidenberg O. M. Universitetskie gody [University Years] / Publ. and comments by N. V. Braginskaya // Chelovek. 1991. Issue 3. P. 145-156.

Iz semeynoy perepiski Pasternakov. Pis’ma O. M. i A. O. Freidenberg k rodnym v Germanii [From Family Correspondence of the Pasternaks. Letters of O. M. and A. O. Freidenberg to Their Relatives in Germany] / Publ. by N. Kostenko and L. Fleishman // Novoe o Pasternakakh: materialy Pasternakovskoy konferentsii 2015 goda v Stenforde [The New of the Pasternaks: Proceedings of the Pasternak Conference in Stanford in 2015] / Ed. Lazar Fleishman. Moscow: Azbukovnik, 2017. P. 6-155.

Kostenko N. Y. Ya ne nuzhdayusni v sovremennikah, ni v istoriografakh’: istoriya arhiva Olgi Freidenberg [‘I need neither contemporaries nor historiographers’: The History of Olga Freidenberg’s Archive] // Bulletin of Russian State University for the Humanities. History. Philology. Cultural Studies. Oriental Studies Series. 2017. Issue 4. P. 117-127.

Pasternak B. Lyudi i polozheniya rannyaya redaktsiya [People and Circumstances early version] // Complete works with attachment in 11 vols. Vol. 3. Moscow: Slovo, 2004. P. 531-534.

Pasternak B. L., Freidenberg O. M. Pozhiznennaya privyazannost’: perepiska s O. M. Freidenberg [Lifelong Affection: Correspondence with O. M. Freidenberg] / Prep., foreword and comments by E. V. and E. B. Pasternak. Moscow: Art-Fleks, 2000.

 

 

 

Версия для печати